Оливье стоял в холодильнике уже третий день. Я готовила его тридцать первого декабря с самого утра — резала колбасу мелкими кубиками, как любит Андрюша, добавляла побольше солёных огурцов, как просила невестка. Горошек открыла самый дорогой, в стеклянной банке. Всё должно было быть идеально.
Ёлку нарядила ещё двадцать восьмого. Достала из кладовки коробку с игрушками, протёрла каждый шарик. Некоторые ещё с советских времён — стеклянные, хрупкие, с облупившейся краской. Андрюша в детстве обожал вешать их на ёлку, особенно деда Мороза в красной шубе. Этого деда Мороза я повесила на самое видное место, чтобы внуки сразу заметили.
Внуков я не видела с прошлого лета. Пашке уже восемь, Машеньке пять. Растут так быстро, что по фотографиям не узнать. Андрей присылает иногда снимки в телефон, но это разве то? Хочется обнять, поцеловать в макушку, усадить на колени и почитать сказку.
К вечеру тридцать первого всё было готово. Стол накрыт на шестерых — я, Андрей с Олей, дети. Достала парадную скатерть, ту самую, с вышитыми розами. Салфетки сложила веером, как в журнале видела. Бокалы натёрла до блеска, хотя дети будут пить сок, а Оля за рулём.
Они должны были приехать часам к девяти. Андрей так сказал, когда звонил на прошлой неделе. Мол, мам, мы обязательно будем, только выедем попозже, когда пробки рассосутся. Я обрадовалась — наконец-то, впервые за три года встретим Новый год вместе.
В восемь я переоделась в новое платье. Синее, с серебристой вышивкой — специально покупала к празднику. Причесалась, даже губы накрасила, хотя обычно не крашусь. Хотелось выглядеть нарядной, праздничной. Чтобы внуки увидели бабушку красивой, а не замотанной в старый халат.
В девять позвонила Андрею. Он сбросил вызов, прислал сообщение: «Выезжаем через час, мам. Пробки». Я кивнула сама себе — понятно, Москва, канун праздника. Подождём.
В десять снова позвонила. На этот раз он ответил, но голос был какой-то странный.
— Мам, мы немного задерживаемся. Пашка капризничает, не хочет одеваться. Скоро выедем.
— Андрюша, может, я чем помогу? Приготовить что-то ещё?
— Нет, нет, всё нормально. Жди, скоро будем.
Я положила трубку и пошла проверять духовку. Курица румянилась, пахла чесноком и травами. Рецепт нашла в интернете, специально новый попробовала. Хотела удивить.
В одиннадцать включила телевизор. Там уже начались предпраздничные концерты, звёзды пели свои песни. Я смотрела одним глазом, а вторым — на телефон. Молчит.
Без пятнадцати двенадцать я снова набрала номер сына. Гудки, гудки, гудки. Не берёт. Написала сообщение: «Андрюша, вы где? Скоро куранты». Прочитано, но без ответа.
Куранты я встретила одна. Налила себе бокал шампанского, чокнулась с телевизором, загадала желание. Какое — не скажу, примета плохая. Но оно было связано с семьёй, с внуками, с этим самым столом, за которым должны были сидеть шестеро, а сидела одна я.
После полуночи позвонила ещё раз. Андрей взял трубку.
— Мам, с Новым годом!
— С Новым годом, сынок. Вы едете?
— Да, да, уже скоро. Только Машу укладываем, она перевозбудилась от салюта. Выедем минут через двадцать.
— Хорошо, жду.
Я села у окна и стала смотреть на фейерверки. Весь двор сверкал и грохотал, люди выходили на улицу, поздравляли друг друга. Соседка Нина Васильевна махнула мне рукой — я помахала в ответ. У неё вся семья в сборе, я видела через окно, как они накрывали стол ещё днём. Муж, дочь с зятем, трое внуков.
В час ночи я начала волноваться. Может, случилось что-то? Авария, поломка? Набрала номер — недоступен. Сердце заколотилось. Стала представлять страшное, потом одёргивала себя — не накручивай, всё нормально.
В два часа ночи пришло сообщение. Короткое, сухое: «Мам, извини. Мы устали, дети уснули. Не приедем сегодня. С праздником».
Я перечитала эти слова несколько раз. Не приедем. Устали. С праздником. Как будто речь шла о походе в магазин, а не о встрече, которую я ждала три года.
Телефон выпал из рук. Я сидела на стуле, смотрела на накрытый стол и не могла пошевелиться. Оливье в хрустальной салатнице. Курица в духовке, уже пересохшая. Бокалы, расставленные веером. Салфетки. Ёлка с дедом Морозом на самом видном месте.
Первый раз за долгое время я заплакала. Не тихо, как обычно — в подушку, чтобы никто не слышал. А громко, навзрыд, как в детстве. Благо некому слышать.
Утром проснулась с больной головой и опухшими глазами. Стол так и стоял нетронутый. Я заставила себя встать, убрала еду в холодильник. Шампанское початое выдохлось, вылила в раковину.
Весь первый день нового года просидела у телевизора, не понимая, что показывают. Андрей не звонил. Я тоже не звонила — не хотела. Боялась сорваться, наговорить лишнего.
Вечером позвонила сестра Люба из Воронежа. Поздравила, спросила, как отметила. Я соврала — хорошо, мол, с семьёй. Не смогла признаться даже родной сестре.
На второй день прибежала соседка Нина Васильевна — занести мне кусок своего торта.
— Галина, а ты чего такая бледная? Нездоровится?
— Всё нормально, Нина. Спасибо за торт.
Она посмотрела на меня внимательно, но расспрашивать не стала. Ушла, а я осталась с куском чужого торта в руках.
Андрей позвонил третьего января. Голос виноватый, торопливый.
— Мам, ты как? Не обижаешься?
— А должна?
— Мам, ну пойми. Дети устали, Оля устала, я устал. Мы бы приехали никакие, какой смысл?
— Смысл в том, что я ждала вас. Готовила два дня. Стол накрыла на шестерых.
— Ну приедем на следующие выходные, какая разница?
— Большая разница, Андрей. Новый год бывает раз в году.
Он помолчал. Потом вздохнул.
— Мам, ну не начинай. Мы реально не могли. Пашка температурил, Маша капризничала. Ты хотела, чтобы мы с больными детьми по ночной дороге тащились?
— Температурил? Ты же говорил, что он просто не хотел одеваться.
Снова молчание. Я поняла — врёт. Подбирает отговорки, какая лучше зайдёт.
— Ладно, Андрей. Я всё поняла. Счастливого нового года.
И положила трубку.
Неделю я не отвечала на его звонки. Он писал сообщения — сначала раздражённые, потом встревоженные. «Мам, ты чего? Мам, ответь. Мам, я волнуюсь». Я читала и не отвечала. Пусть поволнуется. Пусть поймёт, каково это — ждать и не дождаться.
На восьмой день я сама позвонила. Не потому что простила — потому что соскучилась по внукам. По их голосам хотя бы.
— Мам! Наконец-то! Я чуть к тебе не поехал проверять.
— Приехал бы — хорошо. А то за три года один раз собрался и то не доехал.
— Мам, ну хватит уже. Я извинился.
— Слова — это просто слова, Андрей. Ты три года обещаешь приехать и три года находишь отговорки. То работа, то дети, то пробки. А я сижу тут одна, жду, готовлю, наряжаюсь — и встречаю праздник с телевизором.
— Мам, — голос сына изменился, стал тише, — я не думал, что тебе так важно.
— А что ты думал? Что мне всё равно? Что я не скучаю? Я твоя мать, Андрей. Единственная. И я тебя почти не вижу.
Он молчал долго. Я слышала, как на заднем плане что-то бормочет телевизор, звенит посуда.
— Ты права, — сказал он наконец. — Права. Я виноват. Не только за Новый год — за всё. Мы правда редко приезжаем. Я всё откладываю, думаю — потом, потом. А потом не наступает.
— Наступает, Андрюша. Только тогда уже поздно бывает.
— Мам, мы приедем. В эти выходные. Правда приедем. Я Оле уже сказал.
— Я это уже слышала.
— В этот раз точно. Веришь?
Я не верила. Но сказала — верю. Потому что хотела верить. Потому что без веры в своих детей жить невозможно.
И они приехали. В субботу, как обещали. Андрей ввалился в квартиру первым, за ним Оля с детьми. Пашка подрос, похудел, стал похож на отца. Машенька бросилась ко мне с криком «бабуля!» и повисла на шее.
Я прижала её к себе и почувствовала, как по щеке катится слеза. Не горькая, как в новогоднюю ночь — светлая, счастливая.
Мы сидели за тем самым столом, на котором стояло запоздалое угощение. Оливье я сделала свежий, курицу запекла заново. Андрей ел и хвалил, Оля улыбалась, дети носились по квартире.
— Мам, — сказал Андрей, когда внуки ушли смотреть мультики, — я много думал после того разговора. Ты знаешь, мне стыдно. Мы правда замотались, забыли, что у тебя тоже есть чувства. Ты всегда такая сильная была, нам казалось — тебе всё нипочём.
— Никому не нипочём, сынок. Просто я не жалуюсь.
— Вот именно. Ты молчишь, а мы и не спрашиваем. Это неправильно.
Оля накрыла мою руку своей.
— Мы будем приезжать чаще, мама. Хотя бы раз в месяц. Обещаем.
Я смотрела на них — на сына, на невестку, на внуков, мелькающих в дверном проёме. На ёлку, которая всё ещё стояла нарядная, с дедом Морозом на видном месте. И думала — может, оно и к лучшему, что так вышло. Иногда нужно показать близким свою боль, чтобы они поняли, как ты им нужна.
Новый год я встретила одна. Но январь начался с семьёй. И это стоило всех слёз, всех обид, всего несъеденного оливье.
Вечером, когда они уезжали, Пашка подбежал ко мне и сунул в руку бумажку.
— Это тебе, бабуль. Я сам нарисовал.
На бумажке кривыми детскими буквами было написано: «Бабушке от Паши. Ты лучшая». И нарисована ёлка с кособокой звездой.
Я спрятала рисунок в шкатулку, где хранила самое ценное. Рядом с первым зубом Андрея, его школьными грамотами, свадебной фотографией.
Некоторые подарки приходят с опозданием. Но от этого не становятся менее дорогими.
