В пятницу вечером, когда я вернулась со смены, в прихожей на полу лежал мой старый пылесос, а по корпусу шла глубокая трещина — пластик разошёлся, и внутри виднелась проводка. Я работаю контролёром ОТК на заводе железобетонных изделий. С восьми до пяти на ногах, в цеху, среди форм и вибрационных столов. После такого дня хочется одного — сесть и не двигаться. А тут такое.
Не успела я расстегнуть сапоги, а Алина уже стояла рядом и говорила:
– Светлана Николаевна, вы бы хоть предупреждали. Включаю — а меня током дёрнуло. Хорошо, что всё обошлось.
Я смотрела на пылесос и не могла понять, как это вышло. Шов расходился наискось, миллиметра на три. Похоже, на корпус давили сбоку. Сама по себе техника так не ломается.
– Алина, а что с ним случилось?
Она уже достала телефон и листала что-то, прислонившись к стене.
– Я включила — там что-то хрустнуло, и всё. Старьё, наверное, рассыпалось. Я вообще удивляюсь, как вы им пользовались. Сколько ему лет? Пять? Десять? Вот. Им уже нельзя нормально убираться. Купите новый, сейчас нормальные вертикальные есть, лёгкие.
Я присела, потрогала трещину. Пылесос работал позавчера, я сама убиралась. И он был цел.
– Может, ты его уронила?
Алина вздохнула, подняла глаза от экрана:
– Это просто старый пылесос, Светлана Николаевна. Тут дело не во мне.
Эту фразу мне надо было запомнить и сразу понять, что к чему. Но я не поняла.
Сыну моему, Диме, двадцать девять лет. Работает экспедитором в транспортной компании — целый день по городу, с накладными, пробками, грузчиками. Зарплата средняя, но стабильная.
Отец его, мой бывший муж, ушёл лет пятнадцать назад, живёт где-то в соседнем городе, алименты платил исправно, но квартиру я покупала сама.
Обычная двухкомнатная панелька в областном центре, третий этаж, балкон на проезжую часть. Собственник — я. Дима прописан, но квартира моя, куплена на деньги от продажи материного дома в деревне. С жилищным вопросом всё ясно: хозяйка я.
Алина появилась у нас полгода назад. Познакомились они где-то в общей компании, Дима привёл её знакомиться — симпатичная, разговорчивая, двадцать четыре года, работает администратором в салоне связи. Сначала всё было в порядке.
Мелочи я замечала — могла не вымыть за собой чашку, бросить полотенце где попало, — но списывала на молодость и на то, что человек в чужом доме стесняется помогать. Зря списывала.
Через месяц после знакомства Дима спросил, можно ли Алине у нас пожить. У неё, мол, с квартирой сложности — то ли снимала с подругой, то ли подруга съехала, то ли хозяева подняли цену. Я не вникала. Сын просит — как отказать. Постелила им в Диминой комнате, купила новый комплект белья, освободила полку в ванной.
Новый пылесос я купила через три дня. Заказала через интернет-магазин, доставили в пункт выдачи у супермаркета. Вертикальный, лёгкий, с контейнером для пыли.
Заплатила со своей карточки — деньги не космические, но и не копеечные. Принесла домой, собрала, поставила в кладовку. Показала Алине — та покивала, сказала ‘симпатичный’, но без особого интереса.
Через пять дней после этого я вернулась и обнаружила свой утюг на гладильной доске в коридоре. Он лежал на боку, шнур был намотан как попало, а подошва вся в тёмных пятнах — видно, гладили что-то синтетическое на максимальной температуре. Я взяла утюг, повертела. Включила в розетку — лампочка загорелась, но нагрева не было. Совсем. Холодная подошва даже через пять минут.
– Дима, — позвала я.
Сын вышел из комнаты, заспанный, в футболке и трениках. Был выходной, они с Алиной собирались куда-то в торговый центр.
– Что с утюгом?
– А, — он помялся. — Алина гладила платье, сказала, что он перестал греть. Слушай, мам, может, правда его пора заменить? Ему сколько лет, пять?
– Шесть, — сказала я. — И он был в полном порядке. Я им вчера блузку на работу гладила.
– Ну не знаю, — Дима развёл руками. — Я не разбираюсь в этом.
Он развернулся и ушёл обратно в комнату. Я постояла ещё минуту, глядя на сломанный утюг. Подошва была в спекшемся налёте — такое бывает, если прогладить по молнии или пластиковой вставке на полную мощность. Но это надо очень постараться.
Вечером я спросила Алину напрямую.
– Ты платье какое-то специальное гладила?
– Обычное, — она помешивала чай в кружке, стоя у кухонного стола. — С защипами на рукавах. Я утюг поставила на максимум, чтобы складочки лучше разгладить. А он раз — и выключился.
– А эти пятна на подошве? Ты не проверяла, может, ткань синтетическая, прилипла?
Алина сделала глоток, посмотрела на меня поверх кружки.
– Светлана Николаевна, это обычный утюг. За шесть лет он просто выработал своё. Я у мамы такими же пользовалась, они через пару лет уже еле греют. Тут дело не во мне.
Я опять купила новый утюг. На этот раз взяла приличный, с керамической подошвой и автоотключением. Принесла домой как должное. Дима, увидев коробку, сказал ‘спасибо, мам’. Алина ничего не сказала.
Следующей была микроволновка. Это произошло через две недели после истории с утюгом, в воскресенье. Я была дома — варила суп, занималась стиркой. Алина на кухне разогревала вчерашнюю кашу. Я стояла к ней спиной у раковины и услышала низкое гудение, потом треск и резкий запах горелой пластмассы.
Обернулась. Из микроволновки шёл пар с запахом гари. На вращающейся тарелке стояла глубокая миска, а в ней что-то шипело и пузырилось. Алина открыла дверцу, замахала рукой, разгоняя запах.
– Ой, — сказала она совершенно спокойно. — Каша, кажется, убежала.
Я подошла ближе. Внутри микроволновки, вокруг тарелки, растеклось что-то пригоревшее. Но хуже было другое: на правой стенке, там, где выход волновода, внутри что-то обуглилось. Запах стоял, как от горелой проводки.
– Алина, — резко спросила я, — что вы туда поставили?
– Ничего такого. Просто кашу.
– Покажите миску.
Она вытащила миску. Такую посуду в микроволновку нельзя категорически — это знает любой человек, хоть раз в жизни пользовавшийся печью. Металл в микроволновке даёт искру, перегрев.
– Там же металл, — сказала я. — Ты что, не видишь?
Алина перевернула миску, потом на меня.
– Да ладно, из-за какой-то миски.
Я выдернула вилку микроволновки из розетки. Запах стоял в кухне такой, что пришлось открывать окно, а на улице был ноябрь.
– Теперь печь только на выброс.
– Ну так новую купите. Этой сколько лет? Шесть? Семь?
– Четыре, — отчеканила я.
– Ну тем более, — она улыбнулась. — Уже можно менять.
Я смотрела на неё и понимала: передо мной не просто рассеянная девочка, а человек с чёткой жизненной установкой. Установка была такой: ‘это не моя вещь, поэтому мне всё равно’.
Дима, когда пришёл с работы, выслушал меня, посмотрел на микроволновку, почесал затылок.
– Мам, она говорит, это случайно получилось. Ты же знаешь, Алина не со зла.
– Дима, это не вопрос зла, — я старалась говорить спокойно. — Это вопрос отношения. Она сломала три вещи за месяц. Три. И ни разу не предложила хотя бы частично оплатить новые.
– Ну она знает, что у тебя деньги есть. Ты на заводе сколько получаешь?
Я работаю контролёром ОТК на железобетонном заводе двенадцать лет. Место не сахар: холодно в цеху зимой, душно летом, пыль от бетона, шум от вибростолов такой, что в наушниках ходишь. Но зарплата выше средней по городу, плюс премии, плюс стажевые. Я получаю нормальные деньги, которые сама заработала. И то, что я могу что-то купить, не означает, что это ‘что-то’ можно ломать без спроса.
Микроволновку я купила новую. Отдала за неё девять с половиной тысяч. Выбрала такую же, как была, только модель обновлённая: с грилем, сенсорная панель. Поставила на кухне, подключила. Дима сказал спасибо. Алина в этот раз даже не посмотрела.
Две недели всё было спокойно. Техника работала, пылесос стоял в кладовке и тихо ждал своего часа. Утюг лежал на полке в коридоре. Я начала понемногу расслабляться, думать, что, может, это просто полоса невезения, что Алина правда не нарочно, что молодёжь сейчас не очень бережно относится к вещам, но это не преступление.
Я ошибалась.
В четверг, двенадцатого декабря, я вернулась домой пораньше — отпустили с работы на час, потому что в цеху отключили электричество на профилактику. Захожу в квартиру, слышу — на кухне голоса. Дима и Алина что-то обсуждают.
Подхожу ближе, и запах — тот самый, горелый. Я замерла. Шагнула на кухню и увидела: новая микроволновка открыта, на тарелке стоит очередная миска внутри чувствовался запах гари, а на стенке — свежее прожжённое пятно.
Алина стояла, обмахиваясь полотенцем. Дима сидел на табуретке с несчастным видом.
Я ничего не сказала. Просто подошла к микроволновке, выдернула вилку из розетки, открыла дверцу, вытащила миску. Повертела в руках, поставила на стол.
– Чья миска?
– Моя, — сказала Алина с вызовом. — А что?
– В прошлый раз была такая же. С металлом. Я объяснила тебе, что такие в микроволновку ставить нельзя.
– Да что вы заладили, Светлана Николаевна, — она сложила руки на груди. — Это просто посуда. Микроволновка не должна ломаться от миски. Это она такая хлипкая попалась. Брак, наверное.
Я стояла и смотрела на неё. Девять с половиной тысяч. Две недели.
– Дима, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты что-то хочешь сказать?
Он молчал. Я обернулась. Сын сидел, глядя в пол, как школьник, забывший домашку.
– Мам, это случайно, — пробормотал он. — Она не хотела.
– Она не хотела, — повторила я. — И это ВТОРАЯ за месяц. Первая сломалась точно так же. Что, обе бракованные?
Алина фыркнула и вышла из кухни. Я слышала, как в коридоре она сказала что-то про ‘занудство’ и про то, что ‘нельзя жить в доме, где каждая тарелка под учётом’.
Я дождалась, пока за ней закроется дверь Диминой комнаты, и села на табуретку рядом с сыном.
– Дима, — сказала я очень тихо, — это уже не смешно. Это называется ‘мне плевать на ваши вещи’. Ты понимаешь разницу между случайностью и равнодушием?
– Мам, ну она просто не придаёт значения. Она не жадная и не злая. Она просто не понимает, что для тебя это важно.
– Не понимает? После того как я объяснила про металл? После того как купила новую?
Он молчал. Я вздохнула и пошла к себе.
В спальне я села на кровать и огляделась. У меня в комнате всегда был порядок. Старый комод, шкаф-купе, письменный стол, на котором я иногда заполняла акты по работе, если брала бумаги домой.
Телевизор на кронштейне, полка с журналами по садоводству. И розеток в комнате достаточно. Я долго сидела, смотрела на стену и думала.
А потом встала и начала действовать.
Первым делом я пошла в кладовку и забрала оттуда новый пылесос. Отнесла к себе в спальню, поставила в углу. Потом взяла утюг с полки в коридоре — туда же.
Затем вышла на кухню, где на столе ещё стояла дымящаяся миска, и отключила новую, уже сломанную микроволновку. Тащить её в спальню было неудобно, но я справилась. Поставила на пол рядом с пылесосом.
Я обвела взглядом кухню. Больше ничего ценного из мелкой техники не осталось, но на всякий случай я забрала в спальню электрический чайник и кофемолку. Пусть. Я имею право.
Затем я закрыла дверь в спальню, проверила замок — простой, но надёжный, с ключом. Ключ всегда лежал в ящике прихожей, на общей связке. Нашла его, вставила в замок и заперла. Ключ положила в карман домашних брюк.
Через час Дима постучал в дверь.
– Мам, а где микроволновка?
– У меня в комнате.
– А почему она у тебя в комнате? Она же сломана.
– Сломана, — согласилась я. — Теперь будет у меня в комнате стоять сломанная. Как память.
– Очень смешно. А новая где?
– Не будет новой, — сказала я через дверь. — И утюга не будет. И пылесоса. Всё у меня.
Тишина. Потом шаги в коридоре, голос Алины что-то спрашивает, Димин голос что-то отвечает. Снова шаги, на этот раз к моей двери.
– Светлана Николаевна! — голос Алины. — А нам как разогревать еду?
– В кастрюле на плите, — ответила я. — Плита работает.
Молчание. Потом удаляющиеся шаги.
Вечер прошёл тихо. Я слышала, как на кухне гремела посуда — видимо, действительно разогревали что-то на плите. В спальне я включила телевизор, достала журнал, вскипятила чайник и налила себе чай.
На следующий день, в пятницу, стало хуже. Дима утром собирался на работу и не мог найти утюг.
– Мам, мне рубашку погладить надо. Я на встречу с клиентами еду.
– Утюг в моей спальне, — сказала я, допивая чай на кухне. — Я же говорила.
– И как мне гладить?
– Не знаю, сынок. Купи утюг.
– У меня нет денег на утюг.
– Ну попроси Алину, чтобы она свой купила. Или вы вместе купите.
Дима смотрел на меня ошарашенно.
– Мам, ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он ушёл в мятой рубашке. Вечером я узнала, что рубашку он пытался разгладить, повесив её в ванной, пока там был горячий пар от душа. Не помогло.
В выходные началось самое интересное. В субботу утром Алина захотела сделать горячий бутерброд. Но микроволновка стояла в моей спальне. Сломанная.
– А как нам греть? — спросил Дима.
– На сковороде, — сказала я.
Сковорода у нас была, но Алина, как выяснилось, не умела пользоваться обычной плитой для разогрева бутербродов. Или не хотела. Она попыталась что-то изобразить, подгорело, и завтрак был испорчен. Я сидела в своей комнате и слышала, как на кухне ругаются. Точнее, ругалась Алина, а Дима что-то бубнил в ответ.
– Почему твоя мать не может купить нормальную микроволновку? — донёсся голос Алины. — Мы тут как в каменном веке!
– Я же тебе говорил, не ставь эти миски, — отвечал Дима приглушённо.
– А что, теперь в этом доме даже посуду выбрать нельзя? Я не обязана разбираться, что можно, что нельзя! Если техника ломается от простой миски, это проблема техники, а не моя!
Я сидела на кровати, листала журнал и записывала в блокнот список того, что они могли бы купить себе сами. Пылесос вертикальный — цены я помнила. Утюг — тем более. Микроволновка недорогая, без гриля, простая, с механическими ручками — тысяч пять.
В воскресенье вечером Дима постучал ко мне снова. На этот раз вид у него был решительный.
– Мам, это не может так продолжаться. Нам нужно разогревать еду. Мне нужно гладить вещи. Алина хочет нормально убираться. Мы не можем жить без техники.
– Можете, — сказала я. — До вас я жила вообще без всякой техники. Плита есть — готовь. Веник есть — подметай. Рубашки можно в химчистку носить. Дороже, конечно, чем дома утюгом, но что поделаешь.
Он замолчал, переваривая.
– Это неудобно, мам. Это не современно.
– Современно — это когда человек сломал четыре вещи и не считает нужным извиниться или хотя бы предложить ремонт. Пылесос, утюг, две микроволновки. Подведи итог по деньгам, Дима. Посчитай.
Он ушёл. Я слышала, как они с Алиной долго разговаривают у себя в комнате. Приглушённые голоса, иногда повышающиеся. Алина что-то доказывала. Дима что-то отвечал. Слов было не разобрать, но интонация — обиженная, требовательная — доносилась отчётливо.
Прошло ещё три дня. Я исправно ходила на работу, возвращалась, запиралась в спальне, пользовалась своей техникой. Кофе молола утром при закрытой двери, чай кипятила там же.
Убиралась своей комнатой — новый пылесос работал отлично, я его даже не доставала пока. Выходила на кухню, только когда там никого не было, или для того, чтобы приготовить себе ужин на плите. Отношения в квартире стали похожи на коммунальные — каждый сам по себе, с оглядкой.
В четверг, девятнадцатого декабря, я вернулась домой и застала в прихожей большую коробку. Дима и Алина стояли рядом, оба с немного смущённым видом.
– Вот, — сказал Дима. — Мы купили.
Я заглянула в коробку. Там стояла микроволновая печь. Самая простая модель, какую я когда-либо видела. Я знала эту модель, видела в магазине бытовой техники на нижней полке. Самая дешёвая из всех, что вообще продавались.
Рядом с микроволновкой стояла ещё одна коробка, поменьше. Утюг. Тоже из самых бюджетных: тонкая подошва, минимум функций, простенький резервуар для воды.
– Пылесос не купили? — спросила я спокойно.
– Пока нет, — сказал Дима. — На следующую зарплату.
– Алина, ты участвовала в покупке?
Она стояла, сложив руки, и смотрела на меня с выражением, которое я не сразу расшифровала. Потом поняла: обида. Она была обижена. На меня. За то, что я заставила её купить то, чем она привыкла пользоваться бесплатно.
– Я тоже скидывалась, — сказала она. — С моей зарплаты администратора, между прочим, не очень-то разгуляешься. Я думала, в этом доме к людям другое отношение.
Дима взял коробку с микроволновкой и понёс на кухню. Я слышала, как он распаковывает, ставит на стол, включает в розетку. Потом он вышел в коридор.
– Мам, — сказал он тихо, чтобы Алина не слышала, — может, ты всё-таки вернёшь пылесос? Ну для общего пользования? Мы же купили своё.
Я посмотрела на сына. Ему двадцать девять. Он уже почти взрослый мужчина, но сейчас передо мной стоял растерянный парень, который не понимает, почему его мир перестал быть удобным.
– Дима, — сказала я, — я не верну. Пылесос мой. Утюг мой. Микроволновка — вон, новую купили, пользуйтесь. Плита общая. Стиральная машина пока общая.
– Мам, ну зачем ты так? — он опустил плечи. — Мы же семья.
– Семья — это когда человек, сломав твою вещь, говорит ‘извините, я оплачу новую’. А когда говорят ‘это старьё’ и идут дальше — это не семья. Это потребительское отношение. И я не хочу быть поставщиком расходных материалов.
Он долго смотрел на меня, потом кивнул каким-то своим мыслям и ушёл к себе.
Вечером того же дня я сидела на кухне и пила чай. Свою кружку, из своего заварочного чайника, с печеньем, которое сама купила. На столе стояла их новая микроволновка — белая, дешёвая, с поворотными ручками.
Я смотрела на неё и думала: вот теперь она их. Куплена на их деньги. И если она сломается — они пойдут и купят новую. Или не пойдут. Или будут чинить. Это уже их дело. Их ответственность.
Из комнаты Димы доносились голоса. Алина что-то говорила, быстро и возбуждённо. Я не прислушивалась, но пару фраз всё равно долетело — про ‘странные порядки’, про ‘недоверие’, про то, что ‘в нормальных семьях всё общее’.
Интересно, в чьих семьях? В её семье мама тоже покупала технику вместо сломанной и не задавала вопросов? Или она просто никогда ничего не ломала, потому что дома было другое отношение к вещам? Я не знала и, честно говоря, не хотела знать.
В пятницу утром я вышла на кухню в семь. Дима уже собирался на работу — в свежевыглаженной рубашке. Новый утюг стоял на подоконнике, ещё тёплый.
– Ну как? — спросила я, кивая на утюг.
– Нормально, — он пожал плечами. — Гладит. Дешёвый, конечно, но нам на первое время хватит.
Я налила себе чай, села за стол.
– Дима, я хочу тебе кое-что сказать. Не как сыну, а как взрослому человеку. Если человек ломает твою технику и не считает нужным её ремонтировать — он не будет беречь новую. Неважно, кто этот человек. Хоть твоя девушка, хоть твой начальник, хоть ты сам. Это вопрос отношения, а не цены.
Он помолчал, застёгивая манжеты.
– Может, она изменится, мам. Может, теперь, когда это её вещь, она будет аккуратнее.
– Может, — сказала я. — Я буду рада, если так. Но мои вещи пока останутся у меня. Я слишком много работаю на заводе, чтобы покупать их раз в месяц.
Дима вздохнул, кивнул, взял сумку и ушёл. Я осталась на кухне одна.
Микроволновка гудела, разогревая его завтрак — кашу в тарелке без металлических ободков. Новую миску, кстати, Алина купила себе сама. Интересно, что бы она сказала, если бы я попросила возместить мне стоимость двух сгоревших микроволновок? Я не стала спрашивать.
Я допила чай, вымыла кружку, взяла сумку. Впереди был обычный рабочий день. В прихожей я надела сапоги, накинула пальто, проверила ключи. Ключ от спальни лежал в кармане, рядом с телефоном.
Я закрыла входную дверь и вышла на лестничную площадку. За спиной осталась квартира, где теперь были чёткие границы: моя спальня с моей техникой и общая территория, на которой действуют новые правила.
А вы оставили всё как есть?
