— Инга, девочка моя, ну неужели тебе совсем его не жалко? — причитала Людмила Петровна. — Он же пропадает без тебя, понимаешь? Совсем пропадает.
Я не ответила. За окном во дворе мальчишки гоняли мяч. Одна девчонка в розовой куртке пыталась у них этот мяч отобрать. Они смеялись и отталкивали ее, а она снова лезла и лезла. Наверное, это был ее мяч, просто мальчишки отняли его и стали играть.
И мне стало так тоскливо от этой сцены, от этой детской вредности и упрямства. Вот и я так же лезла к Сережке когда-то, а он смеялся надо мной. Иногда злился. И очень часто врал.
Он сам своими поступками отталкивал меня. А я все думала, что отвоюю, переделаю, спасу. Три года я посвятила ему, полностью наплевав на себя. Все мысли были только о там, что меня ждет сегодня вечером, где он, что с ним?
— Ты слышишь меня, Инга? — голос бывшей свекрови оторвал меня от раздумий. — Я тебя прошу, умоляю, поговори с ним. В последний раз! Он же тебя всегда слушал. Ты же могла на него влиять.
опубликовано 04.11.2025
Я обернулась, свекровь сидела на краешке дивана, сумочкой прикрывая колени.
— Людмила Петровна, — вздохнула я. — Я с ним три года прожила. Три года я его спасала, лечила, уговаривала и плакала. Он обещал и снова начинал. Вы же все это знаете.
— Знаю, золотко, знаю, — закивала свекровь. — Но сейчас-то он на самом дне, понимаешь! С работы его выгнали две недели назад. Квартиру я уже не узнаю. Там такое творится! Он даже посуду не моет и постель не меняет. Я прихожу раз в неделю, убираю, готовлю ему. А у него только бутылка на уме, да и его дружки. Единственное, о чем он меня просит, — «мать, дай денег».
Я понимающе кивнула. Свекровь замолчала, утерла влажные, покрасневшие глаза.
За окном девчонка в розовой куртке все-таки отобрала мяч и теперь убегала от мальчишек, прижимая его к груди. Лицо при этом у нее было такое счастливое, торжествующее. Она победила, отвоевала свой мячик.
— Если ты вернешься, он исправится, — пообещала Людмила Петровна, но голос у нее дрогнул. — Я знаю, что исправится. Ради тебя он на все пойдет. Ты же знаешь, как он тебя любит.
— Любил, — поправила я. — Когда трезвый был. Любил даже очень. А когда пьяный, то бранился по-всякому и тарелками кидался. Помните, как я к вам прибегала в одной ночной рубашке босиком? Потому что он спрятал ключи и выставил меня в подъезд за то, что я ругала его? Ругала за то, что он пришел домой в невменяемом состоянии, когда я уже обзвонила всех друзей и больницы. Я тоже не железная! Я сломалась, понимаете?! Когда твои чувства топчут каждый день, они улетучиваются без остатка!
Свекровь отвела взгляд и тяжело вздохнула. Мы обе долго молчали. Свекровь нервничала и теребила узловатыми пальцами потрескавшийся ремешок сумки.
— Он не хотел. Он не понимал, что он вообще делает, — наконец сказала она.
А что ей оставалось еще говорить? Я все понимала, она мать, которая теряет сына. Теряет и никак не может на это повлиять.
— Не понимал, — согласилась я. — Людмила Петровна, а я понимала. Понимала, что так жить нельзя, всякий раз, когда он приходил в три ночи и начинал скандалить. Я понимала, когда находила его «заначки» в унитазном бачке, в шкафу, за батареей. Я понимала, когда он деньги из моего кошелька брал без спроса. Когда звонили такие же пьяные дружки и просили забрать Серегу домой. Я все понимала. Поэтому и ушла.
— Но он же родной тебе человек! — воскликнула свекровь. — Муж твой! Ты же клялась любить его в горе и радости!
При этих словах она так резко встала, что сумочка с колен упала на пол и раскрылась. Из нее высыпались какие-то смятые бумажки, старенький ситцевый платочек и пузырек с таблетками. Вместе мы принялись собирать с пола эти жалкие пожитки.
— Клялась, — сказала я. — Только горя оказалось слишком много, Людмила Петровна. А вот радости не осталось совсем, ни капельки.
Она схватила меня за руку холодными цепкими пальцами.
— Инга, но он же не выживет без тебя! Понимаешь ты это? Врачи говорят, печень уже отказывает. Еще год такой жизни, и все! Неужели ты хочешь этого?
— Людмила Петровна, — вежливо ответила я. — Я не хочу этого. Честное слово, не хочу. Но и себя уби вать я тоже не собираюсь. Понимаете? Если я вернусь, то я отправлюсь на тот свет раньше него. Или превращусь в вечную сиделку, которая следит, проверяет, вынюхивает, ловит, спасает. И так до конца жизни! А если у нас будут дети? Как они, по-вашему, должны жить в таких условиях? А я детей хочу, нормальных, здоровых!
— Но ты тоже его любила, — прошептала свекровь и заплакала. — Любила же!
— Любила, — согласилась я. — В прошлой жизни. Которая закончилась, когда я поняла, что любовь — это не подвиг. Не жертва. И не спасение. Любовь — это когда двоим хорошо. А нам не было хорошо, Людмила Петровна. Мне точно не было.
Свекровь утерла лицо платочком, шумно вздохнула и убрала его в сумочку.
— Значит, не поможешь, — сказала она не то утвердительно, не то вопросительно.
— Не помогу, — подтвердила я. — Потому что не могу, понимаете? Не могу физически. У меня на это просто не хватит сил.
Свекровь встала, криво застегнула куртку и пошла к двери. Одна пуговица не попала в петлю, но она этого не заметила. У двери она остановилась и тихо сказала:
— Он спрашивал про тебя вчера, когда трезвый был. А такое в последнее время случается нечасто. Спросил: «Как Инга?» Я говорю: «Хорошо, сынок, у нее все хорошо». А он кивнул и говорит: «Ну и слава богу. Пусть хорошо живет, она заслужила».
Мне стало грустно. Накатила тоска по тому Сережке, которого я когда-то полюбила, веселому, нежному, заботливому. Он был таким до того момента, пока бутылка окончательно не встала между нами.
— Передайте ему, что я желаю ему выздоровления, — попросила я. — Правда желаю. Но без меня. Пусть лечится сам, пусть спасает себя сам. Я больше не могу за него жить.
Людмила Петровна кивнула и вышла. Я слышала, как стихают ее шаги в подъезде, потом хлопнула подъездная дверь. Я подошла к окну. Свекровь шла медленно, сгорбленная, маленькая и беспомощная. И мне стало ее жалко до боли.
А потом я вспомнила, как мой бывший муж в последний наш совместный вечер кричал, что я сломала ему жизнь. Что из-за меня он начал пить. И что я его не понимаю, не ценю, потому что я эгоистка. Я вспомнила, как я уходила с одним чемоданом и думала: «Как же хорошо, что у нас нет детей».
Сейчас я живу одна в съемной однушке, работаю. По вечерам я читаю, смотрю сериалы или хожу в спортзал. По выходным я встречаюсь с подругами. У меня обычная спокойная жизнь без потрясений. И я не хочу возвращаться в тот ад и каждый вечер думать, вдруг Сережа опять сорвался, вдруг он сейчас где-то лежит без памяти.
И я не вернусь.
Потому что я выбрала себя и свою жизнь. Я выбрала свое право быть счастливой или хотя бы спокойной. И это не эгоизм, это здравомыслие.
А Сережа сам выбрал бутылку. Причем сделал это он много лет назад, задолго до меня. Просто я не знала этого, не понимала, что ли. Или не хотела замечать тревожные звоночки, потому что любила его. Что ж, это его выбор, его ответственность и его жизнь. Но не моя.
А через неделю Людмила Петровна позвонила мне снова, сказала, что Сережи не стало. И начала обвинять меня, будто это я виновата в этом… А я…после известия как будто сняла с плеч тяжелую ношу. И нет, я не считаю себя виноватой в том, что не стала «спасать» алкоголика. Вы бы тоже не стали
