Они приехали на две недели, а прожили три месяца. Я ждала, что родня мужа соберётся сама. Но однажды золовка положила на стол бланк заявления и ручку. Тогда я сказала ей одну фразу.
В стакане на раковине стояло пять зубных щёток. Я пересчитала их утром, пока вода текла из крана, и поймала себя на том, что делаю это уже третью неделю подряд, как будто от счёта что-то зависит.
Синяя моя. Зелёная Олега. Розовая с облезлой щетиной Ларисы, жёлтая детская, хотя Денису семнадцать, и белая, жёсткая, которую Нина Петровна каждый вечер вытирала полотенцем насухо и ставила щетиной вверх. Стакан был бабушкин, гранёный, с трещинкой у дна. Пять щёток в него не помещались. Они клонились в разные стороны, как подсолнухи после дождя.
Я вынула свою и положила на полку над раковиной. Отдельно.
На кухне уже гремели. Свекровь вставала в шесть, по деревенской привычке, и к моему пробуждению там всегда что-то жарилось. В этот раз пахло луком и подгоревшим маслом, и запах лез в коридор, в спальню, в мои волосы.
— Верочка, ты блины будешь? — Нина Петровна стояла у плиты в синем платье в мелкий цветок, повязанном сверху моим фартуком. Седые волосы она закалывала гребнем на затылке, и гребень этот всё время сползал. — Я на кефире сделала. Твой кефир, правда, скис уже, я его и пустила.
— Не скис. Он до четверга.
— Да? А пах. Ну, теперь уж что.
Она перевернула блин лопаткой, и масло зашипело. Я налила себе воды из-под фильтра и встала у окна. Во дворе дворник сгребал листья в кучу, ветер их тут же раскидывал, и он начинал снова. Октябрь. Они приехали в июле.
«На две недели, Вер. Ларке работу найти надо, а Деньку в колледж устроить. Две недели, ну максимум три». Так говорил Олег, стоя в прихожей с телефоном в руке и уже понимая, что я не скажу нет. Я и не сказала. Квартира у нас трёхкомнатная, бабушкина, на четвёртом этаже панельной девятиэтажки. Одна комната всё равно стояла пустая, мы держали там велосипед и коробки с книгами.
Коробки теперь стояли на балконе. Велосипед в прихожей. А в маленькой комнате жили Лариса с Денисом, в большой, которую мы называли гостиной, на раскладном диване спала Нина Петровна.
— Олежек ещё спит? — спросила свекровь.
— Спит.
— Пусть спит. Устаёт он у тебя.
У тебя. Я поставила стакан на подоконник. Рядом лежал пакет с квитанциями за сентябрь, я его так и не открыла. Знала, что там. Вода, свет, газ. За четверых взрослых и одного почти взрослого.
Лариса вышла на кухню в половине девятого. В малиновой кофте, с короткой рыжеватой стрижкой, которая после сна торчала надо лбом острым хохолком. Ей был сорок один год, на шесть больше, чем мне, и на три больше, чем брату. Говорила она быстро, громко и всегда так, будто уже заранее с тобой не согласна.
— Мам, ну что ты опять с луком. Весь подъезд знает, что мы тут живём.
— А что, нельзя, чтоб знали? — Нина Петровна поджала губы.
— Да можно, можно. Вер, привет. Ты сегодня до скольких?
— До шести.
— А, ну и хорошо. Я тут хотела… ладно, вечером.
Она взяла блин прямо со сковороды, обожглась, подула на пальцы и ушла обратно в комнату. Дверь за ней не закрылась до конца. Через щель я видела край разложенной на полу сумки, клетчатой, огромной, с которой они приехали. Сумка за три месяца так и не убралась на антресоль. Её не распаковывали до конца и не собирали. Она просто лежала, раззявив пасть, и из неё торчал рукав зимней куртки.
Зимней. В июле.
Я тогда, летом, не обратила внимания. Подумала: мало ли, просто всё сразу запихнули. Теперь этот рукав смотрел на меня каждое утро.
Что я должна была спросить? Зачем вам зимние вещи на две недели? Я не спросила. Ни тогда, ни потом.
На работе я сидела в бухгалтерии управляющей компании, в комнате на троих, с окном на парковку. Света, моя соседка по столу, с утра жевала яблоко и смотрела в монитор с таким лицом, будто там показывали похороны.
— Твои всё живут? — спросила она, не отрываясь от экрана.
— Живут.
— Сколько уже?
— Три месяца.
Света хрустнула яблоком и наконец повернулась ко мне.
— Слушай, у меня тётка так к сестре на лето приехала. В девяносто восьмом. До сих пор живёт.
— Смешно.
— Да я не смеюсь. — Она положила огрызок на салфетку. — Ты с Олегом говорила?
Говорила. Я перебирала эти разговоры по дороге домой: семь остановок на троллейбусе, потом пешком мимо аптеки, мимо закрытого павильона с шаурмой, через двор с качелями, которые скрипели на ветру сами по себе. Разговоров было четыре. В августе, когда истекли обещанные три недели. В начале сентября, когда Денис пошёл в колледж и стало ясно, что учиться он будет здесь, а не дома. В середине сентября, когда я нашла свою косметичку на полке у Ларисы. И две недели назад, ночью, шёпотом, потому что за стенкой не спала свекровь.
«Вер, ну куда я их выгоню? Это мать. Это сестра».
«Я не прошу выгнать. Я прошу спросить, когда они уедут».
«Спрошу».
Он не спросил. Я знала, что не спросил, потому что Нина Петровна на следующий день достала из клетчатой сумки шерстяные носки и положила их сушиться на батарею. Готовилась к холодам. У нас.
Дома в прихожей пахло чужим шампунем. Велосипед кто-то повернул рулём к стене, и педаль теперь упиралась мне в колено, когда я разувалась. Из маленькой комнаты доносилась музыка, Денис сидел в наушниках, но звук всё равно пробивался, тонкий, металлический, как из консервной банки.
Лариса ждала меня на кухне. Перед ней стояла чашка, наш пузатый эмалированный чайник с красными маками, который бабушка привезла ещё из Ташкента, и тарелка с печеньем. Моим печеньем, овсяным, которое я брала себе на работу.
— Садись, — сказала она. — Чай будешь?
В моей кухне. Моим чаем. Я села.
— Вер, тут такое дело. — Лариса обхватила чашку обеими руками. Ногти у неё были накрашены бордовым лаком, на большом пальце лак откололся. — Денису в колледже справку надо. Ну, что он тут живёт. Без регистрации ему общагу не дают, а нам и не надо общагу, он же с нами. Но там какие-то льготы, проездной студенческий, ещё что-то. Понимаешь?
— Понимаю.
— Ну вот. — Она отпила чай и посмотрела на меня поверх чашки. — Ты же не против?
Чайник на плите тихо пощёлкивал, остывая. Я смотрела на скол на её ногте и думала: вот сейчас. Вот сейчас надо сказать.
— Временную? — спросила я.
— Что временную?
— Регистрацию. Временную для Дениса?
Лариса моргнула. Один раз, медленно, как будто я сказала что-то на чужом языке.
— Ну… да. Сначала.. Там видно будет.
Сначала.. Я запомнила эти два слова. Они легли куда-то под рёбра и остались там лежать.
Олег пришёл в девятом часу. Высокий, сутулый, с ранней сединой на висках, которой он стеснялся и которую я любила. Он работал мастером на заводе металлоконструкций, приходил уставший, с запахом окалины на куртке, и первым делом шёл мыть руки. Долго. Тёр мылом между пальцами, под ногтями, и я всегда думала, что он так оттягивает время, прежде чем войти в квартиру по-настоящему.
В этот раз он мыл руки дольше обычного.
— Лариса с тобой говорила? — спросил он, вытирая их моим полотенцем.
— Говорила.
— И что?
— А ты знал?
Он повесил полотенце на крючок, поправил его, чтобы висело ровно.
— Ну, она упоминала. Вер, это же пацану. Ему учиться.
— Я не отказала.
— Не отказала? — Олег поднял голову, и в глазах у него мелькнуло облегчение, такое явное, что мне стало неловко за нас обоих. — Ну и хорошо. Ну и правильно.
— Олег. Когда они уедут?
Он замолчал. Из гостиной доносился телевизор, Нина Петровна смотрела сериал про врачей, громко, потому что слышала уже плохо, хотя признаваться в этом не хотела.
— Ларка работу ищет, — сказал он наконец. — Как найдёт, снимут что-нибудь.
— Она ищет три месяца.
— Сейчас трудно.
— Олег, она ходила хоть на одно…
Я осеклась. Слово «собеседование» вертелось на языке и не выходило. Я вдруг поняла, что не знаю. Не знаю, ходила ли Лариса хоть куда-нибудь. Она уходила днём, возвращалась к вечеру, говорила «ой, устала», и я ни разу не спросила, где была.
— Ходила, — сказал Олег. — Наверное. Вер, давай не сегодня, а?
Он поцеловал меня в висок и пошёл в гостиную, к матери. Я осталась в ванной одна и смотрела на стакан с щётками. Моя по-прежнему лежала отдельно на полке. Никто этого не заметил.
В субботу я убиралась. Это было единственное время, когда квартира пустела: Нина Петровна ходила на рынок, Лариса уезжала «по делам», Денис спал до обеда, а Олег брал дополнительную смену, потому что за неё платили полуторную ставку. Я включила пылесос, открыла окна, и холодный воздух ворвался в комнаты, выдувая запах лука и чужого шампуня.
В маленькую комнату я обычно не заходила. Это было как-то неправильно, хотя комната была моя, и шкаф в ней был мой, и шторы я вешала сама. Но Денис уехал к другу, дверь стояла открытой, и на полу у кровати валялся фантик, а за ним крошки, а за ними под кровать уходила целая дорожка мусора.
Я встала на колени с насадкой пылесоса в руке. Под кроватью стояла клетчатая сумка, вторая, о которой я не знала. А рядом с ней папка. Прозрачная, синяя, с кнопкой.
Пылесос гудел. Я выключила его, и тишина ударила в уши так, что заложило.
В папке лежали документы. Я не собиралась читать. Я хотела просто задвинуть её поглубже, чтобы не задеть, но кнопка была расстёгнута, и верхний лист выскользнул на пол. Это был договор. Найма жилого помещения. Город Котлас, улица Гагарина, дом двенадцать, квартира сорок. Наймодатель Ковалёва Лариса Николаевна. Наниматель какой-то Шумилов. Срок: одиннадцать месяцев. Сумма в месяц была вписана от руки, синей ручкой, с завитушкой у последней цифры.
Я сидела на полу и держала лист двумя пальцами за угол, как держат что-то горячее.
Квартира в Котласе. Та самая, про которую Лариса говорила «конура, там жить невозможно, батареи не греют, сосед пьёт». Та, из которой они якобы уехали, потому что в городке нет работы. Она её не бросила. Она её сдала. С июля, с первого числа, ровно с того дня, как они сели в поезд.
Одиннадцать месяцев.
На две недели, Вер. Максимум три.
Я положила договор обратно в папку, застегнула кнопку и задвинула всё под кровать точно так, как было. Сумка чуть левее, папка правее, угол папки торчит. Потом я включила пылесос и пропылесосила комнату, всю, тщательно, до последнего угла. Руки делали это сами. Голова была пустая и звонкая, как ведро, из которого вылили воду.
Нина Петровна вернулась с рынка с двумя сетками. Картошка, морковь, банка мёда и почему-то новый половник, алюминиевый, с деревянной ручкой.
— Твой-то погнутый, — сказала она, выкладывая его на стол. — Я давно смотрю. Неудобно им.
Мой половник был бабушкин. Погнутый, да, потому что однажды я уронила его в детстве за плиту и бабушка доставала его кочергой. Я им варила суп двадцать лет.
— Спасибо, — сказала я.
Свекровь посмотрела на меня. Внимательно, долго, и мне показалось, что гребень у неё на затылке сполз сильнее обычного.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Белая вся. Давление?
— Нет. Устала.
Она кивнула, как будто именно этого ответа и ждала, и стала разбирать сетки. Морковь в нижний ящик холодильника, мёд на полку, картошку под мойку. Она уже знала, где у меня что лежит. Лучше меня знала. Я вчера полчаса искала тёрку, а она, оказывается, переложила её в верхний шкаф, «чтоб под рукой».
Знала ли Нина Петровна про квартиру? Я смотрела ей в спину, на синее платье, на завязки моего фартука, и не могла понять. Хотелось спросить прямо. Хотелось и не хотелось одновременно, потому что если она знала, то всё было ещё хуже.
— Нина Петровна, а у Ларисы в Котласе как с квартирой? Там же кто-то присматривает?
Свекровь замерла с картофелиной в руке. Ненадолго, на секунду, не больше.
— Присматривает, — сказала она. — Соседка.
И положила картофелину в ящик.
Вечером я рассказала Олегу. Не сразу. Сначала мы поужинали всем кагалом за кухонным столом, который был рассчитан на четверых и за которым пятеро сидели, касаясь локтями. Денис ел быстро и молча, уткнувшись в телефон. Высокий, тощий, с прыщами на подбородке и смешной попыткой отрастить усы. Он вообще почти не разговаривал со мной за эти месяцы, только «здрасьте» и «спасибо», и я никак не могла понять, вежливость это или безразличие.
— Денис, телефон убери, — сказала Лариса.
— Угу.
Не убрал. Лариса не повторила. Олег рассказывал матери про завод, про нового начальника цеха, который «вообще ни в зуб ногой». Нина Петровна кивала и подкладывала ему картошки. Лариса жаловалась на погоду. Я ела суп, сваренный новым половником, и суп был как будто чужой.
Потом, когда все разошлись, я позвала Олега на балкон. Там было холодно, пахло сырыми коробками и табаком соседей снизу. Внизу горел фонарь, жёлтый, мигающий.
— Ларисина квартира в Котласе сдана, — сказала я.
Олег смотрел вниз, на фонарь.
— С чего ты взяла?
— Я видела договор. Случайно. На одиннадцать месяцев, с первого июля.
Он молчал так долго, что я успела замёрзнуть. Потом достал из кармана сигареты, которые бросил три года назад и которые, как я думала, больше не покупал.
— Ты знал, — сказала я. Не спросила.
— Не знал. — Он закурил, руки у него немного дрожали, огонёк зажигалки прыгал. — Догадывался. Вер, ей деньги нужны. Она одна с пацаном, муж алименты платил, пока Денису не исполнилось… ну, сейчас ещё платит, но копейки. Колледж платный, ты знаешь.
— Я не знала, что платный.
— Ну вот. Платный.
— Олег. — Я повернулась к нему. — Она сдаёт свою квартиру, получает за неё деньги. Живёт у нас бесплатно. Ест у нас. Свет, вода, газ за пятерых. И просит прописать сына. Тебе это правда кажется нормальным?
Он выпустил дым в сторону, чтобы не на меня.
— Мне кажется, что это моя сестра.
Вот и всё. Шесть слов. Я ушла с балкона и закрыла за собой дверь. Тихо. Не хлопнула. Он остался там курить, и через стекло я видела, как он стоит, сгорбившись, и огонёк сигареты то загорается, то гаснет.
Всю следующую неделю я молчала. Это было странное, вязкое молчание, в котором я делала всё, что делала обычно: варила, убирала, ходила на работу, улыбалась Нине Петровне. Но внутри было как в комнате, где выключили отопление. Холод шёл не снаружи. Изнутри.
Лариса больше не заговаривала о регистрации. Она вообще стала ласковой, что пугало сильнее, чем её обычная резкость. Принесла мне торт из кулинарии, «просто так». Помыла пол в коридоре. Похвалила мой новый свитер, который был не новый.
— Тебе мятный идёт, — сказала она. — Освежает.
— Спасибо.
— Слушай, а у вас тут МФЦ где ближайший? На Ленина?
— На Ленина.
— А, ну хорошо.
И ушла. Я стояла в коридоре в мятном свитере и смотрела на чистый пол, на котором ещё не высохли разводы.
Свете на работе я рассказала всё. Она слушала, не перебивая, и даже яблоко отложила.
— Ты понимаешь, что без твоего согласия она никого прописать не может? — сказала Света, когда я закончила. — Квартира твоя. Не Олега, не общая. Твоя, бабушкина, по наследству. Ты собственник, ты и подписываешь.
— Понимаю.
— И временную тоже только с твоего согласия.
— Знаю, Свет.
— Тогда чего ты боишься?
Чего я боялась? Я смотрела на парковку за окном, где мужчина в оранжевой куртке пытался завести старую машину, а она чихала и глохла, и он бил ладонью по рулю. Я боялась не Ларисы. Я боялась, что Олег посмотрит на меня так, как смотрел тогда на балконе. Как на человека, который не понимает простых вещей. Который чужой.
— Я боюсь, что он выберет их, — сказала я.
Света долго молчала.
— А если выберет, — сказала она наконец, — тебе такой нужен?
Я не ответила. Мужчина на парковке всё-таки завёл машину и уехал, оставив за собой облако сизого дыма.
Перемена случилась в пятницу. Я пришла с работы и с порога почувствовала: что-то не так. Не пахло луком. Не бубнил телевизор. В прихожей стояла клетчатая сумка, та, из маленькой комнаты, застёгнутая на все молнии, и рукав зимней куртки больше из неё не торчал.
Нина Петровна сидела на кухне. Перед ней стояла пустая чашка, чайник с маками остывал рядом. Гребень лежал на столе, и седые волосы падали ей на плечи. Я никогда не видела её с распущенными волосами. Она показалась мне вдруг совсем маленькой.
— Верочка, — сказала она. — Садись.
Я села на табуретку напротив. Свекровь крутила гребень в пальцах, разглядывала его зубцы, как будто считала.
— Мы в воскресенье уезжаем, — сказала она. — Билеты Олежек взял.
Я ждала, что почувствую облегчение. Оно и пришло, но какое-то кривое, с привкусом железа на языке. Как будто я кого-то победила, а победа вышла некрасивая.
— Все? — спросила я.
— Я уезжаю. Ларка с Денисом… не знаю. Она сказала, найдёт комнату. — Нина Петровна подняла на меня глаза. Они были светлые, выцветшие, и в уголках стояла влага. — Ты на неё не серчай. Она дурная, но не злая. Её жизнь тоже, знаешь… Муж ушёл, когда Деньке четыре было. Она одна его тянула. Привыкла хватать. Всё, что плохо лежит, хватает, а то вдруг завтра не будет.
— Вы знали про квартиру, — сказала я тихо.
Свекровь отвела глаза.
— Знала.
— И молчали.
— А что я скажу? Дочь же. — Она снова посмотрела на гребень. — Я ей говорила, Ларка, нехорошо это. Не по-людски. Она мне: мам, Верка богатая, у неё трёшка, ей не жалко. А я смотрю на тебя и вижу, что жалко. Не денег. Себя жалко.
Я ничего не ответила. Не смогла. В горле стало тесно, я налила себе остывшего чаю и выпила его большими глотками, не чувствуя вкуса.
Нина Петровна встала, собрала волосы, заколола их гребнем. Он тут же съехал набок.
— И половник твой я на место положила, — сказала она, уже стоя в дверях. — В ящик. Он, конечно, гнутый. Но раз тебе нравится.
В воскресенье Олег отвёз мать на вокзал. Я не поехала. Мы попрощались в прихожей, Нина Петровна обняла меня неловко, одной рукой, а другой держала свою сетку с банкой мёда, которую так и не открыли. Пахло от неё ромашковым мылом и чем-то печёным.
— Приезжайте к нам летом, — сказала она. — У меня огурцы. Свои.
— Приедем.
Я сама не знала, правда это или нет.
Когда дверь закрылась, я пошла в ванную. Белая жёсткая щётка исчезла из стакана. Осталось четыре. Я вытерла полку, поставила свою синюю обратно в стакан, и они теперь стояли почти ровно. Почти.
Лариса с Денисом сидели в маленькой комнате тихо. Ни музыки, ни громких разговоров. Я варила суп бабушкиным половником и думала, что, наверное, через неделю они тоже соберутся. Что Лариса найдёт комнату, может, даже в нашем районе, и будет приходить по праздникам, и всё как-нибудь уляжется. Олег вернётся с вокзала, мы поужинаем, и я наконец высплюсь.
Я почти поверила в это. Почти целых два дня верила.
Во вторник вечером Лариса положила на кухонный стол лист бумаги и ручку. Синюю, шариковую, с изжёванным колпачком.
Олег сидел тут же, ел котлету. Денис стоял в дверях, привалившись к косяку, и в кои-то веки без телефона в руках.
— Вер, подпиши, пожалуйста, — сказала Лариса. — Тут вот, где «собственник».
Я посмотрела на лист. Заявление о регистрации по месту жительства. Не пребывания. Жительства. Постоянная. В графе «гражданин» было вписано два имени: Ковалёва Лариса Николаевна и Ковалёв Денис Андреевич. Аккуратным почерком, с наклоном, как в школьной прописи.
— Это постоянная, — сказала я.
— Ну да. А какая разница? — Лариса улыбнулась, широко, и я увидела, что у неё накрашены губы. Специально накрасила. — Временную всё равно продлевать каждый год, бегать. А так раз и всё.
— Мы говорили про временную. Для Дениса.
— Говорили, да. Но я подумала…
— Ты подумала, — повторила я.
Олег перестал жевать. Положил вилку на край тарелки, она звякнула о фаянс. Он смотрел то на меня, то на сестру, и на лице у него было выражение человека, который стоит на рельсах и слышит гудок, но не может понять, с какой стороны едет поезд.
— Лар, ты же говорила, только Деньке, — сказал он.
— Олеж, ну что ты как маленький. Мне тоже надо. Без прописки на нормальную работу не берут. В поликлинику не прикрепят. Мне что, без врача жить?
— Ты прикреплена в Котласе, — сказала я.
— Котлас далеко.
— У тебя там квартира.
Лариса перестала улыбаться. Помада на губах сразу стала слишком яркой, как будто её нарисовали на чужом лице.
— Какая квартира?
— На Гагарина. Дом двенадцать. Которую ты сдаёшь с первого июля.
Тишина. Холодильник загудел и замолчал. За окном кто-то во дворе кричал «Барсик, Барсик» тонким голосом, и голос этот уходил всё дальше.
— Ты по моим вещам лазила? — Лариса медленно выпрямилась на табуретке.
— Я пылесосила. В своей квартире.
— То есть ты лазила.
— Лара, — сказал Олег.
— Нет, погоди. — Она развернулась к брату, и голос у неё стал высоким, звенящим. — Ты слышишь? Она в моих документах рылась! Мы ей кто, преступники? Мы семья твоя, Олег! Мать твоя тут три месяца у плиты стояла, кормила вас, а она…
— Мама уехала, — сказал Денис.
Все повернулись к нему. Он стоял в дверях, сутулясь, и прыщи на подбородке стали красными.
— Мама уехала не просто так, — повторил он тише. — Бабушка со мной говорила. Ей стыдно было.
— Денис, иди в комнату, — сказала Лариса.
— Не пойду.
— Иди, я сказала!
Он не пошёл. Остался стоять, и я вдруг поняла, что этот мальчик, который три месяца говорил мне только «здрасьте» и «спасибо», всё видел. Всё понимал. И молчал, потому что ему семнадцать и мать у него одна.
Лариса снова повернулась ко мне. Подвинула лист ближе, через весь стол, так что край его коснулся моей руки.
— Вер. Ну подпиши. Ну что тебе стоит? Квартира от этого меньше не станет. Мы же не претендуем. Это просто бумажка. Штамп в паспорте. Тебе жалко, что ли?
Ручка лежала поверх заявления. Изжёванный колпачок смотрел на меня.
Я вспомнила бабушку. Как она стояла у этой самой плиты, маленькая, в халате с карманами, и помешивала суп погнутым половником. Как она говорила: «Верка, дом это не стены. Дом это место, где тебя не надо уговаривать». Я тогда не понимала. Мне было двенадцать, и я думала, что это про гостей.
Я подняла глаза на Ларису.
— Пропишу, Лариса. В тот же день, когда ты вернёшь своему жильцу на Гагарина задаток и отдашь мне ключи от своей квартиры.
Она открыла рот. Закрыла.
Олег сидел неподвижно. Котлета у него на тарелке остыла, жир на краю тарелки побелел.
Я взяла заявление, сложила пополам, потом ещё раз, и положила перед Ларисой. Ручку положила сверху. Ровно.
Лариса ушла в комнату, хлопнув дверью так, что в серванте звякнули рюмки. Денис постоял ещё немного в дверях, потом посмотрел на меня. Странно посмотрел, будто извинялся, и ушёл следом, тихо, без хлопка.
Мы с Олегом остались вдвоём. Он сидел, сцепив пальцы на столе, и смотрел на свои руки. На костяшках была свежая ссадина, наверное, на заводе задел за что-то.
— Ты могла бы сказать мне раньше, — сказал он наконец. — Что видела договор.
— Я сказала. На балконе.
— Да. — Он потёр лоб. — Сказала.
Я ждала. Ждала, что он встанет и пойдёт к сестре. Или скажет: «ну зачем ты так, при пацане». Или не скажет ничего, уйдёт курить, и мы будем молчать до утра, а утром притворимся, что ничего не было. Сколько раз мы так уже делали? Я сбилась со счёта.
Олег встал. Подошёл к раковине, налил воды в стакан, выпил. Поставил стакан, и он стукнул о кран, дважды, потому что рука у него дрогнула.
— Она у меня в детстве велосипед отобрала, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне девять было, ей двенадцать. Мне отец подарил, новый, «Салют» синий. Она сказала, покатается и отдаст. Я его больше не видел. Она его соседскому мальчишке продала, за кассеты какие-то. Я матери не сказал. Думал, ну сестра же. Сестра.
Он повернулся ко мне. Глаза у него были красные, и я не поняла, от усталости или от чего-то другого.
— Я ей скажу, — сказал Олег. — Сам скажу.
И пошёл в маленькую комнату. Я слышала, как он постучал. Как открылась дверь. Как Лариса начала говорить громко, а он ответил тихо. Так тихо, что слов было не разобрать. Только интонация, ровная, тяжёлая, как когда на стол кладут что-то металлическое.
Я мыла посуду. Тарелки, вилки, сковородку из-под котлет. Вода была горячая, почти обжигала, но я не убавляла. Пена поднималась над краем раковины и оседала. Поднималась и оседала.
Олег вышел минут через двадцать. Прошёл мимо меня на балкон. Курить не стал, просто стоял у перил, и фонарь внизу мигал, освещая его то жёлтым, то тёмным.
Они уехали через девять дней. Лариса нашла комнату в коммуналке на другом конце города, в старом доме у речного порта. Денису оттуда было ближе до колледжа, это я узнала потом, от него самого.
В день отъезда Лариса со мной не разговаривала. Носила сумки, гремела, роняла что-то, громко вздыхала. Олег вызвал грузовое такси и помогал выносить вещи. Клетчатые сумки, коробку с посудой, которую они, как выяснилось, купили здесь, в августе, и раскладушку, которую я считала нашей, а она была их.
Денис задержался в прихожей. Уже в куртке, с рюкзаком за спиной. Переминался с ноги на ногу, разглядывал велосипед, повёрнутый рулём к стене.
— Тёть Вер, — сказал он.
— Да?
— Мне справка правда нужна. Для проездного. Временная. — Он покраснел до ушей. — Я сам договорюсь с хозяйкой комнаты, она вроде не против. Просто… я хотел сказать. Что я сам. Чтоб вы не думали.
Я смотрела на него. На смешные усы, на прыщи, на рюкзак с оторванной лямкой, привязанной узлом.
— Если хозяйка откажет, — сказала я, — приходи. Временную на год сделаю. Тебе. Не маме.
Он кивнул. Быстро, несколько раз подряд, и я увидела, что у него задрожал подбородок.
— Спасибо, — сказал он. И вдруг добавил: — Бабушка говорила, что вы хорошая. Я думал, она просто так говорит.
И ушёл, не дожидаясь ответа.
Лариса вышла последней. Остановилась в дверях, держа в руках пакет с остатками своей косметики. Губы у неё были не накрашены, и без помады лицо казалось старше и как-то беззащитнее.
— Довольна? — спросила она.
Я не ответила. Она постояла ещё секунду, потом развернулась и пошла вниз по лестнице. Каблуки стучали по ступеням, всё тише и тише, четвёртый этаж, третий, второй, хлопнула подъездная дверь.
Олег вернулся через час. Сел на табуретку в прихожей, прямо в куртке, и долго развязывал шнурки. Я стояла рядом.
— Отвёз? — спросила я.
— Отвёз. — Он наконец стянул ботинок. — Она сказала, что я подкаблучник.
— А ты?
— А я сказал, что, может, и так. Но велосипед мой «Салют» она мне всё равно должна.
Он засмеялся. Коротко, хрипло, и тут же закрыл лицо руками. Я села на пол рядом с ним и положила ладонь ему на колено. Он не убрал её.
В ноябре выпал первый снег. Я проснулась рано, как теперь просыпалась каждый день, без будильника, и долго лежала, слушая тишину. Ни шипения масла на сковородке, ни бубнящего телевизора. Только снег шуршал по карнизу, и где-то в соседнем подъезде скрипела дверь.
В маленькой комнате снова стояли коробки с книгами. Я их сама занесла с балкона, и на одной из них, отсыревшей за осень, расплылась надпись бабушкиным почерком: «Верке. Читать зимой». Велосипед Олег отвёз в гараж к другу, сказал: «до весны». В прихожей стало просторно, так просторно, что я в первые дни натыкалась на пустоту там, где раньше упиралась коленом в педаль.
Нина Петровна звонила раз в неделю, по воскресеньям. Спрашивала про погоду, про Олега, про давление. Про Ларису не говорила, и я не спрашивала. Один раз только, уже под конец разговора, она помолчала и сказала:
— Ларка-то жильца своего выселять не стала. До лета живёт.
— Знаю.
— А Денька мне пишет. Учится. Говорит, справку ему хозяйка сделала, комнатная. Всё сам, говорит. Сам.
В голосе у неё было что-то такое, чего я раньше не слышала. Гордость, наверное. Или облегчение. Или и то и другое сразу.
— Вы его похвалите от меня, — сказала я.
— Похвалю. А огурцы я вам засолила. Две банки. Как поедете летом, заберёте.
«Как поедете». Не «если». Я положила трубку и ещё долго держала телефон в руке, глядя на экран, который погас.
Олег проснулся, вышел на кухню, налил себе воды. Стакан стукнул о кран, один раз, и он поставил его на стол.
— Снег, — сказал он, глядя в окно.
— Снег.
— Вер. Давай летом съездим к матери? На огурцы.
— Давай.
Он обнял меня сзади, уткнулся подбородком в макушку. От него пахло сном и чуть-чуть мылом. Сигаретами больше не пахло. Пачку я нашла в мусорном ведре неделю назад, почти полную, смятую пополам.
Я сварила суп. Бабушкиным половником, погнутым, с которым я провозилась за плитой двадцать лет. Алюминиевый, с деревянной ручкой, лежал в дальнем ящике, и я всё никак не решалась его выбросить. Пусть лежит. Подарок всё-таки.
Потом я пошла в ванную. Включила воду. Гранёный стакан с трещинкой у дна стоял на краю раковины, и в нём были две щётки. Синяя и зелёная. Они стояли рядом, чуть касаясь друг друга, и не клонились никуда.
Я взяла свою, выдавила пасту и посмотрела в зеркало. Женщина в мятном свитере смотрела на меня оттуда. Тридцать пять лет, русые волосы в низком хвосте, складка между бровей, которой три месяца назад ещё не было.
Складка осталась. Пусть.
Я почистила зубы, сполоснула щётку и поставила её обратно в стакан. Рядом с зелёной.
Вода из крана текла тонкой струйкой, а за окном шёл снег, засыпая двор, качели и следы чьих-то каблуков, давно уже ушедших.
