Соседка со второго этажа тащила домой три пакета из супермаркета и орущего двухлетнего пацана. У пацана текло из носа, из пакета торчал батон, у Маши из пучка выбивались пряди.
— Маш, ну что ж ты его в одной кофте-то? Апрель, ветер.
— Да нормально, Валентина Петровна. Мы на пять минут.
— На пять минут. А воспаление лёгких — на три недели.
Валентина Петровна поправила палантин, проводила взглядом эту процессию и зашла в подъезд. Ей было шестьдесят два. Шестьдесят два прожитых правильно. Она так и говорила иногда дочери по телефону: «Я, Наташа, прожила правильно. Это немало».
Квартира встречала запахом лимонной полироли. В прихожей — вешалка, на вешалке три пальто по сезону, в шкафу всё по цветам. На кухне ни крошки. Валентина Петровна сняла пальто, переобулась в домашние туфли с чуть приподнятым каблучком — босиком она не ходила, считала это распущенностью, — и пошла ставить чайник.
Телефон зазвонил в половине седьмого.
— Мам, привет. Я на минуту. Лёвка заболел, не могу долго.
— Опять? Наташ, я тебе сто раз говорила — ребёнку нужен режим. Ты его таскаешь по развивашкам, потом по бабушкам, потом ещё куда-то.
— Мам.
— Что «мам»? Я правду говорю. У меня ты в его возрасте болела два раза в год. Два. Потому что режим.
— Мам, я правда не могу сейчас. Позвоню.
Пикнуло. Валентина Петровна посмотрела на экран, поджала губы и пошла греть ужин. Куриная грудка на пару, гречка, салат из свежей капусты. Так она ела всю жизнь. Поэтому и выглядела на пятьдесят, а не на шестьдесят с хвостом.
На следующий день поехала к Нине.
Нина была её подругой тридцать лет. Работали когда-то в проектном институте, потом институт развалился, устроились — одна в банк, другая в поликлинику регистратором, — но дружить не перестали.
— Валь, ты представляешь, — Нина наливала кофе, настоящий, из турки, с пенкой. — Ленка опять разводится.
— Третий раз?
— Третий. Я ей говорю: ну ты определись уже. А она — мам, я ищу себя.
— В сорок-то лет.
— В сорок один.
Они одинаково хмыкнули. Валентина Петровна отломила кусочек сушки — сладкого она не ела, только сушки и то маленькими кусочками.
— Нин, я вчера соседку видела. Машу, со второго. Тащит ребёнка за руку, сама как оторви да выбрось. И представляешь — улыбается. Идёт и с ним болтает.
— Ну и пусть болтает.
— Да я не к тому. Как так можно. Муж её, я знаю, курьером работает. Курьером, Нин. В тридцать пять лет.
— А что курьером.
— Мужик должен состояться. У моего Сергея в тридцать пять уже своя фирма была.
Нина помолчала. Помешала ложечкой в чашке, хотя сахар не клала.
— Валь. А где сейчас твой Сергей-то.
Валентина Петровна подняла глаза.
— Ты чего это?
— Да ничего. К слову пришлось.
— Сергей мой, между прочим, на Кипре. С этой своей.
— Вот и я о том.
Валентина Петровна выпрямилась.
— Нин, ты мне сегодня что-то странное говоришь.
— Извини. Устала. Ленка всю ночь по телефону плакала.
Домой она вернулась в задумчивости. Сергей ушёл пять лет назад — к какой-то секретарше из своей фирмы. Ушёл некрасиво, с криком, сказал ей в лицо:
— Валька, да с тобой же жить невозможно. Ты же железная.
Она запомнила это слово.
Но ведь на железных всё и держится, разве нет? Ни разу не опоздала на работу. Ни разу не заболела всерьёз. Дочь одна вырастила, когда Серёжа своей фирмой был занят круглые сутки. Квартиру содержала в идеальном порядке. Гладила его рубашки — даже воротнички внутри, которых никто не видел.
Она открыла холодильник. На верхней полке — контейнер с куриной грудкой. На средней — кефир. На нижней — овощи. Всё.
Валентина Петровна закрыла холодильник и вдруг поняла, что есть не хочет. Вообще.
— Бабушка, а ты зачем такая строгая?
Лёвка сидел на диване и ковырял в носу. Ему было пять. Наташа привезла его на два дня — у неё горела работа, а муж был в командировке.
— Лёва. Руки.
Он вытащил палец и вытер о штаны. Валентина Петровна отвернулась.
— Лёва, у бабушки есть платочки. Вон, на тумбочке.
— А мама разрешает пальцем.
— Мама у тебя… — она осеклась. — Пойдём мыть руки.
Они пошли в ванную. Лёвка стоял на табуретке и мыл руки, специально брызгая водой во все стороны. Валентина Петровна смотрела на него и думала: вот он мой внук. И я его, наверное, люблю. Но почему же мне с ним так тяжело. Почему Наташа с ним за пять минут хохочет до слёз, а я не знаю, о чём с ним говорить.
— Баб, а давай в прятки.
— Лёва, бабушка старая для пряток.
— Ты не старая.
— Старая. Давай лучше книжку.
— Не хочу книжку. Хочу прятки.
Она вздохнула.
— Ну ладно. Иди прячься.
Он убежал в комнату. Она сосчитала до двадцати — вслух, ровно. Потом пошла искать.
Лёвка сидел за шторой. Ноги торчали наружу. Она подошла, постояла, посмотрела на эти ноги в носках с машинками и вдруг подумала: а когда я в последний раз пряталась. Когда я вообще делала что-то не по расписанию.
— Нашла!
Лёвка завизжал от восторга и вылетел из-за шторы так, что врезался ей в ноги. Она покачнулась. Он обхватил её руками.
— Баб, ты тёплая.
Валентина Петровна стояла и не знала, что ответить.
В выходные она пошла в поликлинику. Плановый осмотр, она ходила раз в полгода. На этот раз терапевт — молодая, лет тридцати, с разноцветными ногтями, Валентина Петровна такие ногти не одобряла, — посмотрела анализы и сказала:
— Валентина Петровна, у вас всё хорошо. Но я бы на вашем месте сходила к психотерапевту.
— Это ещё зачем?
— Вы сказали, что плохо спите. И едите без аппетита.
— Я в возрасте, девушка. Это нормально.
— В целом да. Но иногда это лечится.
Валентина Петровна поднялась.
— У меня всё в порядке. Спасибо.
Она вышла из кабинета с прямой спиной. Ещё чего. Это у бездельников, которым заняться нечем. А у неё — квартира, дача, дочь, внук, подруга Нина. И пенсия приличная. И зубы все свои.
В коридоре сидела Маша. С тем же пацаном. Пацан жевал сушку и размазывал слюни по куртке.
— Валентина Петровна! Здрасьте.
— Здравствуй, Маша.
— Мы к педиатру. Лёнька опять кашляет.
— Я же говорила — в одной кофте нельзя.
Маша засмеялась.
— Да вы правы, правы. Я балда. Муж мне вчера то же самое сказал.
Она сказала это так легко — «я балда», — что Валентина Петровна растерялась. Она всю жизнь никому не признавалась, что была неправа. Даже себе.
— Как муж твой? Работает?
— Работает. С понедельника в курьерской службе бригадиром поставили. Прибавка небольшая, но хоть что-то.
— Бригадиром.
— Ага. Он у меня знаете какой — он школу закончил кое-как, в армии был, потом на стройке. А голова работает — будь здоров. Начальник его заметил.
Валентина Петровна смотрела на Машу. На её растрёпанные волосы, на куртку с пятном от сока, на этого сопливого пацана. И думала: ведь она же довольна. Она правда довольна.
— Маш. А вы с мужем… ну, вообще. Хорошо вам вместе?
Маша пожала плечами, как будто вопрос был странный.
— Ну да. Орём иногда друг на друга, как не в себя. Он мне вчера сказал — Машка, ты меня в могилу сведёшь со своей котлетой. Я пересолила. А я ему — ложись в могилу, я тебе следующую принесу, несолёную. И ржали потом полчаса.
Валентина Петровна представила, как она говорит такое Сергею. И как Сергей ржёт в ответ. Не представлялось.
— Ну, поняла. Выздоравливайте.
Она вышла из поликлиники и пошла не домой, а в парк. Села на лавочку. Мимо бегали дети, катались на самокатах, орали. Раньше её это раздражало. Сейчас она просто сидела и смотрела.
Вечером позвонила Наташа.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Точно?
— Наташ, ну что ты.
— Ты как-то тихо говоришь.
Валентина Петровна помолчала.
— Наташ. А я тебя в детстве… я с тобой играла вообще?
— Что?
— Ну, играла. В прятки там, в куклы.
— Мам, ты чего?
— Ответь.
В трубке была пауза.
— Мам, ты работала много. И потом — ты же не такая. Ты у меня другая была.
— Какая?
— Ну… серьёзная. Ты меня читать научила в четыре года. Ты со мной уроки делала. Ты мне готовила всегда.
— А играла?
Наташа опять помолчала.
— Мам, ну ты чего. Ну, бабушка со мной играла. Летом на даче. А ты — нет, ты не играла. Но это же ничего. Я не в обиде.
Валентина Петровна кивнула, хотя Наташа её не видела.
— Наташ. А ты с Лёвкой играешь?
— Ну конечно.
— Как?
— Мам, да просто. В машинки, в прятки, в войнушку. Он меня валит на диван, я его щекочу. В доктора ещё любит.
— В доктора.
— Ага. Он мне таблетки выписывает, а я ему их пью. Мармеладки.
Валентина Петровна смотрела перед собой.
— Мам, ты слышишь?
— Слышу, Наташ. Слышу.
Через неделю Нина позвала её на дачу. У Нины была шесть соток в Подмосковье, старый щитовой дом, кусты смородины, сарай. Валентина Петровна раньше редко туда ездила — у Нины на даче всегда был кавардак, а она кавардак не переносила.
Но в этот раз согласилась.
Приехали в пятницу вечером. Нина открыла дом, распахнула всё, что можно, и сказала:
— Валь, я тут ничего не мыла. Ты если хочешь — мой. А я не буду. Я устала.
— Я не буду мыть.
Нина повернулась.
— Что?
— Не буду. Грязно — и грязно.
Нина посмотрела внимательно.
— Валь, ты чего это?
— Устала я, Нин. Устала правильно жить.
Нина села на стул. Стул скрипнул.
— Ну наконец-то.
— Что?
— Я говорю — наконец-то. Я тебе тридцать лет говорю — ты же себя замучила. А ты — я правильно живу, я правильно живу. Ну вот, дожили.
Валентина Петровна тоже села.
— Нин. А ты почему со мной дружила все эти годы? Я же невыносимая.
— Невыносимая, — согласилась Нина. — Но ты честная. Ты никогда за спиной не гадила. И помогала всегда. Помнишь, как Ленке на операцию собирали?
— Помню.
— Вот. Ты первая сто тысяч принесла. Не задумалась.
— Это же нормально.
— Валь. Это не нормально. Это редко. Ты просто этого не видишь.
Они сидели в пыльной комнате, пахло прошлогодним пеплом из печки и чем-то ещё — мышами, наверное. Нина налила чаю из термоса.
— Нин. А давай я завтра шашлык куплю.
— Ты? Шашлык?
— Я никогда в жизни шашлык не покупала. Серёжа покупал. Мне казалось — это мужская еда.
— Валька, шашлык — это просто мясо на палочке.
— Я знаю. Но всё равно.
Нина засмеялась.
— Ну купи. Купи свой первый шашлык. В шестьдесят два года.
Суббота была тёплая. Первая по-настоящему тёплая суббота мая. Валентина Петровна сходила в местный магазинчик — кривой, с облупившейся вывеской, — купила килограмм свиной шеи в маринаде, лаваш, помидоры. Мангал у Нины был ржавый, Нина притащила его из сарая, поставила под яблоней.
— Угли где?
— Какие угли, Валь. Дрова. У нас дрова.
— А как их жечь?
— Смотри и учись.
Нина ломала сучья, клала их домиком, совала под низ газету. Валентина Петровна стояла рядом и наблюдала. Она вдруг сообразила, что за всю жизнь ни разу не разводила огня. Не жгла костёр. Не сидела просто так.
Дрова занялись. Нина подбросила ещё.
— Валь, ты сиди. Я мясо нанижу.
— Я сама хочу.
Она взяла шампур. Руки белые, ухоженные, ногти короткие, но с прозрачным лаком. Насадила первый кусок. Получилось криво. Второй — тоже криво.
— Неправильно я.
— Нормально. Хоть как насадишь — всё равно сожрём.
Через час они сидели на лавочке под яблоней. Мясо шипело, дым шёл в сторону. Нина жевала шашлык прямо с шампура, обжигаясь и ругаясь. Валентина Петровна сначала попыталась есть вилкой, с тарелки. Потом плюнула, взяла шампур и тоже стала жевать.
Было вкусно. Было очень вкусно. Она не ела ничего вкуснее лет двадцать.
— Нин. А помнишь, я Ленку твою ругала, что она с первым мужем развелась?
— Помню.
— Я была не права.
Нина покосилась.
— Валь, ты со мной что-то странное делаешь сегодня.
— Я была не права. Она правильно сделала. Он же пил.
— Пил.
— А я ей говорила — терпи. Муж же. А она не послушала. И правильно.
— Валь.
— Что.
— Ты сейчас не про Ленку говоришь.
Валентина Петровна посмотрела на огонь. Огонь уже почти потух, только угольки мерцали.
— Я терпела, Нин. Серёжу терпела двадцать лет. Он же знаешь какой был. Домой приходил и сразу — почему так, почему сяк. Я бегала. Гладила. Кормила. А он уходил к своей секретарше. И когда уходил, сказал — «с тобой жить невозможно, ты железная».
— Валь.
— Нин, а может, я действительно такая была. Может, он правду сказал.
Нина молчала.
— Я всю жизнь думала — я всё делаю правильно. А оказалось — я просто ничего не чувствовала. Вот Маша эта со второго этажа — она чувствует. Она своего мужа-курьера любит. А я Серёжу… я его обслуживала.
— Валь, ты что, плачешь?
— Я не плачу. Я не умею плакать.
Но слезы всё-таки текли. Медленно, по одной, как будто пробивались через что-то твёрдое. Валентина Петровна сидела и не вытирала их, потому что не знала, надо или не надо.
Вернулась в Москву в воскресенье вечером. Открыла квартиру. Запах лимонной полироли. Три пальто по сезону. Шкаф по цветам.
Села на кровать. Посидела. Потом встала, пошла на кухню, открыла холодильник. Куриная грудка. Кефир. Овощи.
Достала всё. Всё выбросила в мусорное ведро. Даже кефир, который ещё не кончился. Закрыла холодильник. Пошла в магазин.
Купила: пельмени, майонез, торт «Наполеон» на развес, две шоколадки, копчёную колбасу и пакет чипсов. На кассе женщина посмотрела на неё с уважением.
Пришла домой. Сварила пельмени. Налила майонеза прямо сверху. Села за стол и стала есть. Медленно. Стало нехорошо от жирного — она к такому не привыкла.
Не доела. Встала, пошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. Шестьдесят два года. Аккуратная стрижка, тонкие губы, прямая спина.
— Дура, — сказала она зеркалу.
Зеркало промолчало.
В понедельник позвонила Наташа.
— Мам, привет. Ты как?
— Наташ. Привози Лёвку на все выходные. Можно?
— Ма-ам? Ты же всегда говорила — два дня максимум, я устаю.
— Я больше не устаю.
— Мам, ты точно в порядке? Может, к врачу?
— Я в порядке. Привози. Я с ним в прятки буду играть.
— В прятки?
— В прятки. И в доктора. И в войнушку, если он захочет.
Наташа долго молчала.
— Мам. Ты точно моя мама?
— Точно. Просто мама немножко поздно поняла, что она мама.
— Мам, ты чего это.
— Наташ. Я тебя люблю.
— Я тебя тоже, мам. Но ты правда странная какая-то.
— Ну и пусть.
На следующий день она встретила Машу во дворе. Маша тащила сына из сада.
— Маша. Привет.
— Здрасьте, Валентина Петровна.
— Пойдём ко мне чай попьём? С тортом. У меня «Наполеон» стоит, а я одна не съем.
Маша замерла.
— Ко мне?
— Ну да. С Лёнькой.
— А мы вам не помешаем?
— Помешаете. Приходите.
Маша засмеялась. Она вообще часто смеялась, Валентина Петровна только сейчас заметила.
— Ну пошли.
Лёнька сначала боялся. Валентина Петровна выдала ему кусок торта. Он посмотрел на маму, мама кивнула. Он запустил в торт обе руки и стал есть — не ложкой, руками, размазывая крем по щекам.
Валентина Петровна смотрела на него и думала: нет, я не буду делать замечание. Я буду просто смотреть.
— Маш. А расскажи, как вы с мужем познакомились.
— А у вас полдня есть? — Маша откинулась на стуле. — История длинная.
— Есть, Маша. Весь день есть.
И Маша стала рассказывать. Про то, как её в двадцать лет бросил первый жених — за неделю до свадьбы, со скандалом, с возвращением подарков. Как она полгода потом никуда не выходила. Как мама её заставила пойти на день рождения к подруге. Как там был этот — Саня, её нынешний. Грузчик тогда. Смешной. Они всю ночь проговорили на лестничной клетке.
— А родители мои его не приняли. Мама говорит — ты кого себе нашла, он же без образования. А я говорю — мам, он меня на руках носит. А образование я сама получу.
— И получила?
— Бухгалтером работаю. На удалёнке, подрабатываю. Немного, но свои.
Валентина Петровна смотрела на её потрескавшиеся от уборки руки, на выцветшую кофту, на крошки торта на столе, и чувствовала что-то, чего не чувствовала очень давно. Что-то тёплое.
Лёнька слез со стула и подошёл к ней.
— Тётя Валя. А у тебя игрушки есть?
Валентина Петровна замерла.
— Нет, Лёнь. Нету у тёти Вали игрушек.
— Совсем?
— Совсем.
— Плохо.
— Плохо.
Лёнька подумал и полез к ней на колени. Прямо с грязными руками, в крошках торта. Уселся и сказал:
— Тогда я тебе дам. У меня машинка есть синяя. Я тебе дам.
Валентина Петровна обняла его. Осторожно, двумя руками. Лёнька прижался и затих.
Маша смотрела на них молча.
— Ну вот, — сказала она тихо. — Подружились.
Через три дня она поехала к Наташе сама. Без предупреждения. Купила на рынке два килограмма клубники — первой, молдавской, по пятьсот за кило, — и поехала.
Наташа открыла дверь в халате. Волосы непричёсанные. За спиной орал Лёвка. Пахло подгоревшим.
— Мам? Ты чего не позвонила?
— Да так. Соскучилась.
Наташа впустила её молча. Валентина Петровна прошла в квартиру. В квартире был кавардак. Везде валялись игрушки, на столе стояла немытая чашка, на диване — скомканный плед.
Раньше она бы сказала что-нибудь. «Наташ, ну что же ты». Или — «Наташ, как ты в этом живёшь». А сейчас она посмотрела вокруг и поняла: в этой квартире живут. В её квартире — просто чисто.
— Мам, ты только не ругайся. Я не успеваю.
— Я не ругаюсь.
— Точно?
— Точно.
Наташа взяла у неё клубнику, помыла быстро, поставила на стол. Лёвка прискакал, схватил горсть, запихал в рот.
— Лёва! Руки!
— Наташ. Пусть ест.
Наташа посмотрела на неё и вдруг села на табуретку. Закрыла лицо руками.
— Мам.
— Что, Наташ.
— Я так устала, мам. А ты пришла и не ругаешься. И я сейчас зареву.
— Реви.
— Мам, ты себе не представляешь.
— Наташ. Иди сюда.
Наташа подошла. Валентина Петровна обняла её — впервые за много лет обняла по-настоящему, не формально, а всем телом. Наташа уткнулась ей в плечо и разревелась. Лёвка подошёл, испугался, тоже заревел. Валентина Петровна подхватила его свободной рукой, и они стояли втроём посреди кухни, и клубника на столе пахла летом, и пусть пахло подгоревшим, и пусть плед скомканный, и пусть.
— Мам. Ты что-то принимаешь? — Наташа оторвалась, смеялась и плакала одновременно. — Ты как будто другая.
— Наташ. Я шестьдесят два года шла не туда.
— Мам. Ну что ты.
— Шла не туда. И только сейчас заметила.
Наташа смотрела на неё снизу вверх, и Валентина Петровна видела в дочери ту маленькую девочку, которую учила читать в четыре года вместо того, чтобы играть в прятки. И эта девочка смотрела на неё не с обидой. Смотрела с жалостью.
Это было хуже всего. Самое тяжёлое в её жизни — увидеть, как дочь её жалеет.
— Мам. Ну не бывает поздно. Не бывает.
— Бывает, Наташ. Серёжа на Кипре. Ты взрослая. Лёвке пять. Чему я научу Лёвку — я, которая сама ничего не знает.
— Мам. Научи его своему.
— Чему своему?
— Ну… читать. Считать. Ты же умеешь. А я его прятать научу и щекотать. Нам обеим место есть.
Валентина Петровна посмотрела на дочь. На её растрёпанные волосы, на заплаканное лицо, на халат этот дурацкий с цветочками.
— Наташ. Я тебя очень люблю.
— И я, мам.
Лёвка потянул её за юбку.
— Баб. А давай в прятки.
— Давай, Лёвушка.
Она сняла туфли — прямо в коридоре, на чужом коврике, — осталась в колготках, пошла в комнату и полезла за штору. Штора была пыльная, колготки цеплялись, спина не сгибалась как раньше. Встала за штору и замерла.
Слышно было, как Лёвка считает — громко, с ошибками:
— Один, два, три, четыре, пять, восемь, десять.
Валентина Петровна стояла за пыльной шторой в колготках и не дышала. Ноги торчали из-под шторы. Она подогнула колени, чтобы ступни спрятать, и чуть не упала. Ухватилась за штангу карниза. Карниз хрустнул.
— Нашёл!
Лёвка выдернул штору. Валентина Петровна стояла перед ним — растрёпанная, с пыльным рукавом, с карнизом, который сейчас рухнет.
Она засмеялась. Первый раз за долго.
