Свекровь годами ждала, когда невестка уйдёт сама. Но Рита осталась. И тогда Зинаида Павловна решила действовать иначе. История о доме, в котором стены помнят больше, чем говорят вслух.
Рита услышала это в спину. Стояла у раковины, домывала сковородку после ужина, и руки были в жирной воде по локоть.
— Ты ещё пожалеешь, что сама не ушла из нашего дома, — процедила Зинаида Павловна.
Сковородка выскользнула. Ударилась о дно раковины с коротким железным звуком. Рита не обернулась.
Она знала этот голос. Тихий, ровный, без крика. Зинаида Павловна никогда не кричала. Она говорила так, будто констатировала погоду: завтра дождь, послезавтра мороз, ты пожалеешь.
Шаги удалились по коридору. Хлопнула дверь комнаты. Рита выдохнула и подняла сковородку обратно.
Они жили вместе четвёртый год. Квартира была трёхкомнатная, на Ткацкой, третий этаж без лифта. Принадлежала свекрови, и Зинаида Павловна напоминала об этом не словами, а вещами. Её чашка стояла в центре сушилки. Её тапочки занимали лучшее место у входа. Её полотенце висело на крючке ровно посередине, и если Рита случайно сдвигала его, к вечеру полотенце возвращалось на место.
Глеб, муж, этого не замечал. Или делал вид. Ему было тридцать семь, он работал на складе строительных материалов, приходил в восемь вечера, ел, смотрел телефон и засыпал. По выходным чинил что-нибудь: кран, розетку, полку. Руки у него были большие, с короткими квадратными пальцами, и Рита когда-то любила смотреть, как он держит отвёртку. Сейчас не смотрела.
— Мам, ну хватит, — сказал он один раз, когда Зинаида Павловна при нём заметила, что борщ пересолен.
— Я просто сказала. Разве нельзя?
— Можно. Но не каждый день.
Зинаида Павловна поджала губы и ушла в свою комнату. Глеб посмотрел на Риту. Она пожала плечами и стала убирать со стола.
На этом разговор закончился. Как и все предыдущие.
Рите было тридцать четыре. Невысокая, метр шестьдесят два, тёмные волосы до плеч, привычка щуриться на свету, отчего между бровями залегла ранняя складка. Она работала администратором в стоматологии на Бауманской: принимала звонки, записывала пациентов, улыбалась. На работе улыбаться получалось. Дома лицо застывало само, как будто мышцы экономили силы.
Дочке Полине было семь. Она ходила в первый класс и рисовала лошадей. Везде: в тетрадках, на салфетках, на обоях в коридоре. Зинаида Павловна однажды увидела карандашную лошадь на стене и молча принесла губку с мылом.
— Бабушка, это же красиво, — сказала Полина.
— Красиво в альбоме. А стены не для этого.
Полина посмотрела на мать. Рита взяла у свекрови губку и сама стёрла рисунок. Полина ушла к себе, и из-за двери долго было тихо.
Вечером, укладывая дочку, Рита сидела на краю кровати и гладила её по голове.
— Мам, а бабушка нас не любит?
— Любит. По-своему.
— А по-своему это как?
Рита не нашлась с ответом. Поправила одеяло, выключила ночник и вышла.
Зинаида Павловна была невысокой, сухой женщиной шестидесяти пяти лет с короткой химической завивкой, которую подновляла раз в два месяца в парикмахерской на углу. У неё были узкие плечи, прямая спина и привычка складывать руки на животе, когда она слушала. Не скрещивать, а именно складывать, одну на другую, как будто держала что-то невидимое.
Она вырастила Глеба одна. Муж ушёл, когда сыну было четыре. Не к другой женщине, а просто ушёл: собрал сумку, сказал «прости» и не вернулся. Зинаида Павловна работала бухгалтером на швейной фабрике, потом на рынке, потом в жилконторе. Тянула. Глеб вырос молчаливым и работящим, и она считала это своей заслугой.
Когда он привёл Риту и сказал, что хочет жениться, Зинаида Павловна посмотрела на невесту долгим взглядом. Ничего не сказала. Но Рита почувствовала этот взгляд спиной ещё полчаса после того, как свекровь ушла на кухню.
Свадьба была скромной: ЗАГС, ресторан на двадцать человек, торт с кремовыми розами. Зинаида Павловна сидела за столом прямо и ела мало. Когда Рита подошла к ней с бокалом, свекровь чокнулась, пригубила и поставила бокал так, что он оказался чуть дальше от Риты.
Мелочь. Но Рита запомнила.
Первые два года были терпимыми. Зинаида Павловна держала дистанцию: здоровалась, ужинала, уходила к себе. Замечания роняла редко и как бы между делом. Рита списывала это на характер и старалась не реагировать.
А потом родилась Полина, и что-то сдвинулось.
Не сразу. Постепенно, как ржавчина на трубе. Свекровь стала заходить в их комнату без стука. Брала ребёнка из кроватки, когда Рита отлучалась в ванную. Грела молоко по-своему, не так, как просила Рита. И когда невестка пыталась объяснить, Зинаида Павловна смотрела на неё с тем самым выражением: сложенные руки, прямая спина, молчание.
— Я тридцать лет детей ращу, — сказала она однажды. — А ты третий месяц.
Рита проглотила ответ. Пошла в ванную. Включила воду и стояла, упираясь лбами в холодный кафель, пока не стало легче дышать.
Глеб в тот вечер пришёл поздно. Рита попробовала рассказать.
— Она просто помогает, — сказал он, не отрываясь от телефона.
— Глеб, она зашла в комнату и забрала Полину, пока я была в душе.
— И что? Бабушка взяла внучку. Нормально.
Он сказал «нормально» тем тоном, который означал конец разговора. Рита легла на свою сторону кровати и смотрела в потолок, пока не уснула.
Годы шли. Полина росла. Рита работала, готовила, убирала, водила дочку на рисование по субботам. Жизнь выглядела обычной, если смотреть снаружи. Изнутри она напоминала комнату, в которой потолок каждый день опускается на миллиметр. Незаметно. Но однажды перестаёшь выпрямляться в полный рост.
Зинаида Павловна расширяла территорию. Её вещи занимали всё больше пространства: коробки в коридоре, банки на балконе, старый торшер, который она отказывалась выбрасывать. Рита однажды передвинула коробку, чтобы пройти с пылесосом.
— Не трогай мои вещи.
— Зинаида Павловна, я просто убираюсь.
— В моей квартире я решаю, что где стоит.
Четыре слова: «в моей квартире». Они падали как гири. Каждый раз в разных ситуациях, но всегда с одним значением: ты здесь гостья.
Рита хотела снимать жильё. Посчитала. Аренда однушки в их районе стоила сорок пять тысяч. Её зарплата была пятьдесят две. Глеб получал семьдесят. Но из них он отдавал матери двадцать на коммуналку и продукты, и ещё пятнадцать уходило на кредит за машину.
— Мы не потянем, — сказал Глеб, когда она завела разговор.
— А так потянем? Вот так, каждый день?
— Рит, ну потерпи. Мать старая. Ей одной тяжело.
— Ей с нами тоже тяжело. Она сама говорит.
— Говорит одно, а чувствует другое.
Он верил в это. Рита уже нет.
В мае, когда Полине исполнилось шесть, Зинаида Павловна заболела. Не серьёзно: давление, головокружения, терапевт прописала таблетки и покой. Но свекровь легла и встала не сразу.
Две недели Рита носила ей еду в комнату. Грела бульон, резала хлеб тонко, как та любила. Мерила давление утром и вечером. Зинаида Павловна принимала это молча, без благодарности, но и без замечаний. Это было ближе всего к перемирию за все четыре года.
На пятнадцатый день свекровь вышла на кухню сама. Рита варила кашу. Полина сидела за столом и рисовала очередную лошадь, уже в альбоме.
— Выглядишь лучше, — сказала Рита.
Зинаида Павловна прошла мимо, открыла шкафчик, достала свою чашку и поставила на стол. Молча.
— Бабушка, смотри, это Звёздочка! — Полина повернула альбом.
Свекровь посмотрела. Что-то дрогнуло в лице, совсем на мгновение, как рябь на воде.
— Красивая, — сказала она.
Полина просияла. Рита замерла с ложкой над кастрюлей. Это было первое слово одобрения, которое она слышала от свекрови за четыре года. Не в адрес себя, но рядом.
Потом Зинаида Павловна села, и всё вернулось. К вечеру она уже сделала замечание по поводу сахара в компоте.
Июнь выдался душным. Окна открывали на ночь, и с улицы тянуло бензином и тополиным пухом. Рита плохо спала: ворочалась, вставала пить воду, сидела на кухне в темноте. Глеб храпел. За стеной кашляла Зинаида Павловна.
Однажды ночью, часа в три, Рита сидела на кухне с кружкой остывшего чая и услышала шаги. Свекровь вошла. Увидела невестку и остановилась в дверях.
— Не спится? — спросила Рита.
— Жарко.
Зинаида Павловна налила себе воды, села напротив. Они сидели в тишине. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и ушёл.
— Я в твоём возрасте тоже не спала, — сказала свекровь. — Юрка только ушёл. Глебу четыре было. Лежала и думала: что делать.
— И что?
— Встала утром и сделала.
Рита посмотрела на неё. В полутьме лицо Зинаиды Павловны казалось другим: мягче, старше, усталее. Без обычной прямой линии рта.
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я плохая, — сказала свекровь. И тут же добавила: — Но эта квартира моя. И мой сын тоже мой.
Рита поставила кружку на стол. Чай давно остыл.
— Глеб не вещь, Зинаида Павловна.
— Ты мне будешь рассказывать.
Обычный разговор. По кругу. Но в ту ночь Рита поймала кое-что новое в голосе свекрови: не злость. Страх. Тот самый, от которого люди становятся жёсткими, как сухари. Ломаются, но не гнутся.
В июле Рита нашла объявление. Однушка в Люблино, тридцать восемь тысяч, без мебели. Она позвонила, договорилась на просмотр, поехала в обеденный перерыв.
Квартира была маленькой, с низкими потолками и видом на парковку. Но когда Рита стояла в пустой комнате и слушала тишину, в груди стало так свободно, что она прижала ладонь к рёбрам и постояла.
Она не стала ничего снимать. Не сейчас. Но адрес записала.
Вечером сказала Глебу:
— Я смотрела квартиру.
Он отложил телефон. Это уже было событие.
— Какую квартиру?
— В Люблино. Однушку.
— Ты хочешь переехать?
— Я хочу, чтобы мы переехали. Втроём.
Глеб потёр переносицу. У него была привычка: когда не знал, что сказать, тёр переносицу большим и указательным пальцем, будто снимал очки, которых у него не было.
— Мать одна не справится.
— Ей шестьдесят пять. Она справлялась двадцать лет без нас.
— Рит.
— Глеб. Я больше не могу.
Он посмотрел на неё. Долго. Так, как не смотрел, наверное, с первого года.
— Дай мне подумать, — сказал он.
Она кивнула. Это было больше, чем «нормально». Это было хотя бы что-то.
Глеб думал неделю. Потом ещё одну. Рита ждала. Не торопила, не напоминала. Ходила на работу, готовила ужин, читала Полине перед сном. Жила, как жила. Но внутри что-то уже сдвинулось, и она знала: обратно не задвинуть.
В конце июля свекровь позвала её на кухню.
— Сядь.
Рита села. Зинаида Павловна стояла у плиты, скрестив руки. Нет, не скрестив. Сложив. Одну на другую.
— Глеб мне сказал. Про квартиру.
Рита молчала.
— Ты его настраиваешь против меня.
— Нет.
— Я тридцать лет жила в этой квартире. Одна тянула. Одна ремонт делала. Одна платила.
— Я знаю.
— Не перебивай. Ты пришла, родила ребёнка, и теперь хочешь забрать моего сына.
— Я хочу жить отдельно. С мужем и дочерью.
Зинаида Павловна сжала челюсть так, что на скулах проступили желваки. Маленькие, острые. Рита видела это впервые.
— Если вы уедете, я не приму вас обратно.
— Мы не попросимся.
Тишина. Холодильник гудел. На плите остывал чайник, из носика тянулась последняя ниточка пара.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала Зинаида Павловна. — Что сама не ушла. Что не ушла тихо, а устроила этот цирк.
— Это не цирк. Это моя жизнь.
Свекровь развернулась и ушла. Рита сидела на кухне и слушала, как за стеной заскрипела кровать. Потом стало тихо.
Глеб пришёл в одиннадцать. Рита не спала, сидела в комнате с книгой, которую не читала.
— Мать плакала, — сказал он с порога.
— Я знаю.
— Она говорит, мы её бросаем.
— Мы переезжаем через три остановки метро, Глеб. Не на Камчатку.
Он сел на кровать. Стянул носки, бросил их в угол. Рита знала: когда он бросает носки в угол, а не в корзину, значит, устал до предела.
— Она одна осталась, когда отец ушёл. Она боится.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Ты не жила одна с четырёхлетним ребёнком на двенадцать тысяч.
— Не жила. Но я живу сейчас с человеком, который каждый день говорит мне, что я в чужом доме. И ты молчишь.
Он лёг. Повернулся к стене.
— Давай завтра.
— Глеб.
— Завтра, Рит. Я правда не могу сейчас.
Она выключила свет и легла рядом. Между ними было сантиметров тридцать. Как трещина в стене, которая ещё не развалилась, но уже пропускает холод.
Назавтра не поговорили. И через день тоже. Рита ждала, потому что привыкла ждать, а Глеб молчал, потому что привык молчать. Зинаида Павловна ходила по квартире с видом оскорблённого достоинства: спина ещё прямее, губы ещё тоньше, тапочки стучали по паркету, как метроном.
Полина чувствовала. Дети всегда чувствуют.
— Мам, почему бабушка со мной не разговаривает?
— Она устала, солнышко.
— Она на нас обиделась?
Рита присела перед дочкой. Полина смотрела снизу вверх серьёзными глазами, и в правом зрачке отражалась лампочка.
— Бабушка переживает. Мы скоро переедем в другую квартиру.
— Мы?
— Ты, я и папа.
— А бабушка?
— Бабушка останется здесь.
Полина подумала.
— А можно я буду к ней приезжать? Я покажу ей Звёздочку. Новую. Она бежит.
Рита обняла дочку. Крепко, так что почувствовала, как тонкие лопатки двигаются под ладонями.
В августе Рита позвонила по объявлению снова. Квартира в Люблино ушла. Но была другая, на Братиславской, за сорок тысяч. С мебелью. Она поехала смотреть вместе с Глебом.
Он стоял посреди кухни, которая была вдвое меньше материной, и крутил головой. Потолок низкий, плитка старая, из крана капало.
— Кран починю, — сказал он.
Рита прислонилась к дверному косяку. Это были первые слова про эту квартиру, которые не начинались с «но».
— Полине будет ближе к школе, — сказала она.
— Угу.
— И до твоей работы две остановки.
Он кивнул. Посмотрел в окно. Там был двор: детская площадка, две берёзы, чья-то кошка на скамейке.
— Берём, — сказал Глеб.
Рита не улыбнулась. Не потому что не хотела. Просто радость пришла не в лицо, а куда-то в живот, тёплая и тяжёлая, как тесто, которое поднимается.
Переезд назначили на первое сентября. Рита специально: Полина пойдёт во второй класс уже с нового адреса.
Оставалось три недели. Зинаида Павловна не разговаривала с невесткой. Совсем. Не здоровалась, не прощалась, не комментировала еду. Еду, к слову, готовила себе сама, демонстративно ставя на плиту маленькую кастрюльку.
Глеб ходил между ними, как человек, который переходит минное поле и старается не дышать. Рита его не жалела. Не потому что не любила. Потому что жалость здесь ничего не чинила.
Однажды вечером она собирала вещи в комнате. Складывала Полинины платья в коробку, когда в дверях появилась свекровь.
— Коробки мои, — сказала Зинаида Павловна.
— Что?
— Коробки. Из-под обуви. Мои.
Рита посмотрела на картонную коробку в руках. Обычная, из-под зимних сапог, которые свекровь купила два года назад.
— Хорошо. Я куплю свои.
Она поставила коробку на пол. Зинаида Павловна забрала её и ушла. Рита слышала, как за стеной открылся шкаф, как коробка встала на полку, как дверца закрылась.
Вот и всё.
Нет, не всё. Рита села на кровать, и руки начали дрожать. Мелко, от кончиков пальцев до запястий. Не от злости. От усталости. Четыре года, тысяча четыреста дней, и каждый день, как эта коробка: не твоё, не трогай, ты здесь временная.
Она посидела минуту. Дрожь ушла. Встала и пошла в магазин за коробками.
За неделю до переезда случилось то, чего Рита не ожидала.
Она пришла с работы, открыла дверь и услышала смех. Полинин. И ещё один, незнакомый. Тихий, сухой, как шелест бумаги.
На кухне Полина сидела за столом, а рядом с ней сидела Зинаида Павловна. Перед ними лежал альбом. Свекровь, наклонив голову, смотрела, как внучка рисует.
— Вот тут хвост, бабушка. Видишь? Он развевается.
— Вижу. А грива?
— Грива будет потом. Сначала копыта.
Зинаида Павловна подняла глаза на Риту. И в этом взгляде не было ни обиды, ни вражды. Была растерянность. Как у человека, который стоит на перроне и смотрит, как уходит поезд, а бежать за ним уже поздно и глупо.
Рита поставила сумку на пол.
— Ужинать будете? Я котлеты купила.
— Купила, значит, не сама, — автоматически сказала свекровь.
И тут же замолчала. Как будто сама услышала, как это звучит.
— Буду, — сказала она тихо.
Рита достала котлеты. Зажгла плиту. Полина рисовала. Зинаида Павловна сидела и смотрела, как огонь облизывает дно сковородки.
Тишина была другой. Не ледяной. Просто тихой.
Накануне переезда Рита не спала. Лежала и слушала квартиру: гудение холодильника, скрип балконной двери, далёкий поезд. Четыре года этих звуков. Она знала их наизусть, как знают слова песни, которая давно не нравится, но крутится в голове.
Утром, когда приехала газель, Глеб и водитель начали выносить коробки. Рита одевала Полину. Свекровь стояла в коридоре, прислонившись к стене, и наблюдала.
— Полина, — позвала она.
Девочка подбежала. Зинаида Павловна наклонилась и протянула ей что-то. Маленькое, завёрнутое в салфетку.
— Это что, бабушка?
— Открой потом. Не сейчас.
Полина кивнула и сунула свёрток в карман куртки. Рита видела это, но ничего не сказала.
Когда последняя коробка оказалась в газели, Рита вернулась в квартиру. Прошла по пустой комнате, где они жили четыре года. На стене остался прямоугольник от полки: обои там были светлее. И ещё осталось едва заметное пятно на обоях в коридоре. На уровне пояса. Там, где Полина нарисовала лошадь, а Рита стёрла её губкой. Краска сошла не до конца.
Рита провела пальцем по пятну.
— Ты идёшь? — крикнул Глеб из подъезда.
— Иду.
Она вышла в коридор. Зинаида Павловна стояла у входной двери. Держала её открытой. И молчала.
— До свидания, — сказала Рита.
Свекровь кивнула. Один раз, коротко.
Рита вышла. Дверь за спиной закрылась. Не хлопнула. Просто щёлкнул замок.
В новой квартире пахло краской и чужой жизнью. Глеб сразу полез под раковину чинить кран. Полина обежала все комнаты, обе, и заявила, что маленькая будет её.
— Мам, тут можно рисовать на стенах?
— Можно, — сказала Рита.
Полина вытащила из кармана свёрток и развернула. Рита подошла.
На салфетке лежала маленькая фарфоровая лошадка. Старая, с облупившейся краской на гриве. Синяя. С тонкими, почти прозрачными ногами.
— Бабушка дала, — сказала Полина. — Красивая.
Рита взяла лошадку. Она была лёгкой, почти невесомой, и на нижней стороне было выцарапано что-то. Рита поднесла к свету. Буквы, мелкие, корявые: «Глеб, 5 лет».
Она поставила лошадку на подоконник.
Первая неделя в новой квартире была странной. Тихой. Не той тишиной, от которой звенит в ушах, а другой: чистой, как лист бумаги, на котором ещё ничего не написано.
Глеб починил кран, поменял розетку в ванной и повесил полку в Полининой комнате. По вечерам они сидели на кухне вдвоём, пили чай и разговаривали. Не о важном. О работе, о школе, о том, что надо купить шторы.
Рита заметила: он стал смотреть на неё. Не в телефон, не в стену, не в телевизор. На неё.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Просто.
Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь. Его пальцы были шершавыми от работы, тёплыми. Она не убрала руку.
В субботу Глеб поехал к матери. Один. Привёз ей продукты, починил ей что-то в ванной, посидел час. Вернулся молчаливый.
— Как она? — спросила Рита.
— Нормально. Борщ варит.
— На одну порцию?
— На три. Привычка.
Рита ничего не сказала.
В воскресенье вечером позвонил телефон. Рита посмотрела на экран: «свекровь». Она никогда раньше не звонила.
— Да?
— Рита. Там, в коробке с обувью, я положила носки Полинины. Зимние. Случайно.
— Хорошо. Глеб заберёт.
Пауза. Длинная, на четыре вдоха.
— Рита.
— Да?
— Котлеты вчера были ничего.
Линия щёлкнула и замолчала. Рита стояла посреди кухни с телефоном в руке и не могла понять, плакать ей или смеяться.
Она положила телефон на стол. Посмотрела на подоконник, где стояла синяя лошадка. Свет уличного фонаря падал на фарфор, и лошадка казалась живой: тонкие ноги, задранная голова, облупившаяся грива.
Глеб вышел из ванной.
— Кто звонил?
— Твоя мама. Говорит, носки Полинины у неё остались.
— А, ладно, заберу.
Рита кивнула. Села за стол. Перед ней стояла кружка, и она повернула её ручкой к себе. Потом от себя. Потом снова к себе.
За окном шёл дождь. Первый осенний, мелкий, пахнущий мокрым асфальтом и чем-то новым.
Прошёл месяц. Глеб ездил к матери каждые выходные. Полина стала проситься с ним.
— Я хочу показать бабушке новый рисунок. Там Звёздочка прыгает через забор.
Они поехали вместе. Рита осталась дома. Мыла окно, то самое, на которое ставила лошадку, и думала о том, как устроен страх. Зинаида Павловна боялась остаться одна. И от этого страха стала делать всё, чтобы остаться одной. Выдавливала, чтобы не бросили. Кусала, чтобы не ушли. И получала ровно то, чего боялась.
А может, не боялась. Может, просто не умела иначе. Тридцать лет одна. Тридцать лет бухгалтерских таблиц, оплаченных квитанций и тишины. Привычка к контролю как к единственному способу выжить.
Рита не оправдывала её. Но начала понимать. Не головой, а где-то ниже, в том месте, где живут вещи, которые нельзя объяснить, а можно только почувствовать.
Глеб и Полина вернулись к шести. Дочка держала в руках пакет.
— Бабушка дала варенье! Вишнёвое! Она сама варила!
Глеб поставил пакет на стол. Посмотрел на Риту.
— Она спрашивала, когда ты приедешь.
— Я?
— Ты.
Рита взяла банку варенья. Стекло было тёплым. Крышка закручена плотно, и на боку, на белой этикетке, мелким почерком было написано: «вишня, июль».
Мелким ровным почерком бухгалтера.
Рита поехала к свекрови через неделю. Одна. Без Глеба, без Полины. Купила по дороге яблочный пирог в булочной, тот, с корицей, который сама любила.
Позвонила в дверь. Ждала. Зинаида Павловна открыла не сразу. Стояла в дверях в том же тёмно-зелёном халате, с теми же сложенными руками.
— Здравствуйте, — сказала Рита.
— Здравствуй.
— Я пирог принесла.
Зинаида Павловна посмотрела на пакет. Потом на Риту. И посторонилась.
Они сидели на кухне, на тех же стульях, за тем же столом, но всё было другим. Или Рита была другой. Потолок больше не давил. Стены не сжимались. Она сидела здесь по своей воле, и могла встать и уйти, когда захочет. И это меняло всё.
— Пирог неплохой, — сказала Зинаида Павловна.
— Спасибо.
— Но я бы добавила масла. Суховат.
Рита улыбнулась. Первый раз за четыре года улыбнулась на замечание свекрови. Потому что это была уже не атака. Не «ты не умеешь». Просто женщина, которая знает рецепт лучше. Или думает, что знает.
— В следующий раз испеку сама, — сказала Рита.
Зинаида Павловна подняла глаза.
— С маслом?
— С маслом.
Свекровь откусила ещё кусок. Жевала медленно. За окном на Ткацкой гудела машина, и тополь во дворе ронял последние жёлтые листья.
— Полина рисует хорошо, — сказала Зинаида Павловна.
— Да.
— В неё, наверное. Ты рисовала?
— Нет. Я не умею.
— Значит, в Юру.
Это было имя бывшего мужа. Того, который ушёл, когда Глебу было четыре. Зинаида Павловна произнесла его спокойно, но Рита заметила, как пальцы свекрови сжали край чашки чуть крепче.
— Он рисовал? — спросила Рита.
— На обоях, — сказала Зинаида Павловна. И что-то похожее на улыбку тронуло уголок её рта. Или Рите показалось.
Они допили чай. Рита помыла чашки. Свекровь не сказала «поставь на место». Рита и так знала куда.
В октябре Полина принесла из школы пятёрку по рисованию. Нарисовала семью: мама, папа, она, бабушка. Бабушка была в зелёном, с прямой спиной и маленькими руками, сложенными на животе.
Рита повесила рисунок на холодильник. Потом подумала и сфотографировала. Отправила Зинаиде Павловне.
Ответ пришёл через час. Одно слово: «Похоже».
Рита улыбнулась и убрала телефон.
Лошадка стояла на подоконнике. Синяя, с облупленной гривой. Вечернее солнце ложилось на фарфор, и казалось, что лошадка бежит. Не от чего-то. Просто бежит. Потому что может.
