Три месяца я молчала. Три месяца считала каждое яйцо, каждый литр молока, каждую банку, что спускалась в погреб осенью. Куры несутся хуже, козы дают меньше молока. А Зинаида все так же пьет мой чай с моим вареньем. И подруги ее приезжают каждые выходные «поддержать Зиночку в трудную минуту».
Какая минута, когда прошло уже сто дней?
С утра я доила Майку и Стрелку. Руки гудели от усталости, а в голове ворочались тяжелые мысли. Но я уже знала, что сегодня скажу. Скажу то, что давно надо было сказать.
Федя ушел в самый конец нашего участка чинить забор. Бродячие собаки повадились ломать его каждую ночь. Зинаида спала до десяти, потом она выплывала на веранду в халате, который я дала ей еще в первую неделю. Сказала, мол, «пока вещи не привезут».
Вещи не привезли. Халат стал ее, и веранда стала ее, и лучшее кресло у окна, и привычка включать телевизор на полную громкость.
Я вошла в дом, когда она намазывала на хлеб масло с палец толщиной. Масло я сбивала сама летом из сливок, которые собирала неделю. На зиму берегла.
— Зина, — я села напротив. — Нам надо поговорить.
Она подняла на меня глаза. Она давно ждала этого разговора, может, даже хотела, чтоб я первая начала, чтоб потом жаловаться Феде, мол, твоя жена меня выгоняет, родную сестру.
— Ты приехала на неделю. Помнишь? — начала я. — Сама говорила, неделька, пока голова остынет, пока с Виталиком разберетесь.
— И что? — Зинаида откусила хлеб, прожевала медленно, с вызовом. — Мне теперь на улицу идти?
— У тебя квартира в городе, — напомнила я. — Работа есть. Ты не на улице.
— Квартира Виталика, — возразила Зинаида. — Работаю я тоже через Виталика. Ты хоть понимаешь, что говоришь?
Я понимала, что она жила эти три месяца на моей шее, ни копейки не давая в общий котел. Жила как нахлебница. Подруги ее приезжали с тортами и вином, засиживались до ночи. А я утром мыла посуду и выметала крошки из-под стола, потому что Зинаида «очень сильно уставала».
— Понимаю, — сказала я. — Но и ты пойми. Хозяйство не резиновое. Зима на носу, а у меня запасов только на одну семью. Кур забивать придется раньше срока, потому что кормить нечем. Козам сена не хватит до марта.
— Ты мне про коз рассказываешь? — Зинаида отодвинула тарелку. — Я тебе про жизнь, а ты мне про коз?
— Козы — это и есть жизнь, — сказала я. — Моя жизнь. Наша с Федей.
Она встала, запахнула халат.
— Федя знает, что ты меня гонишь?
— Узнает, — ответила я.
— Он не позволит, — бросила с вызовом Зинаида. — Я его сестра.
— Сестре, значит, можно все? — усмехнулась я. — Можно жить за чужой счет, есть чужой хлеб, спать в чужой постели?
И тут же задумалась. Кровь — не вода, так у них в семье говорили. А я не их кровь, я пришлая. Чужая тетка, которую Федя привел в дом десять лет назад. Но вслух сказала:
— Позволит или нет — это мы с ним решим. А тебе пора определяться. У тебя неделя на сборы.
Зинаида ушла в комнату и хлопнула дверью. Я сидела за столом, смотрела на недоеденный хлеб с маслом. Внутри было пусто, ни злости, ни облегчения. Только усталость, такая глубокая, что даже руки поднять было тяжело.
Федя вернулся к обеду, грязный, потный, руки ободраны. Проволока колючая оказалась, старая, ржавая. Я промыла ему царапины, перевязала чистым бинтом, поставила перед ним тарелку с супом, он ел молча, потом сказал:
— Зинка на себя не похожа. Сидит в комнате и не выходит.
— Я с ней говорила, — сказала я.
Муж перестал есть, нахмурился.
— Говорила про что?
— Про то, что три месяца — это не неделя, — ответила я. — Про то, что хозяйство не выдерживает. Про то, что ей пора домой.
Федя долго молчал. Смотрел в окно, там ветер гонял желтые листья по двору. Куры сбились в кучу у курятника. Майка орала из сарая, настало время дойки, а я все никак не шла.
— Она не может домой, — сказал наконец муж.
— Почему? — удивилась я
— Потому что Виталик ее бьет, — ответил Федя.
Я не поверила своим ушам. Его слова упали, как тяжелый камень в воду. Три месяца я злилась, копила обиды, а рядом жила женщина, которую бьет собственный муж.
— Давно? — тихо спросила я.
— Всегда, — хмуро отозвался Федя. — С самой свадьбы.
— Почему ты не сказал? — недоумевала я.
— Она просила не говорить, — ответил муж. — Стыдно ей. Думает, что сама виновата. Он ей это вбил, что, мол, сама виновата, что довела, что по-другому нельзя.
Я встала, подошла к окну. Козы, куры, забор, огород — все на месте, все как и всегда. Только внутри перевернулось то, что всегда казалось ясным.
— Я не знала, Федя, — виновато сказала я. — Клянусь, не знала.
— Знаю, что не знала, — горько усмехнулся муж. — Зинка умеет скрывать. Она с детства такая была. В глаза улыбается, а внутри все горит.
Он встал, подошел ко мне и обнял. Руки пахли землей и железом, щека была колючая, небритая.
— Ты права, — сказал он тихо. — Так дальше нельзя. Она сидит тут как в норе, от всего прячется, подруг зовет, чтоб не думать. А надо решать проблему, по-настоящему решать.
— Как? — спросила я.
— Не знаю пока, — ответил муж. — Но я поговорю с ней. Давно надо было, да все откладывал. Думал, сама разберется, она же взрослая. А она не разберется. Ей помочь надо.
Вечером Федя долго сидел у Зинаиды в комнате. Я слышала голоса через стену, его — низкий, ровный, ее — срывающийся, тонкий. Потом она заплакала. И плач этот не походил на тот, с которым она приехала к нам три месяца назад. Тогда она плакала жалостно, будто напоказ. А теперь глухо, страшно, как воют раненые звери.
Я вышла во двор, подоила коз, накормила кур. Руки делали привычную работу, а мысли путались. Я думала о Зинаиде, о себе, о том, как легко осудить человека, когда не знаешь всей правды. Я судила ее, ленивую, наглую, приживалку, а она пряталась.
От мужа, от своей жизни, от себя самой. И подруги эти с тортами были не праздником, а способом забыться, чтобы не думать, не вспоминать, не бояться.
Федя вышел от сестры поздно, когда я уже убрала в сарае и готовила ужин.
— Она завтра поедет в город, — сказал он. — Заявление напишет на развод и на него за побои. Я с ней поеду. К юристу схожу, узнаю, что там да как.
— Квартира же его, — напомнила я.
— Разберемся, — ответил муж. — Она жена, права есть. Да хоть здесь поживет, пока разведутся. Только по-другому уже. По-человечески. И я ей сказал, что хватит сидеть, руки опустив. Здесь хозяйство, здесь работа. Хочешь жить — живи как положено, а не как гостья.
Зинаида вышла к ужину. Глаза были распухшие, красные, но другие, будто сняла маску, которую носила все эти месяцы.
— Катерина, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Прости меня. Я… Я не должна была так. Ты пустила меня, а я… как свинья.
— Сядь, — я налила ей суп. — Поешь. Завтра тяжелый день.
Она села, взяла ложку. Ела Зинаида медленно, и слезы капали в тарелку. Я посмотрела на нее и впервые увидела тонкие шрамы на запястьях. Старые, побелевшие.
— Сколько лет он тебя так? — спросила я.
— Семь, — тихо ответила она. — С первого года.
— Почему не ушла раньше? — снова спросила я.
Она подняла голову, посмотрела сквозь меня куда-то вдаль.
— Некуда уходить, — ответила Зинаида. — Тяжело, когда тебе каждый день говорят, что ты — ничто. Что без него ты пропадешь. Что никому не нужна. Постепенно начинаешь в это верить.
Федя стукнул кулаком по столу. Не со злости, а от боли.
— Я ему…
— Не надо, — Зинаида накрыла его руку своей. — Я хочу жить, Федя. Просто жить, без страха, без боли. Здесь у вас я первый раз за семь лет спала спокойно. Потому и спала до десяти, потому что можно было. Потому что никто не ударит, если проспишь.
Мы сидели втроем за столом и молчали. И чувство было, как после грозы, когда воздух чистый, прозрачный, дышать легко.
— Хозяйство у нас большое, — сказала я. — Рук не хватает. Если хочешь — оставайся. Только работать придется с нами наравне.
— Хочу, — ответила Зинаида. — Я научусь. Я сильная.
Ночью я лежала рядом с Федей, смотрела в потолок. Он тоже не спал, я это чувствовала. А за окном шумел ветер.
Козы ворочались в сарае, хозяйство жило своей жизнью, и мы жили вместе с ним. Теперь это было хозяйство на троих. Впереди — зима. Впереди — развод, суды, бумаги. Но это будет потом. А сейчас — осенняя ночь, теплый дом, и женщина в соседней комнате, которая впервые за семь лет спит без страха.
