– Говорю тебе, Андрюха, волк это! Своими глазами следы видел – с мою ладонь, не меньше! Ночью под окнами ходил, а утром гляжу: у крыльца снег примят, и лапа вот такущая, с подушечками. Собаки так не ставят, собака мельче и вразвалку идёт, а этот ровно, цепочкой, как по нитке.
Пётр Игнатьевич, сосед, отставной бригадир, маленький, сухой, как жердь, с вечно красным от ветра носом, стоял посреди Андреева двора и размахивал руками так, что казалось, вот-вот взлетит. Рукава его стёганки ходили ходуном, шапка съехала на затылок, а в глазах горел тот самый огонь, какой бывает у людей, которым наконец-то выпало событие.
– Ты ружьё-то почисть, – наставлял он. – Нынче ночью я бы сам посидел с ружьишком, да глаза уж не те, а у тебя глаз сокольный. Тебе и карты в руки.
Андрей Сергеевич Лосев, сорока двух лет, механизатор колхоза, а ныне, когда колхоз развалился, мужик на все руки – и тракторист, и плотник, и охотник, – стоял у поленницы с колуном в руках и слушал соседа, не перебивая. Он вообще не любил перебивать. Был Андрей человек основательный, медлительный, широкий в плечах и в разговоре скупой, из тех, про кого в деревне говорили: «Этот сто раз подумает, а потом один раз сделает, зато как надо».
– Ты, Игнатьич, не горячись, – сказал он наконец. – Может, и не волк.
– А кто ж тогда?!
– Собака большая.
– Какая собака, Андрюха?! – Пётр Игнатьевич даже подпрыгнул. – У нас в деревне самая большая собака – Тузик Мишкин, а он с телёнка ростом разве что в мечтах! Да и воет кто-то по ночам! Слыхал небось? Заунывно так, тоскливо, аж мороз по коже! Я, как услышу, сразу крещусь!
Андрей слыхал. Вот уже пятую ночь кто-то выл за околицей, со стороны Лисьего оврага, так протяжно и безнадёжно, что у Лены, жены, мурашки бежали по спине, а у десятилетнего Мишки пропадал сон. Выл не по-волчьи, во всяком случае, не так, как рассказывали старики: тот вой, говорили, с переливами, с хрипотцой, а этот был ровный, надрывный, будто человек стонет.
Но спорить Андрей не стал. Он снова взялся за колун, расколол полено, потом второе, и только тогда негромко сказал:
– Ладно. Присмотрим.
Пётр Игнатьевич удовлетворённо кивнул и побежал по деревне разносить новость: Андрюха Лосев на волка выходит!
А у Андрея на душе было совсем не про волка. Вот уже третий день, как пропала Найда.
Найда была лайка, рыжая, с белыми «чулками» на лапах и жёсткой, густой, как овчина, шерстью. Андрей взял её щенком, шесть лет назад, у знакомого охотника из соседнего района, и с первых же дней понял: собака редкая. Не по породе: порода как порода, обыкновенная западно-сибирская. А по уму. Было в этой Найде что-то человеческое, особенное: она умела слушать, умела ждать, умела понимать с полуслова. Идёт Андрей в лес, ещё ружья не взял, только сапоги надевает, а она уже у двери, хвост кренделем, глаза горят. Знает, что идём. Откуда знает, чёрт её разберёт.
На охоте она была бесценна: белку брала с лёту, глухаря держала, а на лося ходила так, что мужики из района завидовали. Но главное, что ценил в ней Андрей, это что она была ему другом. Он никому в этом не признавался, даже жене. Но вечерами, когда Лена укладывала Мишку и в избе становилось тихо, он выходил во двор покурить, и Найда подходила, садилась рядом, клала морду ему на колено, и они молчали вдвоём. Хорошо молчали. Как молчат люди, которым не нужно ничего объяснять.
И вот три дня назад она ушла.
Ушла как обычно: утром Андрей выпустил её во двор, а она не вернулась ни к обеду, ни к вечеру. Он решил – сука, может, к кобелям утянулась, бывает. Но Найда была не из таких, к кобелям не бегала. Прошла ночь. Прошёл день. Мишка весь извёлся, ходил по деревне, звал: «Найда! Найдочка!»
Андрей съездил на мотоцикле по ближним лесным дорогам, прокричал в чащу, посвистел, оставил у калитки миску с мясом. Миска к утру оказалась пуста, и в первую минуту сердце его подпрыгнуло от радости, но следов вокруг не нашлось: ни лайкиных, ни каких других. Только снег был чисто убран, будто кто-то вылизал.
А на третий день, под вечер, Найда пришла.
Пришла сама. Тихо, усталая, грязная, вся в репьях и еловых иглах, с запавшими боками. Но живая. Андрей, как увидел, вышел на крыльцо и не мог слова сказать. Присел перед ней на корточки, обхватил руками мохнатую голову, прижал к груди. Найда виновато заскулила, лизнула его в подбородок.
– Ну ты где шлялась, дурёха? – ласково бормотал он. – Мы тут с ума сходим, а она…
Накормил её Андрей как на убой: целую кастрюлю гречки с мясом вывалил, и Найда ела жадно, торопливо, но как-то странно. Съела не всё. Половину оставила. Потом подняла голову, посмотрела на хозяина долгим, требовательным взглядом, подошла к двери и заскулила.
– Чего тебе? Только пришла, куда опять? Ночь на дворе.
Но Найда скулила, скребла лапой по доске и смотрела на него с таким отчаянием, что Андрею стало не по себе. Он открыл дверь. Найда схватила зубами кость из миски и метнулась в темноту.
– Найда! – крикнул Андрей. – Ты что, спятила?!
Но собаки уже не было. Только где-то в глубине ночи, за огородами, над Лисьим оврагом, снова поплыл тот самый вой: долгий, надрывный, безнадёжный.
И тут Андрей, человек не особенно догадливый, но и не дурак, замер на крыльце. Потому что в этот миг ему показалось, что вой и Найда как-то связаны между собой.
Лена, жена Андрея, была женщина статная, высокая, чернобровая, из тех, кого называют «видная». Работала она в сельской школе, преподавала русский и литературу, была строга, начитанна, но при этом по-деревенски практична и никогда не терялась. Мишка пошёл в неё: такой же чернявый, быстрый, с цепким взглядом. Но в Андрея, к счастью, тоже кое-что перепало: молчаливое упорство, добрые руки, умение возиться с животными.
– Она что-то прячет, – сказала Лена вечером, когда Мишка уснул, а они вдвоём сидели на кухне над остывающим чаем. – Помнишь, у нас рыжая кошка так же вела себя, когда котят прятала? То пропадёт, то придёт и еду таскает.
– Какие щенки у Найды? – отмахнулся Андрей. – Она ж стерилизованная.
– Не о щенках речь, а о повадке. Она о ком-то в лесу заботится.
– О ком?
– Не знаю, – Лена пожала плечами. – Может, подранок какой. Может, лосёнок. Она ж у тебя добрая, любого найдёныша приютит. Помнишь, ежа таскала, думала, щенок?
Андрей хмыкнул, но возражать не стал. Он вообще сильно призадумался. Потому что вдруг вспомнил, как однажды в детстве отец, старый охотник, говорил ему: «Собака – зверь честный. Она без причины не врёт. Если уж ушла, значит, надо».
Утром Андрей встал затемно, в пятом часу. Лена спала, Мишка тоже. Он тихо оделся, взял рюкзак, термос, краюху хлеба с салом, двустволку. Ружьё взял по привычке, хотя и не собирался стрелять. Подумал и сунул в карман ещё складной нож и верёвку.
На крыльце сидела Найда.
Видно, ждала его. Вся продрогшая, облепленная снегом, дрожащая, она встала, как только он вышел, и заглянула ему в лицо с той самой немой мольбой, от которой у человека сжимается сердце.
– Ну что? – тихо сказал Андрей. – Веди.
И Найда пошла. Не побежала, не рванула, как на охоте, а двинулась неторопливо, то и дело оглядываясь: идёт ли хозяин.
Они вышли за околицу, когда небо только начинало сереть на востоке. Снег был свежий, лёгкий, за ночь выпал по щиколотку, и тропинка тянулась через заиндевевший луг тёмной цепочкой.
За лугом начинался лес, сперва осиновый, редкий, потом всё гуще и мрачнее, ельник, где стволы стояли стеной, а нижние ветви опускались до самой земли, как шатры. Здесь снег лежал неглубоко: ёлки держали его на лапах, и под ними было почти темно.
Найда уверенно шла вперёд. Андрей шагал следом, внимательно глядя по сторонам. И чем дальше они углублялись, тем отчётливее он видел на снегу странные следы. Рядом с лайкиными, мелкими и аккуратными, тянулась другая цепочка: крупная, глубокая, с широким расплывчатым отпечатком, местами смазанная, будто тот, кто её оставлял, волочил одну лапу.
Андрей присел на корточки, измерил ладонью. Лапа была и впрямь огромная, больше, чем у любой знакомой ему собаки. Пётр Игнатьевич не соврал: след с ладонь.
– Волк, – прошептал он. И почему-то не испугался, а, наоборот, почувствовал странное, щемящее сострадание. – Раненый волк, что ли?
Найда остановилась, обернулась, нетерпеливо махнула хвостом.
– Иду, иду.
Они шли почти час. Лес менялся: ельник сменился болотистым березняком, потом снова пошёл хвойный бор, а за ним показался глубокий овраг, заросший кустарником.
Найда спустилась по склону, лавируя между кустами, Андрей полез за ней, хватаясь за ветки. Внизу было сумрачно, сыро и тихо. Журчал ручей. Пахло прелой листвой и чем-то ещё, тревожным, звериным, с кислинкой, как пахнет в клетке у зоопарковых зверей.
Андрей снял с плеча ружьё, переломил, проверил патроны. Хотя и не хотел стрелять, но рисковать не собирался. Раненый волк опаснее здорового.
Найда подвела его к огромной вывороченной ели, чьи корни, вставшие дыбом, образовали нечто вроде пещеры, широкую тёмную нишу, заваленную хвоей и сухим папоротником. Остановилась у входа. Тихо, жалобно заскулила и посмотрела на хозяина.
Из темноты вырвался низкий, утробный, предупреждающий рык. Андрей замер. Вскинул ружьё.
– Спокойно, – прошептал он, и неизвестно, к кому это относилось: к зверю, к собаке или к самому себе. – Спокойно. Мы не обидим.
Найда шагнула в нишу, потом снова вышла. Подошла к Андрею, снова пошла к ели. Всем своим видом она говорила: «Иди».
И Андрей, медленно, опустив ствол к земле, шагнул вперёд.
В глубине ниши, на подстилке из еловых лап и сухой травы, лежал огромный серый зверь. Свернувшийся в клубок, исхудавший, с впалыми боками, с шерстью, свалявшейся в колтуны, с мутными, лихорадочно блестящими глазами. Он приподнял голову, оскалил жёлтые клыки и снова зарычал, но рык этот был слабым, прерывистым, больше похожим на хрип. Правая задняя лапа его была зажата в стальной капкан, ржавый, с зубьями, вросший в плоть, и вокруг раны запеклась чёрная кровь, а из-под железа сочилась мутная жидкость.
Андрей опустил ружьё.
Секунду-другую он смотрел на это огромное, измученное существо, и вдруг узнал. Не лицо даже, не масть, а выражение глаз: усталое, измученное, но не злое, не звериное.
– Так ты не волк, – воскликнул Андрей от удивления, и голос его дрогнул. – Ты ж собака! Господи, да ты собака!
Зверь, словно поняв, что его раскрыли, тяжело вздохнул, уронил голову на лапы и закрыл глаза. А Найда подошла к нему, легла рядом, прижалась боком и принялась осторожно, нежно вылизывать ему загривок, как вылизывают щенка.
Андрей сел прямо на снег, на корточки, и долго не мог прийти в себя. Это была не просто собака: это был исполин, кавказская овчарка, каких в здешних краях никогда не видывали. Огромная, мощная, широколапая, с тяжёлой квадратной головой и купированными ушами. Шерсть у неё была густая, серая, с рыжиной на груди и лапах. Когда-то это была, наверное, красавица, гордость породы. Сейчас же она напоминала скелет, обтянутый свалявшейся шкурой.
– Откуда ж ты взялся, друг? – тихо спросил Андрей.
Собака приоткрыла глаза и посмотрела на него. Взгляд был усталый, но уже не злой. А потом она сделала то, от чего у Андрея перехватило горло: чуть шевельнула обрубком хвоста.
– Всё, всё, – зашептал он, подползая ближе. – Всё хорошо, браток. Сейчас я тебя вытащу.
Рядом с овчаркой Андрей заметил то, чего сначала не разглядел в полумраке: рядом валялись объедки: кости, корки хлеба, обрывки каких-то тряпок, куриные лапки. И тут он всё понял.
Три дня назад, когда пропала Найда, она носила сюда еду. Таскала из дома, приносила в зубах кости, хлеб, всё, что ей давали. Она кормила этого несчастного гиганта, пока он лежал в капкане, не в силах пошевелиться. А вой, этот страшный, тоскливый вой, который пугал всю деревню, был вовсе не волчьим. Это выла от боли и одиночества огромная брошенная собака.
– Умница ты моя, – прошептал Андрей, обернувшись к Найде. Голос у него дрожал. – Умница. Какая ж ты у меня умница.
Найда виляла хвостом и смотрела на него с такой нежностью и такой гордостью, что у Андрея, взрослого, сурового мужика, защипало в глазах.
Но времени на сантименты не было. Овчарка, судя по всему, держалась из последних сил. Лапа распухла, раздулась, шерсть вокруг капкана почернела. Если не освободить её сегодня же, начнётся гангрена. Или она просто умрёт от потери крови и обезвоживания.
Андрей достал из рюкзака термос, налил в миску тёплой воды из ручья, поднёс. Собака сначала настороженно понюхала, потом жадно, захлёбываясь, стала лакать. Он дал ей хлеба с салом. Съела мгновенно, не прожевав.
– Так, брат, – сказал Андрей, глядя ей в глаза. – Сейчас будет больно. Очень больно. Но ты терпи. Я тебя не обижу. Понял?
Овчарка смотрела на него неотрывно. И вдруг, как будто в ответ, тихонько ткнулась мордой ему в ладонь.
Снимать капкан пришлось долго. Ржавая пружина заела, зубья глубоко вонзились в кость, и любое прикосновение вызывало у собаки судорогу. Андрей работал осторожно, терпеливо, то и дело останавливаясь, поглаживая её по огромной голове, нашёптывая какие-то бессмысленные ласковые слова.
Он просунул под дуги капкана тяжёлую корягу и надавил всем весом. Пружина скрипнула, поддалась. Железные челюсти раздвинулись на ширину ладони, и Андрей, действуя как можно быстрее, вытащил распухшую лапу. Овчарка взвыла, дёрнулась, и Андрей едва успел отскочить, но не укусила. Только захрипела, обмякла, закатила глаза и затихла.
– Жива? – выдохнул Андрей и приложил ладонь к её боку. Бок вздымался. Слабо, редко, но вздымался.
Он осмотрел рану. Выглядела она страшно, но кость, кажется, цела: капкан был старый, малосильный, расчитанный на лисицу, а не на такого великана. Если успеть вовремя и обработать как следует, лапа заживёт.
Андрей достал из рюкзака аптечку, всегда носил с собой на случай беды. Промыл рану тёплой водой с йодом, присыпал стрептоцидом, перевязал бинтом и сверху обмотал куском чистой рубахи, разодрав её на полосы. Руки у него действовали сами, привычно, как у фельдшера. А мысль работала быстро и ясно: нужно вынести собаку из леса. Но как? Она весит, пожалуй, килограммов семьдесят, а то и больше. До деревни добрых десять километров. По снегу, без дороги.
– Придётся тебе, браток, на моей спине путешествовать, – сказал он.
Он нарубил жердей, связал их верёвкой в подобие носилок, подстелил ветки и охапку сухой травы. Потом долго, с натугой, перекатывал овчарку на импровизированные носилки. Собака тяжело дышала и временами приоткрывала глаза, но не сопротивлялась.
Найда ходила кругами, нервничала, лизала то собаку, то руки хозяина.
– Ничего, ничего, – приговаривал Андрей, взваливая носилки на плечи. – Дотащим. Куда ж мы денемся.
Он шёл по Лисьему оврагу, по склону, по бурелому, шёл, как ломовая лошадь, тяжело, упрямо, шаг за шагом. Носилки скользили, жерди врезались в плечи, снег набивался в сапоги. Через час он весь взмок, дыхание стало хриплым, в ушах стучало. Но он не останавливался. Потому что знал: остановишься – не встанешь.
И Найда шла впереди, указывая путь, а иногда останавливалась, оглядывалась и ждала, будто подбадривая: давай, мол, хозяин, давай, уже недалеко.
Посреди пути, у ручья, когда силы почти кончились, Андрей присел передохнуть. И тут овчарка на носилках шевельнулась, приподняла тяжёлую голову и посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. А потом, медленно, с трудом, лизнула ему руку.
– Ну вот, – хрипло сказал Андрей. – Теперь мы друзья.
В деревню они вошли около трёх часов дня, когда зимнее солнце уже клонилось к закату и над крышами тянулись сизые дымки. Андрей брёл по улице, шатаясь, как пьяный, с носилками на плечах, а впереди, гордо подняв хвост, шествовала Найда.
Первой их увидела Вера Макаровна, старуха-продавщица, которая как раз вышла из магазина с авоськой. Остановилась, выронила авоську, перекрестилась и заголосила на всю улицу:
– Бабоньки! Люди добрые! Андрюха Лосев волка везёт!
Через пять минут вся деревня высыпала на улицу. Из домов выбегали люди в накинутых наспех телогрейках, женщины с вёдрами, мужики с топорами, ребятня с санками. Пётр Игнатьевич, красный от возбуждения, проталкивался вперёд, размахивая руками:
– Я ж говорил! Я ж предупреждал! Убил волка, молодец, Андрюха! Хвалю! Покажи шкуру!
– Игнатьич, – устало сказал Андрей, опуская носилки на землю. – Сядь. Погляди.
Пётр Игнатьевич подошёл, нагнулся, всмотрелся. И отшатнулся.
– Мать честная…
– Вот именно.
– Так это ж собака!
– Собака.
– Да не простая, а… – Пётр Игнатьевич почесал в затылке и неуверенно закончил: – Кавказец, что ли?
– Он самый.
– А откуда ж он тут?
– А вот это, Игнатьич, я и сам хотел бы знать, – Андрей вытер потное лицо рукавом. – Но спрашивать, видно, придётся не у него.
Толпа загудела. Кто-то ахал, кто-то смеялся, кто-то сочувственно качал головой. Тётка Дарья Прохоровна, самая сердобольная в деревне, запричитала:
– Ой, какой несчастный! Ой, какая лапа! Андрюшенька, да ему же к врачу надо!
– К врачу, – согласился Андрей. – Только у нас в деревне ветеринара нет.
– А в районе есть! Я знаю! Фёдор Степанович, старый ветеринар. Мой Борька у него лечился. Только до района сорок километров…
– Так поехали, – сказал Андрей.
Но тут, словно материализовавшись из воздуха, вперёд протиснулся Мишка. Весь запыхавшийся, с красными щеками, в шапке набекрень. Он подбежал к отцу, потом посмотрел на огромную собаку, лежащую на носилках, и замер.
– Пап, – сказал он тихо. – Это он? Тот, кто выл?
– Он, сынок.
– А почему он такой… страшный?
– Он не страшный, – сказал Андрей. – Он просто несчастный. Его кто-то бросил. А потом он в капкан попал. Но Найда его нашла и три дня кормила.
Мишка перевёл взгляд на рыжую лайку, стоявшую рядом с гордо вскинутой головой. Глаза у него округлились.
– Найда?! Так она его спасала?
– Спасала.
Мишка вдруг шагнул вперёд, присел на корточки, обнял Найду за шею и сказал с такой горячностью, что у слушавших мурашки побежали по спине:
– Ты молодец! Ты самая лучшая собака на свете!
А Найда, довольная, облизала ему лицо.
До районного городка добрались на Андреевой «Ниве», с горем пополам, по заснеженной дороге, где колея шла вдоль кювета, а мосты скрипели под колёсами. Овчарку уложили на заднее сиденье, подстелив старые одеяла. Рядом села Лена, держа огромную голову собаки на коленях и тихо что-то нашёптывая. Мишку оставили с бабушкой Дарьей. Найда сидела рядом с хозяином, впереди, не сводя глаз с заднего сиденья.
Ветеринар Фёдор Степанович оказался старичком лет семидесяти пяти, сухоньким, подвижным, с белыми, как снег, кустистыми бровями и ласковыми, внимательными глазами за толстыми стёклами очков. Увидев пациента, он даже присвистнул:
– Ого. Вот это экземпляр. Давненько таких не видал. Класс! Только запущенный. Ну-ка, ну-ка, давайте посмотрим.
Он осмотрел собаку долго, дотошно. Прощупал лапу, послушал сердце, заглянул в пасть, пощупал живот. Время от времени цокал языком, качал головой и что-то бормотал себе под нос. Андрей с Леной стояли в сторонке и молчали. Найда лежала у ног хозяина, положив морду на лапы.
– Ну что, – сказал наконец ветеринар, снимая перчатки. – Шансы есть. Кость цела, сухожилия частично задеты, но не критично. Инфекция серьёзная, зато нестарая. Если колоть антибиотики, обрабатывать, давать покой, месяца через полтора будет бегать. Хромать, конечно, будет: кое-что порвано основательно. Но жить будет. Вот только ему сначала поесть надо. Он ведь, наверное, неделю не ел нормально.
– Три дня, – поправил Андрей. – Три дня моя Найда его кормила.
– Три дня? – ветеринар поднял брови. – Это она, что ли?
– Она.
– А ну иди-ка сюда, красавица.
Найда подошла, спокойно, с достоинством, позволила осмотреть себя. Ветеринар прослушал её, ощупал бока, заглянул в глаза.
– Умница, – сказал он. – Исхудала сама. Тоже надо подкормить. Таких собак на руках носить надо. Знаете, сколько живу, а такого не видел, чтобы лайка кавказца в капкане выхаживала. Это ж не собака, а ангел-хранитель.
Лена всхлипнула. Андрей отвернулся к окну, чтобы никто не заметил его лица.
– Имя у него есть? – спросил ветеринар.
– Не знаю.
– Ошейника нет?
– Нет. Сорван, видать. Или снял кто.
– Эх, – ветеринар покачал головой.
Операция длилась больше двух часов. Андрей с Леной сидели в коридоре на жёсткой скамье, пили чай из бумажных стаканчиков и почти не разговаривали. Найда лежала у их ног, тяжело вздыхала и поглядывала на дверь.
Когда ветеринар наконец вышел, усталый, с закатанными рукавами, он улыбнулся:
– Всё. Спит. Жить будет. Только вот что… – он замялся.
– Что?
– Вы его забирать будете?
Андрей и Лена переглянулись.
– А куда ж ему деваться? – сказал Андрей. – Раз уж так вышло.
– Хорошо, – ветеринар кивнул. – А то у нас тут на днях хозяин объявился. Один человек из города звонил. Говорит, пёс у него пропал, кавказец, зовут Барон. Не ваш ли?
Андрей почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Лена побледнела.
– Какой человек? – спросил Андрей, и голос его вдруг стал глухим.
– Не знаю, – пожал плечами ветеринар. – Звонил позавчера. Представился Виктором Аркадьевичем. Описал собаку: серый, крупный, уши купированные, на правой лапе шрам старый. Сказал, пропал в сентябре с дачи где-то в вашем направлении. Просил, если найдём, сообщить. Оставил телефон. Хотите, дам?
– А он что, искал? – тихо спросила Лена.
– По словам, искал. Даже объявления расклеивал.
– Странно, – сказала Лена.
– Люди разные бывают, – вздохнул ветеринар. – Может действительно потерял. Может, дети выпустили. Может, сбежал. У меня и такие случаи бывали.
Андрей молчал. Он вдруг почувствовал, как нелепо, по-детски, не хочется ему отдавать этого пса. Странное дело: всего несколько часов назад он вообще не знал о его существовании, а сейчас сердце сжималось от одной мысли, что придётся расстаться. Он вспомнил, как овчарка лизнула ему руку, там, у ручья, как ткнулась мордой в ладонь. Вспомнил её глаза: доверчивые, измученные.
– Позвоните, – сказал он наконец. – Пусть приезжает. Если действительно хозяин, пусть сам посмотрит. И заберёт, если сможет.
– Андрей, – тихо сказала Лена и взяла его за руку.
– Ничего, – ответил он. – Пусть будет, как будет. Мы же не воры.
Ветеринар кивнул.
– Я ему сегодня же звякну.
Домой ехали молча. В машине пахло лекарствами и мокрой шерстью. Найда спала на заднем сиденье, свернувшись калачиком. За окном темнело, над белыми полями вставала луна, огромная, оранжевая, а на дороге то и дело вспыхивали глаза каких-то зверей в свете фар.
– Ты расстроился? – спросила Лена тихо.
– Нет, – солгал Андрей.
– Расстроился.
– Ну, может, чуть-чуть.
– Знаешь, – сказала Лена после паузы, – я думаю, он не пойдёт.
– Кто?
– Пёс. Сам не пойдёт.
Андрей хмыкнул, но ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, на бегущие в свете фар снежинки, и думал о том, как странно устроена жизнь: ты идёшь на охоту за волком, а находишь друга.
Виктор Аркадьевич приехал через три дня. Вернее, не приехал, а прикатил на чёрном внедорожнике с московскими номерами. Сам он оказался мужчиной лет пятидесяти пяти, полноватым, холёным, в дорогой куртке и тёплых ботинках, в которых по сельским сугробам ходить было неловко. Лицо у него было усталое, помятое, с мешками под глазами. Увидев Андрея, он вежливо протянул руку:
– Здравствуйте. Мне сказали, что вы нашли моего пса.
– Здравствуйте, – Андрей пожал руку, не очень охотно. – Нашёл.
Они стояли во дворе. Андрей не звал гостя в дом: пока не определился, как себя вести. Из будки рядом с крыльцом выглядывала Найда, настороженно прижав уши. В сарае, на соломе, обложенный старыми одеялами, лежал Барон, как оказалось, имя собаки было настоящее. Лежал он уже без носилок, с перевязанной лапой, откормленный, вычищенный, окружённый заботой. Мишка с Леной носили ему варёное мясо и кашу, и пёс уже начал вставать, правда, пока только на три лапы.
– Можно посмотреть? – спросил Виктор Аркадьевич.
– Идёмте.
В сарае было тепло и тихо, пахло сеном. Барон лежал на боку, положив тяжёлую голову на лапы. Увидев вошедших, поднял глаза, и Андрей заметил, как напряглось его огромное тело. Он глухо заворчал.
Виктор Аркадьевич остановился в дверях, как вкопанный.
– Барон, – тихо сказал он. – Барон, это я.
Собака поднялась на трёх лапах. Но не бросилась. Она просто стояла, дрожа всем телом, и смотрела на бывшего хозяина с таким выражением, от которого Андрею стало не по себе.
Виктор Аркадьевич закрыл лицо руками.
– Господи, – прошептал он. – Что я наделал.
Андрей не стал расспрашивать. Он ждал. И через минуту гость заговорил сам, глухо, сбивчиво, не глядя ни на кого:
– Он у меня с щенка. Двенадцать лет назад взял. Жена тогда была жива, дочка маленькая. Хороший был пёс. Умный, преданный. А потом жена умерла… А потом дочка выросла, уехала… Остался я один. Работа, бизнес, командировки. Барон на даче жил, в вольере. Приезжал я раз в месяц, на выходные. Кормили его соседи. А в сентябре… – он запнулся. – В сентябре я приехал, а его нет. Сбежал или украли. Искал я его… Неделю искал. Потом уехал. Решил: всё, не судьба.
– А потом? – спросил Андрей.
– А потом не спал, – тихо сказал Виктор Аркадьевич. – Совесть замучила. Понимаете? Двенадцать лет он меня ждал. А я… Я его, получается, предал. Да, не выбросил, но фактически бросил. Не заметил, не уследил, забыл. А он был единственным, кто меня любил просто так.
Он поднял глаза. В них стояли слёзы.
– Я тогда решил: найду. Расклеил объявления, обзвонил ветеринаров, приюты. И вот позвонили. Я бросил всё, прыгнул в машину… Думал: заберу, привезу домой, всё исправлю. А теперь вижу – не смогу. Работа такая. Дома бываю редко. Он опять будет один.
Барон, словно поняв, о чём речь, тихо заскулил. Потом лёг, опустил голову и отвернулся к стене.
Виктор Аркадьевич постоял, потом тяжело вздохнул:
– Знаете что. Оставьте его себе.
– Что?
– Оставьте. Вы его спасли. Вы его выходили. А я… я для него теперь чужой. Он вас любит. Я это вижу.
Он достал из кармана бумажник, вынул пачку купюр, протянул Андрею:
– Вот. На лечение. На корм. Не отказывайтесь, пожалуйста.
Андрей посмотрел на деньги, потом на человека. И покачал головой:
– Деньги оставьте себе. Нам не нужно. Но если хотите, приезжайте к нему. Не сейчас, а потом, когда окрепнет.
Виктор Аркадьевич долго молчал. Потом кивнул:
– Хорошо. Приеду. Весной.
Он ещё раз взглянул на лежащего пса. Тот не повернул головы. Только уши его чуть дрогнули.
Зима в тот год выдалась снежная, морозная, долгая. Барон поправлялся медленно, с трудом. Сперва он только лежал, потом начал вставать, потом ковылять по двору на трёх лапах. Мишка не отходил от него ни на шаг: кормил, чесал, водил на поводке, учил слушаться. И Барон, когда-то холёный городской пёс, привыкший к вольеру и миске с дорогим кормом, постепенно превращался в настоящую деревенскую собаку: сторожил двор, провожал Мишку в школу, лежал у крыльца и сурово смотрел на каждого входящего.
А Найда ходила за ним по пятам. Всё время держалась рядом, ложилась возле него, терпеливо переносила его тяжёлую лапу на своей спине, лизала ему морду. Они были странной парой: рыжая лайка, ростом ему по колено, и огромный серый кавказец. Деревенские, глядя на них, посмеивались: «Вот это любовь!» А Пётр Игнатьевич, который до сих пор не мог простить себе «волка», ворчал, что собаки теперь пошли хитрые: притворяются зверями, чтобы честных людей с толку сбивать.
– Ты, Игнатьич, лучше скажи, – подшучивал над ним Андрей, – следы-то у него были с ладонь?
– С ладонь, – упрямо отвечал Пётр Игнатьевич. – А то и поболе.
– Ну вот. Хорошая собака, большая.
– Так я ж и не говорю, что плохая, – обижался сосед. – Я говорю: ошибся. Любой может ошибиться.
В конце апреля, в тёплый солнечный день, когда на яблонях уже набухли почки, к калитке подъехала знакомая чёрная машина. Из неё вышел Виктор Аркадьевич. Постаревший, осунувшийся, но с каким-то новым, спокойным выражением в глазах. Он остановился у забора, не решаясь войти.
Барон поднял голову. Долго, внимательно смотрел на человека. Потом тяжело встал, прихрамывая, подошёл к калитке и сел. Не залаял, не зарычал, просто сел и стал смотреть.
– Привет, старик, – сказал Виктор Аркадьевич хрипло. – Прости меня.
Барон помолчал. Затем протянул морду, обнюхал протянутую руку. Потом неторопливо, с достоинством, лизнул её.
Виктор Аркадьевич опустился на колени прямо в грязь, обнял огромную серую шею и заплакал. Тихо, по-мужски, без слов. А Барон стоял, терпеливо, не двигаясь, как стоит старый солдат, принимающий покаяние.
Андрей с Леной стояли на крыльце и молча смотрели. Мишка прижался к отцу. Найда, вышедшая из сарая, села рядом.
– Пап, – шепнул Мишка. – А он его заберёт?
– Не знаю, сынок.
– Не отдавай.
– Это не нам решать, – тихо ответил Андрей.
Но Виктор Аркадьевич не забрал. Просидев с Бароном почти час, он поднялся, вытер лицо, подошёл к крыльцу и сказал:
– Знаете, я всё понял. Он нашёл свой дом. Но если вы не возражаете, я буду приезжать. Раз в месяц. Просто посидеть с ним. Привезти гостинцы.
– Приезжайте, – сказал Андрей.
Виктор Аркадьевич кивнул, ещё раз погладил пса, сел в машину и уехал. А Барон долго стоял у калитки и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом вздохнул, повернулся и неторопливо побрёл к дому.
