Вера готовила мужу сюрприз к сорокапятилетию и собирала видеопоздравления от друзей. Одно видео пришло не тому адресату. Тогда она решила: гости будут. Все до единого, кто знал.
Коржей было семь. Вера промазывала шестой, когда телефон на подоконнике коротко дрогнул и выдал превью видео от Тимура.
Крем ложился ровно, ванильный, густой, она варила его вчера до полуночи и пробовала с ложки так часто, что во рту до сих пор стояла приторная сладость. Глебу исполнялось сорок пять. «Наполеон» она пекла ему каждый год, с первого общего дня рождения, когда они снимали комнату на Профсоюзной и духовка грела только левую половину противня.
Она вытерла пальцы о полотенце, перекинутое через плечо, и открыла сообщение.
Видео шло двадцать восемь секунд. Тимур сидел в машине, свет падал на бороду, за его спиной мелькала заправка.
— Братан, ну всё, сорок пять, ягодка опять, — он засмеялся своим коротким смехом, будто кашлянул. — Желаю, чтоб всё у тебя срасталось. Алинке привет передавай, скажи, что пирог её я не забыл. Верке, сам понимаешь, ни слова. Обнимаю, старый.
Экран погас. На кухне тикали часы над холодильником, те самые, с синими цифрами, которые Глеб привёз из командировки в Казань.
Вера поставила телефон обратно на подоконник. Аккуратно, экраном вниз. Взяла лопатку и домазала шестой корж, потом положила сверху седьмой и прижала ладонью, как учила мать, чтобы торт сел.
Крем выдавился по краю. Она сняла его лопаткой.
Идея с видео была её собственная. Три недели назад она завела отдельный чат и разослала всем одно и то же: запишите Глебу поздравление, коротко, от души, присылайте мне, я смонтирую ролик к субботе. Тимуру написала отдельно, потому что брат мужа отвечал только на личные. Видимо, личные он и перепутал. Нажал не тот контакт. Или не тот чат.
Первые десять минут она просто стояла у раковины. Вода текла, она держала под ней руки, хотя мыть их было уже не нужно.
Алинка.
Имя ничего ей не говорило. Ни одной Алины не было ни в их общих знакомых, ни в его отделе, насколько она знала его отдел. А знала она его, как выяснилось, плохо.
Пирог её я не забыл. Значит, Тимур ел этот пирог. Сидел где-то за столом, где пекла другая женщина, и брат был рядом, и, судя по тону, сидели они там не впервые.
Вера закрыла кран. В тишине стало слышно, как гудит холодильник.
Когда вернулся Платон, она уже убрала торт в холодильник, переставив ради него кастрюлю с супом на нижнюю полку, и сидела за столом с ноутбуком. Сын стряхнул снег с капюшона прямо в прихожей, бросил рюкзак на обувницу.
— Мам, есть что-нибудь?
— Суп. Грей сам.
— Окей.
Он загремел крышкой, понюхал, поставил на плиту. Девятнадцать лет, второй курс политеха, рост метр восемьдесят шесть, и до сих пор не помнит, в какой шкаф убираются тарелки. Вера смотрела на его затылок, на светлые отросшие волосы, которые он не давал стричь, и думала: а он знает?
Вопрос был такой, что от него свело живот.
— Плош, — сказала она, назвав его домашним именем, которым не звала лет пять, — у папы на работе есть Алина?
Сын обернулся. Без паузы, без испуга, только брови поднялись.
— Не знаю. А что?
— Ничего. Для ролика. Хотела позвать всех.
— Спроси у дяди Тимура, он всех его знает.
— Спрошу.
Платон кивнул и отвернулся к плите. Суп начал булькать, он выключил газ слишком рано, налил себе в глубокую тарелку и ушёл с ней в комнату, как обычно, хотя она сто раз просила есть на кухне.
Не знает. Хорошо. Хотя бы он не знает.
Она открыла ноутбук и вошла в их общее облако. Пароль Глеб так и не сменил с тех пор, как она поставила его сама, десять лет назад: дата их свадьбы и кличка покойного кота. Фотографий там было много, тысячи, и всё большее количество и больше и больше её, отпуск, дача, выпускной Платона. Глеб пользовался облаком редко.
Папка называлась «Сканы. Работа».
Внутри лежали договоры, какие-то акты с печатями, и среди них, в самом низу, вложенная папка без названия. Просто цифры: 0607.
Шестое июля. Её день рождения.
Она нажала.
Фотографий оказалось сорок одна. Вера не стала разглядывать все. Хватило пяти.
На первой стояла женщина лет тридцати с небольшим, светловолосая, с короткой стрижкой и широкой улыбкой, в которой левый клык чуть заходил на соседний зуб. Стояла на крыльце чужого дома, держала противень с пирогом. Сзади, в окне, отражался Глеб с телефоном.
На второй был стол во дворе, клеёнка в лимонах, банка с огурцами, и за столом Тимур в своей вечной серой толстовке. Рядом с ним Нелли.
Вера увеличила снимок пальцами, раз, другой, пока лицо подруги не расплылось в квадраты. Это была Нелли. Рыжие кудри, собранные в небрежный узел, серьга-кольцо в одном ухе, она носила одну, потому что вторую потеряла в Сочи лет пятнадцать назад и так и не купила пару. Нелли смеялась, запрокинув голову.
Дата в свойствах файла: шестое июля, два года назад.
В тот день Вера сидела дома с температурой. Глеб уехал «на объект в Тверь, на два дня, прости, Верунь, никак». Нелли написала ей вечером: «С днём рождения, солнце! Прости, что не заехала, завал на работе, в выходные обязательно!» И в выходные действительно приехала, с тортом из кулинарии и с какими-то мягкими носками в подарочном пакете.
Третья фотография. Глеб обнимает светловолосую сзади, подбородок у неё на плече. Четвёртая: мангал, дым, Тимур держит шампур, как микрофон. Пятая.
На пятой была Зинаида Петровна.
Свекровь сидела в плетёном кресле, в своём бордовом кардигане с камеей у горла, той самой камеей, которую Вера помнила с первого знакомства. Перед ней на табурете стояла чашка. Свекровь не улыбалась. Смотрела в сторону, мимо фотографа, и губы у неё были сжаты в тонкую линию.
Вера закрыла ноутбук. Ладони были мокрые, она вытерла их о джинсы и обнаружила, что сидит, подтянув колени к груди, как в школе, когда не хотелось идти на контрольную.
Итак. Брат. Подруга. Мать.
Все были там. А её не было, потому что у неё был день рождения и температура тридцать восемь и четыре.
Глеб пришёл в одиннадцатом часу. Ключ в замке повернулся дважды, он всегда закрывал за собой на оба оборота, даже если знал, что все дома. Вера слышала, как он снимает ботинки, ставит их на полку носами к стене, ровно, по-армейски, как привык.
— Верунь, ты не спишь?
— Нет.
Он заглянул на кухню. Высокий, метр девяносто один, чуть сутулый недавно, седина на висках, которую он упорно называл «соль». Свитер с оленями, она дарила его на Новый год три зимы назад. Он поцеловал её в макушку. От него пахло морозом и чем-то сладким, похожим на корицу.
— Пахнет вкусно. Опять «Наполеон»?
— Опять.
— Ты у меня золото.
Он открыл холодильник, не нашёл того, что искал, закрыл. Налил себе воды из фильтра и выпил стоя, запрокинув голову так, что кадык ходил под кожей.
— Как день? — спросила она.
— Да как. Совещание до восьми, потом в пробке. Устал как собака. А у тебя?
— Тоже ничего.
— Слушай, насчёт субботы. Ты же ничего такого не затеваешь? Я бы правда посидел тихо. Мама, Тимур, вы с Платошей. И хватит.
Вера посмотрела на него. Он стоял у окна, вертел в пальцах пустой стакан, и в стекле, на фоне чёрного двора, отражалась его усталая спина.
Запрещённое слово мелькнуло в голове вместе с мыслью: он врёт так легко. Без паузы. Совещание до восьми. А где он был с восьми до десяти?
— Тихо так тихо, — сказала она. — Как скажешь. Ты же именинник.
Он улыбнулся, поставил стакан в раковину и ушёл в душ. Через минуту зашумела вода.
Вера встала, вынула стакан из раковины, вымыла, вытерла насухо и убрала в шкаф. На самую дальнюю полку, за салатники.
Потом взяла телефон и открыла чат «Глебу 45 сюрприз». Шестнадцать участников. Она удалила оттуда коллег, бывших одноклассников, соседа по даче. Осталось трое. Тимур, Нелли, Зинаида Петровна.
Она написала: «Дорогие мои! Планы поменялись. Глеб просит тихий вечер, только самые близкие. Поэтому зову только вас. Суббота, семь вечера, у нас. Глебу ни слова, пусть думает, что будем вчетвером. Жду обязательно».
Нелли ответила первой, через двадцать секунд: «Ура!!! Конечно! Что принести?»
Тимур поставил большой палец.
Зинаида Петровна прочитала и ничего не написала.
Вера посмотрела на два синих галочки под сообщением, на пустое поле ответа. Потом открыла облако, нашла первую фотографию, ту, где светловолосая с пирогом на крыльце, и увеличила. На противне, рядом с её локтем, лежал телефон в чехле с наклейкой. Из-за наклейки была видна часть номера, написанного маркером, какая-то служебная пометка. Вера поискала по картинке, по лицу, по городу. Ничего.
Зато у Тимура в друзьях на странице нашлась Алина Смолина. Тридцать три года, Тверь, администратор в стоматологии. Фотография профиля: та же короткая стрижка, тот же чуть выдвинутый вперёд клык.
Тверь. Объект в Твери.
Вера вышла на балкон, не накидывая куртку. Ноябрь был мокрый, бесснежный, внизу кто-то пытался завести машину, и мотор чихал и глох, чихал и глох.
Она написала Алине. Три раза стирала. В итоге оставила одну строчку: «Здравствуйте, Алина. Меня зовут Вера, я жена Глеба. Мне кажется, нам есть о чём поговорить».
Отправила и вернулась в тепло. Пальцы окоченели до боли.
Алина ответила наутро, в шесть сорок три. Вера к тому времени уже не спала два часа и сидела на кухне с остывшим чаем.
«Я не знала, что он женат. Клянусь вам. Он сказал, что вы разведены четыре года».
Второе сообщение пришло следом: «Можно я вам позвоню? Пожалуйста».
Они говорили сорок минут. Глеб в это время храпел в спальне, а Вера сидела в ванной на бортике, включив воду в раковине для шума, и слушала чужой, высокий, немного детский голос, который всё время сбивался.
— Мы познакомились в стоматологии, у нас клиника, он пришёл с зубом, с мудростью, его по скорой привезли, ну, не по скорой, сам приехал, ночью почти. Я дежурила. Он такой был, знаете, потерянный. Говорил, что живёт один, что сын взрослый, с матерью остался. Что брат у него в Твери, потому и мотается.
— Тимур живёт в Москве.
— Он сказал, в Твери. И Тимур сам говорил, что в Твери.
Вера закрыла глаза. Конечно. Конечно, говорил.
— А мама его? Зинаида Петровна. Она у вас была?
В трубке помолчали.
— Один раз. Летом, позапрошлым. Её Глеб привёз. Она почти не разговаривала со мной. Посидела, чай попила и попросила отвезти её на станцию раньше времени. Я думала, я ей не понравилась.
— А Нелли?
— Нелли, рыженькая? Это же его сестра двоюродная. Он так сказал.
Вера засмеялась. Звук вышел странный, будто кто-то уронил кастрюлю. Она зажала рот ладонью.
— Простите, — сказала Алина. — Я понимаю, как это звучит. Я правда не знала. Он… у меня дочка, ей шесть. Он её на море возил в августе.
В августе Глеб уезжал на десять дней «в учебный лагерь для руководителей, в Анапу, корпоратив, отказаться нельзя». Вера тогда сама собирала ему чемодан и положила туда новые плавки, синие, с белым кантом.
— Синие плавки, — сказала Вера вслух.
— Что?
— Ничего. Алина, у меня к вам странная просьба.
До субботы оставалось три дня. Вера прожила их так, как живут перед операцией: по пунктам, без лишних мыслей.
В четверг она съездила к Зинаиде Петровне. Без звонка. Свекровь жила в Кузьминках, в той же двухкомнатной, где вырос Глеб, на пятом этаже без лифта. Вера поднималась и считала ступени, их было девяносто, она пересчитывала их каждый раз, сколько себя помнила в этой семье, и каждый раз выходило девяносто.
Дверь открылась не сразу. Свекровь стояла в проёме в том самом бордовом кардигане, маленькая, сухая, метр пятьдесят шесть, с аккуратно уложенными седыми волосами. Камея у горла.
— Верочка. Что случилось?
— Ничего. Мимо ехала.
— Мимо Кузьминок никто не едет, — сказала Зинаида Петровна. — Проходи. Чайник поставлю.
На кухне пахло валерьянкой и пирожками с капустой. На клеёнке, в синюю клетку, стояла сахарница с отбитой крышкой. Свекровь двигалась медленно, дольше обычного искала заварку.
— Ты про субботу, да? — спросила она, не оборачиваясь.
— Почему вы не ответили в чате?
— А что отвечать. Приду. Куда я денусь.
Она поставила перед Верой чашку, тонкую, с золотой каймой, из сервиза, который доставали только для гостей. Вера смотрела на кайму и думала: а со мной ведь она никогда не пила из этих чашек. Значит, я гость. Всегда была гость.
— Зинаида Петровна, вы ездили в Тверь?
Свекровь села. Положила руки на стол, одну на другую, и долго разглаживала верхней ладонью костяшки нижней.
— Ездила.
— И ничего мне не сказали.
— А что бы ты сделала, если б я сказала?
— Не знаю. Что-нибудь.
— Вот именно. Что-нибудь. — Свекровь подняла на неё глаза, светлые, почти прозрачные. — Я своего мужа тридцать лет ждала с таких «командировок». Знаешь, что я сделала, когда узнала? Ничего. Испекла пирог и встретила. Потому что куда мне было с двумя детьми и с зарплатой библиотекаря.
Слово «библиотекаря» упало между ними, как ложка на кафель.
— Я не вы, — сказала Вера.
— Я знаю. Потому и не сказала. Боялась, что ты сделаешь что-нибудь. А я старая, мне внук нужен. И сын нужен. Какой есть.
— А я?
Зинаида Петровна не ответила. Встала, взяла с подоконника блюдо с пирожками, сняла полотенце и поставила перед невесткой.
— Ешь. Тёплые ещё.
Вера взяла один. Тесто было мягкое, капуста сладковатая, с морковью. Она откусила и поняла, что не может глотать. Положила пирожок на блюдце.
— В субботу будет ещё один гость, — сказала она.
Свекровь застыла с чайником в руке.
— Кто?
— Вы с ней знакомы.
Нелли позвонила сама. В пятницу, в обед, когда Вера стояла в очереди в кулинарии за нарезкой и слушала, как продавщица ругается с кем-то из подсобки.
— Солнце, я тут подумала, может, мне шарики привезти? Глеб же любит шарики, ну, по-детски. Помнишь, на сорок мы ему целую тучу надули?
— Помню.
— Слушай, а Тимур будет?
— Будет.
— Отлично, а то он мне двести обещал отдать с лета.
Стоп. Вера отошла от прилавка к окну, где стояли столики, покрытые клеёнкой.
— С лета? Вы виделись летом?
В трубке стало тихо. Секунды три. Потом Нелли засмеялась, чуть громче, чем надо.
— Ну да, пересекались как-то. По делам. У меня ж машина в ремонте была, он помогал.
— Нель.
— М?
— Где ты была на мой день рождения позапрошлым летом?
Тишина. В кулинарии кто-то уронил поднос, загремели ложки.
— Вер, ты чего?
— Просто спрашиваю.
— На работе, наверное. Я ж не помню уже.
— Хорошо, — сказала Вера. — Шарики привози. Жёлтые. Он любит жёлтые.
Она нажала отбой первой. Продавщица уже звала её по номеру талона, двадцать седьмой, в третий раз, раздражённо. Вера подошла, взяла пакет с нарезкой, расплатилась и вышла на улицу. Только во дворе, у скамейки, заметила, что забыла сдачу.
Не вернулась.
Нелли была в её жизни двадцать два года. С первого курса педагогического, с общежития на Вернадского, где они делили одну плитку на двоих и варили гречку в электрическом чайнике. Нелли была свидетельницей на её свадьбе. Нелли сидела с Платоном, когда тот болел ветрянкой, а Вера не могла взять больничный. Нелли знала про неё всё: про выкидыш перед Платоном, про мать, про то, как Вера однажды ночью собрала сумку и почти ушла, а потом разобрала её обратно и никому не сказала.
Никому, кроме Нелли.
А Нелли ела пирог в Твери. И смеялась, запрокинув голову.
Почему? Этот вопрос сидел у Веры под рёбрами всю дорогу до дома, пока она шла мимо аптеки, мимо закрытой химчистки и детской площадки с облезлой горкой. Почему она. Глеб ладно, Глеб мужчина, Тимур брат, свекровь мать. Но Нелли.
В пятницу вечером Глеб принёс домой цветы. Без повода, семь белых хризантем в целлофане. Протянул их в прихожей, ещё не сняв куртки.
— Это тебе. Просто так.
— Спасибо.
— Ты какая-то бледная. Не заболела?
— Нет.
— Точно? Может, отменим завтра? Посидим втроём, с Платошей.
— Нет, — сказала Вера. — Всё по плану.
Она поставила хризантемы в высокую вазу на кухне. Глеб разулся, носки ботинок к стене, прошёл за ней, обнял сзади за талию. Подбородок лёг ей на плечо, и Вера вспомнила третью фотографию. Точно так же. Тот же наклон головы.
Она не отстранилась. Стояла и держала вазу двумя руками, хотя ваза уже стояла на столе.
— Верунь, — сказал он ей в волосы, — я тебя люблю, ты знаешь?
— Знаю.
— Мне иногда кажется, ты не веришь.
— Тебе кажется.
Он отпустил её, ушёл в комнату, включил телевизор. Футбол, какой-то матч, комментатор захлёбывался. Вера стояла у вазы и смотрела, как на одной хризантеме по краю лепестка ползёт крошечная тля.
В одиннадцать она закрылась в ванной и открыла на ноутбуке программу для монтажа. Ролик был почти готов. Она сделала его, как и обещала: шестнадцать поздравлений, коллеги, одноклассники, сосед по даче, крестник из Самары. Тёплые, смешные, неловкие. Под музыку, которую Глеб любил в двадцать лет, что-то из «Кино».
В самый конец она поставила видео Тимура. Целиком, все двадцать восемь секунд.
А после него вставила ещё одно. Записанное вчера. Её собственное.
Просмотрела три раза. На третий раз заметила, что прикусила изнутри щёку до крови, и во рту появился железистый привкус.
Суббота началась с телефонного звонка, хотя будильник ещё не сработал. Звонил Тимур.
— Вер, привет, ты это… Слушай. Я тут видео вчера тебе отправлял?
Вера лежала на спине и смотрела в потолок. Глеб спал рядом, отвернувшись к стене, одеяло сползло с его плеча.
— Отправлял, — сказала она.
— А, ну это… Там криво получилось. Я на заправке писал, может, удали, а я новое запишу? Нормальное.
— Зачем? Нормально получилось.
— Да там… ну… шум.
— Я убрала шум.
Пауза. Она слышала, как Тимур дышит, тяжело, с присвистом, он курил с четырнадцати лет.
— Вер.
— Приходи к семи, Тимур. Не опаздывай.
Она положила телефон на тумбочку. Глеб пошевелился, повернулся, открыл один глаз.
— Кто там?
— Тимур. Поздравить хотел заранее.
— Ранний какой.
Он притянул её к себе, ткнулся носом в шею и снова уснул. Вера лежала, не двигаясь, пока не затекла рука.
День шёл медленно. Она нарезала салаты: оливье, потому что Глеб без него не мог, и с печенью трески, потому что его любила свекровь. Запекла буженину. Достала праздничную скатерть, белую, с вышитыми по углам васильками, мамину. Пересчитала тарелки. Семь.
Платон вышел к обеду, лохматый, в трусах и футболке, потянулся к миске с оливье.
— Не трогай.
— Одну ложку.
— Плош. Не трогай. Иди оденься. И к семи будь дома, слышишь?
— Да буду я. А чего тарелок семь? Нас же пятеро.
Вера поправила вилку у крайней тарелки.
— Нелли ещё.
— Шесть.
— И ещё один гость.
Сын посмотрел на неё внимательнее, чем обычно. Перестал жевать хлеб.
— Мам, ты в порядке?
— В полном.
— Ты какая-то. Ну. Как будто экзамен сдаёшь.
— Сдаю, — сказала она. — Оденься.
Он ушёл. Вера постояла у стола, потом взяла седьмую тарелку и поставила её не рядом с остальными, а с торца. Напротив места именинника.
Глеба она отправила в шесть «за хлебом и за вином, которое ты любишь, грузинское, на Таганке, в том магазине», зная, что дорога туда и обратно займёт час с лишним. Он ворчал, но поехал.
Нелли пришла первая, в шесть двадцать. С жёлтыми шарами, связкой из двенадцати, которые застряли в двери, и Вера помогала их протолкнуть. Кудри Нелли были распущены, серьга-кольцо одна, как всегда в левом ухе, коралловая блузка, которую Вера ей сама выбирала на распродаже.
— Солнце! Ты красотка! Это платье новое?
— Новое.
Платье было изумрудное, купленное вчера, первое за пять лет, которое Вера купила не на работу и не «чтоб было».
Нелли поцеловала её в щёку, оставив след помады, пахнущей вишней. Прошла на кухню, огляделась.
— Вау. Семь тарелок. А кто ещё?
— Увидишь.
— Интригантка. — Нелли открыла холодильник и заглянула внутрь. — О, «Наполеон»! Твой фирменный? Можно корочку?
— Нельзя.
Нелли закрыла холодильник. Повернулась. Улыбка на её лице ещё держалась, но уже как приклеенная.
— Вер, ты из-за вчерашнего? Из-за того, что я ляпнула про лето?
Вера взяла нож и начала нарезать хлеб. Тонко, почти прозрачно, ломоть за ломтем.
— Нель, ты помнишь, как мы в общаге варили гречку в чайнике?
— Помню. Комендантша нас застукала.
— А помнишь, что я тебе рассказала в ту ночь, когда собирала сумку?
Нелли не ответила. Взялась за спинку стула и стояла так, держась.
— Ты единственная знала, что я хотела уйти. Тогда, восемь лет назад. И знала, почему осталась.
— Вер…
— Я осталась, потому что поверила ему. Что это была ошибка. Одна. И я тебе сказала тогда: если ещё раз, я не переживу, если никто не скажет. Помнишь?
Нелли села. Глаза у неё стали красные, нос покраснел первым, как у неё всегда бывало, ещё со студенчества.
— Он меня просил, — сказала она. — Вер, он плакал. Он говорил, что это ненадолго, что он сам разберётся, что если я скажу, ты… ты что-нибудь с собой… ну, после того раза. Он сказал, ты не выдержишь. И я подумала…
— Ты подумала, что знаешь лучше.
— Я подумала, что тебя берегу.
— В Твери. За столом с клеёнкой в лимонах. Берегла.
Нелли закрыла лицо руками. Плечи у неё затряслись.
В дверь позвонили. Вера отложила нож, вытерла руки о полотенце и пошла открывать. Хлеб остался лежать на доске, нарезанный наполовину.
Тимур стоял на пороге с пакетом, из которого торчало горлышко коньяка. Борода подстрижена, серый свитер вместо толстовки, видно, специально. Он не смотрел ей в глаза.
— Привет. Это, держи.
— Проходи.
Он разулся, прошёл, увидел Нелли за столом с мокрым лицом и встал как вкопанный.
— Так, — сказал Тимур. — Ясно.
— Садись, — сказала Вера.
— Вер, давай я пойду, а? Ну правда. Это ваше с Глебом.
— Садись, Тимур. Ты гость. Ты брат именинника.
Он сел. Положил руки на колени, огромные, с заусенцами, с белым шрамом через левую кисть: лет двадцать назад порезался о стекло, когда вытаскивал Глеба из разбитой машины. Вера знала эту историю. Тимур рассказывал её на каждом застолье: как брат влетел в столб на отцовской «девятке», как он, Тимур, бил кулаком в стекло. «Я за брата кому хочешь горло перегрызу», — говорил он после третьей рюмки.
Перигрыз, подумала Вера. Мне.
Второй звонок. Свекровь пришла с пирожками, тем самым блюдом, обвязанным полотенцем. Зинаида Петровна молча прошла на кухню, поставила блюдо, сняла пальто, оставшись в бордовом кардигане, и села с краю. Посмотрела на Нелли, на Тимура. На седьмую тарелку с торца.
Ничего не спросила.
Платон вышел из комнаты в рубашке, которую ему купили на выпускной, тесноватой в плечах. Огляделся. Нелли плачет, дядя Тимур смотрит в пол, бабушка сидит прямая, как на похоронах.
— Это что, сюрприз такой? — сказал он.
— Сядь, Плош.
— Мам.
— Сядь, пожалуйста.
Он сел рядом с бабушкой. Зинаида Петровна, не глядя, нашла под столом его руку и сжала.
Третий звонок был в семь ноль пять.
Вера открыла. На площадке стояла Алина. Светлая короткая стрижка, пуховик цвета топлёного молока, в руках коробка, перевязанная лентой. Рост метр шестьдесят два, чуть ниже Веры. Глаза припухшие. Она протянула коробку.
— Я пирог испекла. Я не знала, что принести. Простите. Это глупо.
— Это не глупо, — сказала Вера. — Проходите. Вас ждут.
Когда Алина вошла на кухню, Тимур встал. Так резко, что стул проехал по плитке и упёрся в батарею.
— Ты чего тут… Вер, ты совсем?
— Сядь, Тимур, — сказала свекровь. Тихо.
Он сел.
Алина стояла в дверях, держа пуховик в руках. Вера взяла у неё пуховик, повесила на крючок в прихожей, вернулась и показала на седьмую тарелку.
— Вот ваше место.
Алина села. Напротив пустого стула именинника.
Нелли перестала плакать. Смотрела на Алину круглыми глазами, и губы у неё шевелились, будто она пыталась что-то сказать и забыла слова.
— Здравствуй, Нелли, — сказала Алина. — Здравствуйте, Зинаида Петровна. Тимур.
— Это кто? — спросил Платон.
Все посмотрели на Веру.
— Это Алина, — сказала Вера. — Она из Твери. С папой знакома два с половиной года. У неё дочка шести лет, папа возил её в августе на море. Помнишь, он в лагерь для руководителей ездил?
Платон медленно перевёл взгляд с матери на Алину. Потом на бабушку. Бабушка смотрела в стол.
— Ба?
Зинаида Петровна сжала его руку сильнее.
— Вы все знали, — сказал он. Не спросил. — Дядь Тимур. Тёть Нель.
Никто не ответил. Часы над холодильником показывали семь пятнадцать. Синие цифры мигнули, сменились.
Платон встал. Вера думала, он уйдёт, хлопнет дверью, как в четырнадцать, когда его не пустили на концерт. Но он не ушёл. Подошёл к матери, неловко, как будто не знал, куда девать длинные руки, и встал рядом с её стулом. Просто встал.
Вера почувствовала, как его ладонь легла ей на плечо. Тяжёлая, тёплая. Она не подняла головы, только кивнула, коротко, сама себе.
В замке повернулся ключ. Два оборота.
Глеб вошёл, напевая. Пакет с вином и хлебом шуршал в руке. Он скинул ботинки, Вера слышала, как они встали на полку, носками к стене.
— Верунь, я взял два, красное и белое, в том магазине кончилось, пришлось ехать на Марксистскую, там…
Он появился в дверях кухни и замолчал.
Пакет он не уронил. Вера потом думала об этом: в кино роняют. Глеб держал пакет, и бутылки тихо звякнули друг о друга, когда у него дрогнула рука.
Он обвёл стол глазами. Медленно. Мать. Брат. Нелли. Сын, стоящий за спиной у жены. Жёлтые шары под потолком.
Алина.
— Сюрприз, — сказала Вера.
Глеб открыл рот. Закрыл. Поставил пакет на пол, у ног.
— Вера, это не то, что…
— Садись, — сказала она. — Ты именинник. Твоё место.
Он сел. Стул под ним скрипнул. Между ним и Алиной стояли салаты, буженина, ваза с белыми хризантемами, у одной из которых по краю лепестка всё ещё ползла тля.
— Алина, — сказал он хрипло. — Ты зачем приехала?
— Меня пригласили, — сказала она. — Как на день рождения твоего брата. Помнишь? В Твери. Ты сказал, у тебя брат в Твери живёт.
Тимур уставился в свою тарелку.
Вера встала. Взяла пульт, включила телевизор на стене. На экране появилась заставка ролика: фотография Глеба в двадцать лет, на даче, в майке, с гитарой, смешного, худого, с отросшими волосами.
— Я обещала тебе ролик, — сказала она. — Шестнадцать поздравлений. Все, кого ты любишь. Ну и кто тебя любит. Смотри.
Зазвучало «Кино». Пошли лица. Начальник отдела, полный, лысый, с тостом про железные нервы. Одноклассница Ирка с близнецами на руках. Крестник из Самары, который запнулся и засмеялся. Сосед по даче дядь Саша с удочкой. Глеб смотрел на экран и не видел, Вера это знала. Он смотрел сквозь, туда, где сидела Алина.
На четырнадцатом поздравлении Нелли тихо сказала:
— Вер, не надо.
— Надо.
Пятнадцатое. Тимур. В машине, на заправке. Свет на бороду.
«Братан, ну всё, сорок пять, ягодка опять. Желаю, чтоб всё у тебя срасталось. Передай привет Алинке и скажи, что я не забыл про её пирог. Верке, сам понимаешь, ни слова».
Тимур закрыл глаза.
Глеб повернулся к брату. Шея у него пошла пятнами, красными, неровными, от воротника вверх.
— Ты… Ты ей это отправил?
— Случайно, — сказал Тимур в стол. — Не тот контакт.
— Случайно, — повторил Глеб. И засмеялся. Нехорошо, сквозь зубы.
На экране пошло шестнадцатое.
Вера, в этом же изумрудном платье, на этой же кухне. Записано вчера, ночью, при свете одной лампы над столом. Сзади видна раковина и часы с синими цифрами.
«С днём рождения, Глеб. Двадцать один год назад я испекла тебе первый «Наполеон» в духовке, которая грела только левую половину. Правая сторона тогда подгорела, а ты съел и сказал, что вкуснее не ел. Я поверила. Я вообще тебе верила. Восемь лет назад ты попросил меня поверить ещё раз, и я поверила. Я сегодня собрала за этим столом всех, кто знал правду. Всех, кто врал мне, глядя в глаза, потому что ты попросил. Ты сказал им, что я не выдержу. Вот я. Выдерживаю. Я не буду кричать. Я хочу, чтобы ты посмотрел на них. Посмотри внимательно. Это не мои гости. Это твои. С праздником».
Экран погас. Вера нажала на пульте стоп.
Стало очень тихо. Слышно было, как гудит холодильник и как где-то над потолком соседи двигают стул.
Первым заговорил Глеб. Голос сел, и ему пришлось откашляться.
— Вера. Давай выйдем. Поговорим вдвоём. Не при всех.
— При всех ты врал. При всех и поговорим.
— Я не хотел, чтобы так. Я… это всё сложно.
— Что сложного? — спросила Алина.
Он повернулся к ней.
— Аля, ты не понимаешь…
— Я как раз понимаю. Я одна, похоже, ничего не понимала два года. Ты мне сказал, что разведён. Что жена тебя бросила и ушла к другому. Что сын не хочет общаться.
Платон за спиной у Веры дёрнулся.
— Я не хочу общаться? — сказал он. — Па. Это я-то?
— Плош, я потом тебе…
— Не надо мне потом.
Глеб провёл ладонью по лицу, сверху вниз, будто стирал что-то.
— Мама, — сказал он, — ну ты-то хоть скажи.
Зинаида Петровна подняла голову. Вера ждала. Она ждала этого с четверга, с девяноста ступенек, с чашки с золотой каймой. Ждала, что свекровь скажет: «Сын, я с тобой». Как говорила, наверное, своему мужу. Как говорят женщины, у которых выбор между сыном и чужой женщиной.
Свекровь положила руки на стол, одну на другую. Разгладила костяшки.
— Скажу, — ответила она. — Я тридцать лет пекла пироги твоему отцу. Встречала его из «командировок». Чтобы ты рос с папой. Ты вырос. И стал им. Один в один. Я, Глебушка, на тебя смотрю и вижу его. Мне за это стыдно, а не тебе. Вот что я скажу.
Она повернулась к Вере.
— Прости меня, Верочка. Я струсила. Думала, промолчу, и как-то рассосётся. Как у меня рассосалось. А у меня не рассосалось. Я просто тридцать лет делала вид.
Вера не ответила. Не смогла. В горле стало тесно, и она взяла стакан с водой, поднесла к губам и поставила обратно.
Тимур вдруг встал.
— Ладно. Хватит. Вер, ты права, я свинья. Я пойду.
— Сиди, — сказала свекровь.
— Мать, я…
— Сиди. Ты брат. Ты ему пироги чужие нахваливал. Сиди теперь и ешь, что жена его приготовила.
Тимур сел. Взял вилку, подцепил кусок буженины, но ко рту не поднёс. Так и держал.
Глеб смотрел на всех по очереди. И Вера видела, как в его лице что-то меняется. Сначала растерянность, потом стыд, а потом, она узнала это выражение, какое-то упрямое облегчение. Как у школьника, которого вызвали к доске, и он понял, что двойки уже не избежать, и можно больше не делать вид, что учил.
— Хорошо, — сказал Глеб. — Хорошо. Да. Всё так. Я виноват. Но Вер, давай честно. Ты сама. Ты за эти годы… ты стала как стена. Я прихожу, ужин, всё чисто, всё правильно, и ни слова. Ни одного. Мы десять лет не разговариваем. Ты думаешь, мне легко было?
Тишина. Нелли судорожно втянула воздух.
Вера медленно поставила стакан.
— Я была стеной, — сказала она. — После того, как простила тебя восемь лет назад. Я так училась жить с тобой дальше. Не трогать. Не спрашивать. Не проверять телефон. Я думала, если я буду очень хорошей, ты не захочешь снова. А ты хотел. И все вокруг помогали тебе хотеть.
Она обвела взглядом стол.
— Я не за правдой вас позвала. Правду я и так узнала. Я позвала, чтобы вы посмотрели друг на друга. И на меня. И чтоб больше никто никогда не сказал, что меня берёг.
Казалось, на этом всё. Вера потом много раз прокручивала тот вечер и всегда спотыкалась именно здесь: ей тогда показалось, что всё кончилось.
Алина встала первая. Взяла с крючка пуховик, надела, долго не могла попасть в рукав. Подошла к столу, поставила на край свою коробку с пирогом, перевязанную лентой.
— Это Платону, — сказала она. — Ни в чём не виноват тут только он. Ну и моя Даша.
Потом посмотрела на Глеба.
— Не приезжай. Даше я сама скажу.
Она ушла. Хлопнула дверь подъезда внизу, Вера слышала это сквозь стену, потому что на кухне никто не говорил.
Нелли тоже поднялась. Подошла к Вере, хотела обнять, но Вера чуть отклонилась, и Нелли опустила руки.
— Я позвоню, — сказала она. — Можно?
— Не знаю.
— Я буду звонить. Пока не возьмёшь.
Она ушла, оставив в прихожей жёлтые шары, которые тихо покачивались от сквозняка.
Тимур ушёл молча. Только у двери обернулся, посмотрел на брата, хотел что-то сказать, махнул рукой. Шрам на кисти мелькнул белым.
Остались четверо. Свекровь, Платон, Глеб, Вера.
Глеб сидел, опустив голову. Потом поднял.
— Вер. Я всё понял. Честно. Я с ней порву, я уже порвал, ты видела. Я виноват. Давай попробуем. Ради Платона. Ради мамы. Ну двадцать один год, Вер. Нельзя же вот так, за один вечер.
И Вера, к собственному ужасу, почувствовала, как что-то внутри подаётся. Как старая резинка, которую растянули, отпустили, и она по привычке сжимается обратно. Двадцать один год. Квартира, ипотека, закрытая три года назад. Дача в Ступине, где он сам перекладывал крышу. Платон, который сейчас стоит за спиной и дышит ей в макушку.
Она посмотрела на свекровь. Зинаида Петровна смотрела на неё. Прямо. И едва заметно качнула головой. Не нет. Не да. Просто: решай сама.
— Мне надо подумать, — сказала Вера.
Глеб выдохнул. Плечи у него опустились, лицо разгладилось.
— Конечно. Конечно, думай. Я подожду. Сколько надо.
Он встал, подошёл к холодильнику, открыл.
— Слушай, давай хоть торт съедим. Ну раз уж день рождения. Мам, будешь «Наполеон»?
И достал торт. Поставил на стол, рядом с вазой. Полез в ящик за свечками.
Вера смотрела, как он вставляет свечки. Одну, другую, пятую. Как раньше, каждый год, только раньше это делала она. Он насвистывал. Тихо, почти беззвучно, ту самую мелодию из «Кино».
Он насвистывал.
Через десять минут после того, как от его жизни остались жёлтые шары в прихожей, он стоял над тортом и насвистывал.
— Не надо свечей, — сказала Вера.
Глеб поднял голову. В руке у него была двадцатая, кажется, или двадцать пятая свечка.
— Почему? Сорок пять же.
— Потому что это мой торт.
— Ну наш.
— Мой. Я пекла его каждый год. Себе. Не тебе. Я только сейчас поняла. Я пекла его, чтобы помнить ту комнату на Профсоюзной. Ту, где ты съел подгоревшую сторону и сказал, что вкуснее не ел. Я двадцать один год пекла торт тому человеку. А его нет. Давно нет.
Она встала. Подошла к столу. Вынула из торта свечки, одну за другой, и сложила их на блюдце горкой. Пальцы не дрожали. Она удивилась этому как-то отстранённо, будто смотрела со стороны.
— Вера, — сказал он. — Ты чего?
— Ты сказал: подожду, сколько надо. Не надо ждать. Я подумала.
— Ты пять минут думала!
— Я восемь лет думала, Глеб. Просто ответ только сейчас.. пришёл.
Она сняла с пальца обручальное кольцо. Оно шло туго, она давно его не снимала, и на коже под ним осталась бледная вмятина, гладкая, как от шва. Вера положила кольцо на блюдце, рядом со свечками.
— Квартиру будем делить по закону, — сказала она ровно. — Платон взрослый, сам решит, с кем жить. Дачу можешь забрать, ты её строил. Я поживу пока у мамы, в Химках. Завтра.
— Верочка, — тихо сказала свекровь.
— Не уговаривайте меня, Зинаида Петровна.
— И не думала. — Свекровь поднялась, взяла со спинки стула пальто. — Я спросить хотела. Можно я к тебе в Химки приезжать буду? С пирожками. Хоть иногда.
Вера посмотрела на неё. На бордовый кардиган. На камею у горла, старую, чуть потёртую на выпуклом профиле.
— Можно, — сказала она.
Платон за её спиной шумно выдохнул.
— Мам. Я с тобой.
— Ты учишься тут. Тебе до института отсюда двадцать минут.
— Я с тобой поеду. Помогу сумки. А потом решим.
Глеб сел. Смотрел на блюдце с кольцом и свечками. Губы у него шевелились. Вера знала: он сейчас будет говорить. Будет просить, обещать, обвинять, снова просить. У него это получалось. Он двадцать один год это умел.
Она не стала ждать. Пошла в спальню, достала с антресолей сумку. Ту самую, синюю, спортивную, которую восемь лет назад собрала и разобрала. Положила туда смену белья, свитер, зарядку, документы из ящика тумбочки.
На это ушло шесть минут. Она засекла по часам на тумбочке, сама не зная зачем.
В Химках у матери пахло корвалолом и геранью. Мать не задавала вопросов, только поставила чайник и достала из серванта банку малинового варенья. Вера сидела на диване в той же комнате, где выросла, под той же книжной полкой, на которой стоял тот же пыльный глобус, и смотрела в окно, на тёмный двор с одним фонарём.
Нелли звонила в первый вечер девять раз. Вера не брала. На второй день Нелли звонила четыре раза. На третий прислала сообщение: «Я понимаю, если никогда. Но я тебя люблю. Это правда. Единственная правда, которую я тебе не врала».
Вера прочитала, положила телефон. Подумала. Не ответила.
Глеб приезжал дважды. Стоял у подъезда, звонил в домофон. Мать спрашивала через трубку: «Кто?» и молча вешала. Один раз он передал через соседку пакет. В пакете лежали её тапочки, которые она забыла, и записка его почерком, наклонным, с длинными хвостами у «у» и «д»: «Прости. Я всё понял. Г.»
Тапочки она надела. Записку выбросила.
Тимур не звонил. Через неделю пришло сообщение, короткое, без смайликов: «Вер, я дурак. Если что надо, перевезти там или шкаф собрать, скажи. Бесплатно. Просто так». Вера подумала и написала: «Шкаф. В субботу». Он приехал в субботу, собрал шкаф, ни слова не сказал, выпил чаю и уехал. На прощание пожал ей руку своей широкой ладонью со шрамом. Задержал на секунду дольше, чем надо.
Алина больше не писала. Только однажды, в декабре, Вера увидела у неё на странице фотографию: девочка лет шести в смешной вязаной шапке с помпоном держит над головой снеговика из ваты. Подпись: «Мы справимся». Вера смотрела на эту фотографию долго. Потом поставила сердечко и сразу убрала. Потом поставила снова.
Зинаида Петровна приезжала по вторникам. С пирожками. Сидела на кухне у Вериной матери, они пили чай и говорили о рассаде, о ценах, о какой-то сериальной героине. Про Глеба не говорили ни разу. Однажды свекровь, уходя, задержалась в прихожей и сказала, застёгивая пальто:
— Я ему, Верочка, позвонила вчера. Сказала, что у меня два ребёнка было, а теперь один внук и одна дочь. Он трубку бросил.
— Зачем вы так?
— Затем, что надо было тридцать лет назад. Мужу. Не успела. Хоть сыну.
Она ушла. Вера стояла в прихожей и держалась за дверную ручку, пока не замёрзли пальцы.
Шестого июля, в свой день рождения, Вера проснулась в пять утра. Без будильника. За окном съёмной однушки в Химках, которую она сняла в марте, через два дома от матери, уже светало, и где-то на ветках орали воробьи.
Она встала, пошла на кухню. Кухня была маленькая, шесть метров, с узкой плитой и окном во двор. Духовка в плите оказалась капризная: грела хорошо, но только правую сторону.
Вера рассмеялась, когда впервые это обнаружила. Вслух, одна, в пустой квартире.
Вчера вечером она купила продукты. Масло, муку, яйца, молоко на крем. Сегодня достала скалку, ту, что привезла от матери, старую, тёмную от времени.
Коржей было семь.
Она раскатывала их по одному, пекла, вынимала, ставила следующий. Левая сторона каждого коржа выходила бледноватой, правая подрумянивалась. Вера не стала их переворачивать. Пусть будут такие.
К десяти утра пришло сообщение от Платона: «Мам, с днюхой! В семь буду с бабушками обеими. Торт не покупай, я сам куплю!!!»
«Уже испекла», — ответила она.
«Наполеон??»
«Наполеон».
Он прислал смайлик с закатившимися глазами и следом три сердечка.
Ещё через час пришло от Нелли. Без звонка, просто текст: «С днём рождения, Вер. Я ничего не жду. Просто чтобы ты знала: я помню, какой сегодня день».
Вера долго смотрела на экран. Крем на ложке, которую она держала в другой руке, начал оплывать.
Она вспомнила клеёнку в лимонах. Запрокинутую голову. Серьгу в левом ухе. И потом другое: общагу на Вернадского, гречку в электрическом чайнике, комендантшу, Нелли, которая встала перед дверью и сказала: «Это я варила, она вообще ни при чём».
Вера облизала ложку. Положила её в раковину. Набрала ответ.
«Приходи в семь. Если хочешь».
Отправила, не перечитывая.
Потом вернулась к торту. Промазала шестой корж, положила сверху седьмой. Прижала ладонью, как учила мать, чтобы торт сел. Крем выдавился по краю.
Снимать его она не стала.
В ящике стола, в коробке из-под чая, лежала одна свечка. Обычная, белая, витая. Она купила её вчера в хозяйственном, на кассе, вместе с мусорными пакетами. Продавщица удивилась: «Одну? Сколько лет-то?»
Вера тогда не ответила. Сейчас достала свечку, воткнула её в самый центр торта, чуть наискосок, и долго смотрела, как она стоит, тонкая, ни на кого не похожая.
Свечка была одна. И этого хватало.
