В комнате царил запах кожи и чего-то цветочного. Женщина, сидящая за столом, листала Тамарины документы так, как листают рекламные буклеты, быстро, не особо вчитываясь.
— Уход и помощь в быту, — сказала наконец Марина. — Готовка, контроль за приемом лекарств, уборка. Сразу предупреждаю, отец… тяжелый человек, и характер у него совершенно невозможный. Три сиделки до вас не продержались и месяца.
Тамара кивнула.
— Зарплата, честно скажу, скромная, — продолжила Марина, даже не подняв на нее глаз, — но есть комната и питание.
— Меня устраивает, — сказала Тамара.
Полгода без собственного угла научили ее говорить именно так, сухо и без эмоций. Полгода на диване у подруги, которая все чаще оставляла на кухонном столе объявления об аренде, обведенные красным маркером. Трехкомнатная квартира давно принадлежала сыну.
Она сама переписала ее, чтобы ему, недавно женившемуся, было проще в жизни…
А он взял и просто-напросто выгнал ее.
***
Входная дверь открылась тяжело, с усилием, и Тамара сразу отметила: петли давно не смазывали, порог стертый, ковровая дорожка в коридоре задрана с одного края.
Из кресла, которое стояло у окна, на нее смотрел старик. Его правое плечо было перекошено после инсульта, зато левая рука лежала на подлокотнике по-хозяйски, крепко.
— А, очередная, — сказал он с усмешкой. — Сколько продержишься, интересно?
Он смерил Тамару взглядом с головы до ног и сощурился.
— Ладно, даю тебе… три дня.
Тамара поставила сумку в прихожей. Скользнула взглядом по комнате: стеллажи, забитые техническими книгами, обои в мелкий цветочный рисунок, на письменном столе под лампой — макет.
Тамара подошла ближе и посмотрела. Это был мост. Изящная конструкция из тонких реек и проволоки, наполовину собранная с ювелирной точностью, а наполовину кое-как, будто работала совсем другая рука.
Другая и работала, поняла Тамара, взглянув на руки своего подопечного. Левая…
Старик перехватил ее взгляд, и пальцы его левой руки дернулись, будто хотели прикрыть макет.
— Не трожь! — нахмурился он.
Она отступила. И тут же заметила еще одно, камеру на кронштейне, закрепленную в углу коридора, маленький белый глазок, повернутый в глубину квартиры.
Марина предупредила:
— Это для папиной безопасности, не обращайте внимания.
Тамара обратила.
***
Первую неделю они с Григорием Ивановичем осторожно принюхивались друг к другу. Тамара готовила ему протертые супы, каши, паровые котлеты. Давала лекарства по расписанию, мыла полы, протирала пыль с книг. Старик не благодарил и почти не разговаривал с ней, принимал уход с таким лицом, будто это было величайшей уступкой с его стороны.
Ночами Тамара слышала шаги. В первый раз она подумала, что ей это просто снится. Во второй раз она приоткрыла дверь своей комнаты и увидела в полутьме коридора его спину.
Григорий Иванович шел, держась за стену левой рукой. Ноги он переставлял медленно, но все-таки шел сам. Он дошел до кухни, постоял немного, потом развернулся и побрел обратно.
Тамара бесшумно прикрыла дверь и вернулась в кровать.
Добавьте описание
В субботу пришла Марина. Причем без звонка.
Она вошла стремительно, не сняв пальто, с бумажным пакетом в руках.
— Папа, привет! Как ты? — она говорила так, словно обращалась не к отцу, а к трехлетнему ребенку.
Григорий Иванович сидел в кресле и молча смотрел на нее.
— Как он? — Марина повернулась к Тамаре.
— Пока без изменений, — ответила Тамара.
Говорить Марине о том, что ее отец вполне себе ходит, она не стала.
Марина пробыла ровно пятнадцать минут. Поставила пакет на стол, заглянула в холодильник, спросила про давление, поправила одеяло на кресле. Все быстро, деловито, как по списку, в котором напротив каждого пункта нужно поставить галочку.
Когда входная дверь закрылась, Григорий Иванович усмехнулся и взглянул на сиделку.
— Видела? — он говорил негромко. — Ждет, когда я стану овощем. А потом она хочет оформить опекунство, продать эту квартиру, а меня отправить в пансионат.
Тамаре вдруг стало сильно не по себе.
***
В дверь постучали.
— Гриша, это я! — послышался за дверью мягкий женский голос.
Григорий Иванович попросил Тамару открыть дверь, вошла соседка тетя Рая. На ногах у нее красовались тапочки с вышитыми котами, ручная работа, не иначе. В руках она бережно несла литровую банку варенья.
— На-ка, полакомись, — улыбнулась она, — айвовое. Последнее…
Она поставила банку на стол и посмотрела на Тамару с тем оценивающим прищуром, с каким бабушки на лавочках разглядывают новых жильцов.
— Сиделка моя, — пояснил Григорий Иванович.
— А…
Решив, что на Тамару следует обращать столько же внимания, сколько и на мебель, тетя Рая заговорила Григорием Ивановичем о мосте. О настоящем, где-то в Сибири, который он проектировал тридцать лет назад. Старик заметно оживился, его левая рука рисовала в воздухе линии, голос окреп, в глазах появился блеск.
Тетя Рая стала заходить все чаще, и потихоньку они с Тамарой подружились. Как-то вечером, когда Григорий Иванович уже спал, женщины сели попить чаю на кухне.
И соседка, немного помолчав, начала:
— Первую сиделку Марина уволила. Та, вишь ты, сказала врачу, что отец может ходить. Вторая ушла сама, испугалась трудностей, наверное. А третью он сам выгнал, не понравилась она ему.
Тетя Рая чуть помолчала и тихонько добавила:
— Она расчищает площадку. Маринка-то. Два года назад уже приводила врача, но тот отказался участвовать в ее махинациях. А сейчас снова готовится.
Тамаре снова стало не по себе.
— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросила она.
Тетя Рая прямо посмотрела ей в глаза.
— Я его жене обещала быть с ним рядом, — она провела ладонью по лицу. — Кроме того, мой зятек тоже хотел нашу с мужем квартиру прихватизировать, а нас в богадельню отправить. Так что…
Она не договорила и махнула рукой.
А Тамара наконец поняла: ее наняли не ухаживать. Ее наняли, чтобы она подтвердила в нужное время недееспособность своего подопечного.
***
Действовать она начала осторожно. Когда Григорий Иванович сидел в дальней комнате, куда камера не доставала, она предложила:
— А давайте я вам почитаю вот эту книжку?
Она сняла с полки толстый том про мостостроение.
— А то я все равно сегодня вечером без дела сижу.
Сначала он хмыкнул, но потом кивнул.
Она начала читать, а он то и дело поправлял ее, разъяснял, показывал… Через несколько вечеров Тамара была допущена до макета моста.
— Подержи-ка вот тут, — попросил старик, — а то я сам не зафиксирую…
Тамара придержала. Больше он не произнес ни слова, но лед тронулся.
Как-то Григорий Иванович заметил, что она знает, что он ходит. И снова ничего не сказал. Оказываясь под камерой, он изображал немощного. Шаркал, хватался за стены, ронял тапочки, и Тамара принимала это как должное.
Это было что-то вроде тайного заговора, который их сближал.
Несколько дней спустя Тамаре неожиданно позвонил сын. Леша вдруг сказал, что находится в пяти минутах ходьбы от дома Григория Ивановича.
Старик спал после лекарства, и Тамара разрешила сыну прийти.
Леша стоял в прихожей, длинный, нескладный, крутил обручальное кольцо на безымянном пальце.
— Мам, в ванной плесень… Трубы менять надо… — бубнил он. — Кристя говорит, ремонт нужен.
Тамара молчала. Кольцо крутилось на пальце сына все быстрее и быстрее.
— Мам, ну там реально плесень… — бормотал сын. — Кристина говорит, опасно для здоровья… Я на мели пока, подкинь деньжат, а?
Привычка быть удобной сработала, слова «конечно, сыночек, сколько нужно?» уже подступили к губам, да что там, уже почти выговорились. Но Тамара обхватила себя за локти и отвернулась к окну.
Где-то через час после Лешиного ухода Григорий Иванович вдруг сказал:
— Ты такая же, как и я. Похоронила себя заживо и радуешься, что на похоронах народ собрался…
И Тамара поняла, что он все слышал. Она опустилась в кресло и вдруг расплакалась. Григорий Иванович не утешал ее, а просто пододвинул к ней чашку с чаем и отвернулся к окну.
***
Марина опять пришла без предупреждения. Она стояла в коридоре и молча смотрела на то, как Григорий Иванович идет ей навстречу из кухни.
Ее лицо вдруг окаменело. Она достала телефон и быстро просмотрела записи с камеры.
— Пройдемте-ка на кухню, — сказала она Тамаре.
На кухне Марина прикрыла дверь и начала:
— Вы мне лгали. Говорили, что все без изменений, а он ходит. Вы заставляете больного двигаться! Если он упадет и сломает шейку бедра, я подам заявление! Вы понимаете?
Тамара кивнула.
— У вас неделя, — отчеканила Марина. — Или вы работаете нормально, или я вас увольняю. Все ясно?
— Ясно, — тихо ответила Тамара.
***
Вскоре после ухода Марины пришла тетя Рая.
— Марина нашла врача и юриста, — сообщила она, — в следующую пятницу придут. Если что, оба ее клиенты, она им квартиры оформляла.
Тамара сидела за кухонным столом и не могла заставить себя поднять глаза на собеседницу.
— Раечка, — сказала она наконец, — что я могу сделать?
— Ты можешь уйти, — ответила тетя Рая. — Или можешь остаться.
В ту ночь Тамара не спала. Лежала на спине, слушала тиканье часов в коридоре и вспоминала слова Григория Ивановича: «Похоронила себя заживо». Рано утром она встала, умылась холодной водой, вытерла лицо и пошла к нему.
Старик не спал и сидел в своем кресле.
— В следующую пятницу придет доктор, — сказала Тамара.
И чуть тише добавила:
— Он клиент вашей дочери.
Он долго молчал.
— Что ж… — пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней. — Значит, будем работать.
***
У них было восемь дней.
Тамара как медик составила программу упражнений, и Григорий Иванович принялся работать. Он сжимал резиновый мяч до белизны в левой ладони. Поднимался с кресла по пять раз подряд, делал шаг, другой, третий, без стены, покачивался.
И нижняя губа его подрагивала от напряжения, от боли и от злости на собственное тело.
— Хватит на сегодня, — говорила Тамара, видя, как у него влажнеет лоб.
— Я сам решу, когда хватит, — рычал он и делал еще один шаг.
По его просьбе Тамара развернула камеру в коридоре. Теперь объектив смотрел на входную дверь, а не вглубь квартиры.
Как-то утром тетя Рая привела свою дочь Наташу, которая была весьма неплохим юристом.
— Он имеет право отказаться от освидетельствования, — сказала Наташа. — Но если согласится и пройдет, это будет сильнее. Отказ Марина оспорит, а пройденная комиссия — это уже документ.
— Какие вопросы задает комиссия? — спросила Тамара.
— Дата, адрес, имя, счет в обратном порядке. Попросят пройтись, если физическое состояние спорное. Попросят рассказать о себе.
В последний вечер перед роковой пятницей Тамара вымыла окна, потом достала из шкафа одну из лучших рубашек Григория Ивановича, постирала и погладила ее.
— Я не на свидание собираюсь, — проворчал он, наблюдая за ее манипуляциями.
— Вы на комиссию собираетесь, — ответила Тамара, — а это гораздо важнее.
Она помогла ему побриться. После этой нехитрой процедуры в зеркале вдруг отразилось другое лицо, не старика из кресла, а человека с прямым взглядом и твердой линией подбородка.
***
Наконец настала пятница.
Марина вошла первой. За ней последовали мужчина с портфелем и женщина в белом халате, наброшенном поверх костюма. Тамара заметила, как Марина скользнула взглядом по квартире и на мгновение остановилась. Григорий Иванович сидел за столом в своей красивой рубашке, выбритый, со спокойным лицом.
Перед ним стоял макет моста. Левой рукой он приклеивал тонкий элемент, а в правой держал пинцет и придерживал рейку. Он не поднял головы.
— Папа… — неуверенно сказала Марина. — К тебе доктор. Ты только не волнуйся.
Григорий Иванович отложил пинцет, скользнул взглядом по дочери, потом посмотрел на врача.
— Григорий Иваныч, семьдесят восемь лет. Восстанавливаюсь после инсульта, пострадала правая сторона. Голова на месте. Что вас интересует?
Врач принялась задавать стандартные вопросы. Григорий Иванович отвечал спокойно, четко, не торопился.
Члены комиссии переглянулись, повисла неловкая пауза. А потом Марина достала свой телефон.
— Посмотрите, — она протянула аппарат врачу, — это запись двухнедельной давности. Он шатается, хватается за стены. Сиделка заставляет его ходить, и ему становится только хуже.
Врач посмотрела запись, потом подняла глаза на Григория Ивановича. Снова повисла пауза.
Тогда заговорила Тамара.
— Я медицинская сестра хирургического отделения. Тридцать лет стажа, — сказала она, — на записи вы видите, как человек учится заново ходить. Он шатается, потому что ходит, а не лежит. Если бы он лежал, то через полгода ходить не смог бы уже никогда.
— Вы не врач, — сердито сказала Марина. — Вы всего-навсего сиделка.
— Я медицинская сестра, — повторила Тамара. — И я знаю разницу между больным, который угасает, и больным, который восстанавливается.
Тут Григорий Иванович медленно поднялся из-за стола. Левая рука его крепко и уверенно ухватилась за край. Он сделал шаг. Второй. Третий. Четвертый. Подошел к врачу и протянул левую руку.
— Хотите проверить мою хватку? — спросил он. — Мост я собираю пальцами. Мелкая моторика в порядке, если вас это интересует.
Растерянная врач горячо пожала ему руку, а потом пришедшая троица уединилась в соседней комнате. Тамара взглянула на Григория Ивановича, но тот смотрел прямо перед собой и, казалось, мыслями был далеко отсюда.
Наконец доктор и юрист ушли, а сама Марина снова вошла к отцу.
— Вы уволены, — коротко бросила она Тамаре, скользнув по ней взглядом, — вон из квартиры.
— Вот уж нет! — горячо возразил Григорий Иванович. — С сегодняшнего дня она работает на меня. А вот ты…
Он смерил ее насмешливым взглядом.
— Убирайся вон. И верни мне ключ от моей квартиры. И придешь, только когда я позвоню. Поняла?
Марина отдала ему ключ и молча ушла.
***
Вечером Тамара позвонила сыну и сказала ему, что денег ему не даст. Леша раздраженно бросил трубку, и они не общаются уже больше полугода.
Тамара продолжает работать у Григория Ивановича и потихоньку копит на съем жилья.
