Ключи не подошли. Валентина Сергеевна сначала подумала, что промахнулась этажом, потом — что замок заел от весеннего сырого ветра, потом увидела свежую краску на дверной коробке и новенький глазок. Чужой.
Чемодан на колёсиках встал криво на коврике, который тоже был не её.
Она нажала звонок — мелодия другая, не знакомая «динь-дон», а какая-то птичья трель. Дверь открыла невестка Лариса. В домашнем халате, с пучком на макушке, с младшей Сонечкой на руках. Будто здесь и живёт.
— Ой, Валентина Сергеевна! Вы же вроде только через два дня. Олег! Олег, мама приехала!
— Лара, я в свою квартиру вернулась. Что значит «приехала»?
Сын вышел из кухни босиком, в трениках, с полотенцем через плечо. Запах какого-то супа с курицей лез из коридора. На обувной полке стояли детские резиновые сапожки. Три пары. У Валентины Сергеевны было двое внуков плюс маленькая Соня — значит, действительно три пары.
— Мам, ну ты чего на пороге. Заходи. Сейчас всё объясню.
— Олег, почему у меня замок поменян.
— Так это… ну временно. Лар, поставь чайник. Мам, разувайся, разговор будет.
Валентина Сергеевна вошла. Свои тапки она нашла под вешалкой — стояли аккуратно, как будто кто-то их специально туда задвинул, чтоб не на видном месте. В прихожей на крючке висела чужая ветровка размера XXL. Олег носил L.
— Это чьё?
— Папы Ларисиного. Он нам шкаф собирал.
— Какой шкаф?
— Мам, давай за стол сядем.
Она прошла в большую комнату, ту самую, где когда-то стоял её диван с гобеленовой накидкой, сервант с хрусталём от свекрови, кресло у торшера, в котором она читала Маринину перед сном. Дивана не было. Серванта не было. Стоял угловой диван цвета кофе с молоком, новый, ещё с этикеткой на ножке. Журнальный столик в форме капли. Детский манеж в углу.
Хрусталь — она увидела хрусталь — стоял на подоконнике в трёх картонных коробках. Сверху лежал её плед.
— Это что такое, Олежа.
— Мам, ну сядь. Лар, неси чай. Мам, мы пока временно, у нас же ремонт у себя, ты в курсе была.
— Я в курсе была, что у вас ремонт в кухне. Месяц, ты сказал. Я уехала на двадцать один день. Прошёл двадцать один день. Где мой диван.
— Диван в гараже у тестя.
— В каком гараже у какого тестя.
— У Ларкиного папы. Мам, ну послушай. Мы решили, что пока… ну пока с детьми, нам тут удобнее, у тебя же три комнаты, а у нас двушка с ремонтом. И ты же сама говорила, помнишь, на Восьмое марта, что одной в трёшке скучно, что эхо ходит.
— Я говорила это в шутку, Олег. В шутку. После второго бокала.
— Ну вот видишь, в шутку. А мы серьёзно подумали — почему бы нам пока не пожить вместе. Ты в санатории отдохнула, приехала — а тут семья, внуки, всё родное.
Лариса принесла чай. Чашки тоже были не её — какие-то бежевые, с надписью «family» на боку. Валентина Сергеевна свою чашку — синюю, с золотым ободком, подарок от учеников на последний выпускной — не увидела ни на столе, ни в серванте, потому что серванта не было.
— Лара, а где мой сервант.
— Валентина Сергеевна, мы его на дачу к моим родителям отвезли. Там как раз место было. Он же старенький, к нашему дизайну не подходил, и мы подумали — пусть пользу приносит, чем тут пылится.
— К какому вашему дизайну.
— Ну, мы тут немножко… освежили. Совсем чуть-чуть. Олег, скажи маме.
— Мам, мы покрасили стены в спальне. И в зале. Кухню не трогали.
— В моей спальне.
— В спальне, да. Там теперь Сонечкина детская.
Валентина Сергеевна поставила чашку. Чай был зелёный. Она не пила зелёный.
— Покажите.
Дверь в её спальню была приоткрыта. Из-за двери выглядывала мягкая лошадка. Валентина Сергеевна толкнула дверь.
Стены — нежно-розовые. Её кровати, которую она с покойным Володей покупала в восемьдесят восьмом, той самой, на которой она спала тридцать шесть лет, не было. Стоял белый комодик с зайцами, кроватка-маятник, развивающий коврик. Шторы с единорогами. Её фотография с мужем в свадебной рамке — она искала глазами по стенам — не висела нигде.
— Где фотография.
— Какая, мам.
— Свадебная. С отцом.
— А, в коробке. На балконе. Мам, не переживай, мы всё аккуратно сложили, ничего не выкинули, всё твоё цело.
Она прошла на балкон. Дверь открыла сама. Балкон был забит коробками — штук пятнадцать. Картонные, перевязанные скотчем, с подписями маркером: «мамино зима», «мамино лето», «мамино посуда», «мамино документы». Сверху, на одной из коробок, лежала свадебная фотография в рамке. Стекло целое, но рамку явно протирали мокрой тряпкой — на углу остался разводик.
Володя смотрел на неё с фотографии так же, как сорок один год назад в ЗАГСе. Молодой, в пиджаке с широкими лацканами, серьёзный.
— Олег. Иди сюда.
Сын пришёл. Встал в проёме балконной двери.
— Олежа, сколько ты планируешь тут жить.
— Мам, ну мы вообще-то… мы подумали, что насовсем.
— Что.
— Мам, ну ты же подумай логически. Тебе шестьдесят. Трёшка тебе одной — это коммуналка, налог, ремонт, лифт ломается. Зачем тебе. А у нас трое детей. Соне годик, Мишке пять, Кириллу восемь. Им место нужно.
— А я где буду жить.
— Мам, мы всё продумали. У нас же дача в Малаховке.
— Это не наша дача, это дача твоего отца, и я её тебе не передавала.
— Мам, ну юридически да, дача на тебе. Но мы там всё подготовили. Лариса с папой ездили, прибрались, печку проверили, мы тебе обогреватель купили хороший, керамический. Там тихо, садик, соседи приятные. Ты же сама говорила, что мечтаешь огородик завести, помидорки, огурчики. Вот и заведёшь.
— Олег. Сейчас середина мая. На даче минус ночью бывает.
— Мам, ну я же говорю — обогреватель. И печка работает. Папа Ларкин её проверил, всё нормально.
— А зимой.
— Зимой… мам, до зимы ещё подумаем. Может, что-то решим. Может, к этому времени мы уже свою купим, и ты вернёшься.
— Купите на что.
Олег помолчал. Посмотрел на Ларису, которая стояла в коридоре, прижав к себе Соню.
— Мам. Мы тут с Ларкой подумали… ну в общем, мы хотели тебе сказать после санатория, по-человечески. Мы хотим эту квартиру оформить на нас. Через дарственную. Чтоб налоги не платить и чтоб детям спокойно жилось. А ты на даче. Тебе же там лучше будет — воздух, тишина, грядки. Соседка тётя Зоя там круглый год живёт, ты же её знаешь.
Валентина Сергеевна стояла на балконе, перед ней — коробки с её жизнью, за её спиной — детская с единорогами, в проёме — сын, который десять минут назад открыл ей дверь, как соседке.
— Олег. Когда ты решил, что я перееду на дачу.
— Мам, ну мы не решали, мы предлагаем. Мы хотим как лучше.
— Когда.
— Ну… после Нового года где-то начали обсуждать. Когда Соня родилась, и стало понятно, что в двушке тесно.
— То есть когда вы дарили мне путёвку в санаторий на день рождения, вы уже знали, что я вернусь — а тут детская.
— Мам, не надо это так выворачивать. Мы тебе путёвку подарили, потому что ты заслужила. Двадцать один день в Кисловодске, нарзан, ванны. Тебе же понравилось, ты звонила, говорила, что лучше себя чувствуешь.
— Мне понравилось, Олежа. Очень понравилось. А вы тут за двадцать один день мою квартиру перекрасили.
— Мам, ну не утрируй. Мы покрасили две комнаты. И мебель купили, нашу собственную. Твою мы сохранили, всё в коробках, всё на балконе, всё в гараже у тестя. Никто ничего не выкинул.
Лариса подошла ближе. Соня на её руках уже спала.
— Валентина Сергеевна, ну вы же понимаете, что мы как лучше хотим. Мы же ради детей. И вам же лучше будет — на пенсии, на природе. Зачем вам эта суета городская. Дети шумные, я сама с ними устаю, а вам тем более тяжело будет. На даче — благодать.
— Лариса. А почему ты решила, что я устаю от ваших детей.
— Ну вы же сами говорили…
— Что я говорила.
— Что после Кирилла на выходных у вас голова болит.
— У меня голова болит, потому что Кирилл орёт, когда вы ему не разрешаете планшет. А не от того, что внук рядом.
— Ну вот и я о том же. Шумно. А на даче — тишина.
— А кто будет с детьми сидеть, когда ты на работу выйдешь после Сони. Ты выходить собираешься в сентябре, я помню.
Лариса помолчала.
— Ну… мы думали, вы будете приезжать. На электричке. Помогать.
— С Малаховки. На электричке. Каждое утро. К семи утра. В шестьдесят лет.
— Ну там быстро, час всего.
Валентина Сергеевна вернулась в комнату. Села на новый угловой диван цвета кофе с молоком. Этикетка на ножке царапала ей лодыжку через колготки.
— Олег. Принеси мою сумку. Я её на коврике в коридоре оставила.
Сын принёс сумку. Большую дорожную, с которой ездила в Кисловодск. Она расстегнула молнию, достала папку. В папке были документы — она всегда возила документы с собой, привычка с тех пор, как Володю похоронила и квартира осталась на ней одной.
Свидетельство о собственности. Паспорт. Копия завещания, которое она составила пять лет назад, после первого инсульта подруги Гали — испугалась, сходила к нотариусу, написала всё на Олега. Единственный сын. Кому ещё.
— Олежа. Вот завещание. Видишь, я его при себе вожу. На случай, если что.
— Мам, я знаю, ты говорила. Спасибо.
— Не за что. Лара, у вас тут мусорное ведро где. На кухне, как раньше, или переставили.
— На кухне, под раковиной.
Она встала, прошла на кухню. Кухню они действительно не трогали — те же шкафчики, та же плита, та же занавеска в мелкий горошек, которую они с Володей выбирали на рынке в Лужниках в девяносто восьмом. Только на холодильнике висел магнитик «Анапа 2024». Она в Анапе не была никогда.
Она открыла шкафчик под раковиной. Ведро. Достала из папки копию завещания. Порвала на четыре части. Бросила в ведро.
Олег стоял в дверях.
— Мам. Ты что делаешь.
— Это копия. Завтра пойду к нотариусу, переоформлю. Так что эта бумажка тебе уже ни к чему.
— Мам, не надо так. Мы же договоримся.
— Олежа. Мы уже договорились. Ты решил за меня, что я уеду на дачу. Я решаю за себя, что ты не наследуешь эту квартиру.
— Мам, ну это глупо. Кому ты её оставишь. У тебя я один.
— У меня сестра в Костроме. Племянница. У племянницы дочка маленькая. На неё перепишу.
— На Иришку? Мам, ты её десять лет не видела.
— Двенадцать. Зато она мне квартиру не перекрашивала.
Лариса вышла из коридора. Соню она уже куда-то положила — наверное, в кроватку с единорогами. Без Сони на руках она выглядела меньше и злее.
— Валентина Сергеевна, вы сейчас обиделись и сгоряча решаете. Это нечестно. Мы три года вам помогали. Олег вам машину чинил, я вам в МФЦ ходила за справками, когда у вас спина болела. Дети к вам на каникулы приезжали.
— Лара. Это называется «общаться с матерью и бабушкой». Это не помощь, это семья. За это квартиру не отдают.
— А мы и не просили отдавать! Мы просили временно пожить, пока ремонт.
— Лара. Ремонт у вас закончен. Я в Кисловодске тёте Гале звонила, она мимо вашего дома ходит, она сказала — рабочие из подъезда вышли неделю назад. Я знала, что приеду — а вы тут. Я не знала, что приеду — а в моей спальне детская.
Лариса молчала.
— И ещё, Лара. Сервант. Сервант мне свекровь подарила, когда мы с Володей поженились. Хрусталь — тоже её. Я этот сервант с восемьдесят третьего года таскаю по трём квартирам. Если вы его на дачу к твоим родителям вывезли — пусть твой папа завтра же привезёт обратно.
— Он на машине, у него спина…
— У моего сына тоже машина. Олег, завтра в десять утра сервант должен стоять на своём месте.
Олег сел на диван рядом с матерью. Положил руку ей на плечо. Она руку не сбросила, но и не повернулась.
— Мам. Ну прости. Мы правда хотели как лучше. Мы вечером обсуждали, и Ларка говорила — мама обидится, нельзя так. А я говорил — мама поймёт. Я её знаю. Она сама в комнате не сидит, в коридоре свет жжёт, ей одной плохо. Я думал — обрадуется.
— Олежа. Ты меня не знаешь. Ты думал, что знаешь.
— Мам, ну не уходи в обиду. Давай мы как-то…
— Олег. Завтра в десять — сервант. Послезавтра в десять — диван. Через три дня — все коробки с балкона расставить по моим местам. Кровать мою — обратно в спальню. Детскую — куда хотите, хоть в зал, хоть к себе домой везите.
— Мам, а мы…
— А вы — у себя в двушке. У вас же ремонт закончен. Сегодня ночуете, потому что ночь на дворе и Соня маленькая. Завтра вечером — у себя.
— Мам, но Сонечке…
— Сонечке у мамы с папой будет хорошо. Я её каждые выходные брать буду. Кирилла и Мишку тоже. Если, конечно, Лариса разрешит.
Лариса стояла у косяка. Тихо сказала:
— Валентина Сергеевна, а если мы не успеем за три дня.
— Тогда я вызову участкового. И скажу, что в моей квартире живут посторонние без моего согласия.
— Мы не посторонние, мы семья.
— Лара. Семья спрашивает разрешения, прежде чем покрасить чужие стены.
Олег пошёл курить на балкон, забыв, что у него на балконе её коробки. Постоял там, потом вернулся. На лице — то выражение, которое у него было в детстве, когда разбивал что-нибудь и пытался прикинуть, ругать его сильно или не очень.
— Мам. А с завещанием — ты серьёзно.
— Серьёзно.
— Мам, но Иришка же тебе никто. Ну то есть родственница, но… мы же с тобой одно целое всю жизнь.
— Олежа. Я подумаю. Я не сказала, что завтра иду переписывать. Я сказала, что пойду. Может, через месяц. Может, через год. Может, передумаю. Это уже не твоё дело.
— Как не моё.
— А вот так. Это моя квартира. Это моё завещание. И моя жизнь, в которую вы трое за двадцать один день въехали с шкафом, диваном и единорогами.
Олег ничего не ответил. Сел обратно на диван. Уставился в пол.
Валентина Сергеевна встала, прошла в коридор. Достала из чемодана халат, тапочки, ночнушку, косметичку. Сложила в пакет «Магнита», который нашла на тумбочке.
— Я сегодня ночую у Гали. Она через два дома живёт, я к ней дойду пешком. Завтра в десять буду здесь. Если сервант не приедет — я уже не на дачу поеду, я в суд пойду.
— Мам, какой суд, мы же не отказываемся…
— Олег. Ключи мои где.
— Какие.
— От этой квартиры. Я тебе оставляла, когда уезжала, чтобы цветы поливать. Где они.
— На крючке у входа.
Она сняла ключи с крючка. Положила в карман пальто. Свои — те, которыми не открыла дверь — оставила на столике в прихожей.
— Замок поменяешь обратно. Чтобы мои ключи подходили. За свой счёт.
— Мам…
— Олежа.
Она открыла дверь. На лестничной клетке пахло свежим бетоном — у соседей сверху тоже ремонт. Площадка её, родная, со щербинкой на двенадцатой ступеньке, по которой она тридцать лет ходила.
Чемодан она с собой не взяла — оставила в коридоре. Только пакет с халатом и косметичкой.
Спустилась на один пролёт. Достала телефон. Набрала Галю.
— Галь. Это Валя. Я к тебе. Ночевать. Постели на диванчике в зале. Я объясню, когда приду.
Спустилась ещё на один пролёт. На площадке между этажами села на подоконник — батарея ещё тёплая, май, отопление не отключили. Расстегнула пальто. Посидела минуту.
Потом встала и пошла вниз.
