На пятидесятилетии Галины свекровь при гостях назвала её приживалкой, а муж промолчал. Галина тихо взяла сумку и ушла. Через три дня Зинаида Павловна сама стояла у её двери и держала в руках то, что не собиралась читать.
Будильник на тумбочке показывал 6:47. Галина не спала с четырёх и лежала, слушая, как за стеной скрипит кровать свекрови.
Сегодня ей исполнялось пятьдесят.
Она встала, не включая свет, нашла тапочки по запаху старого линолеума и пошла на кухню. Чайник был холодный. Она налила воды, поставила на огонь и достала из шкафа белую кружку с отбитой ручкой, ту самую, которую двадцать два года не решалась выбросить.
— Опять эту берёшь, — сказал голос из коридора.
Зинаида Павловна стояла в дверях в байковом халате, с гребёнкой в руке. Росту в ней было метр шестьдесят, но смотрела она так, будто стояла на табуретке. Седые волосы, собранные в тугой пучок, делали лицо острее. Левая бровь выше правой, давно, после какой-то старой операции.
— Доброе утро, Зинаида Павловна.
— Доброе, доброе. Кружку выбрось. Людям показать стыдно.
— Каким людям?
— Гостям. Сегодня же придут.
Галина промолчала. Вода в чайнике зашумела, и она отвернулась к окну. Во дворе дворник сгребал мокрый снег в кучу, лопата скрежетала по асфальту, и этот звук отдавался где-то под рёбрами.
— Салаты когда резать будешь? — спросила свекровь.
— Сейчас начну.
— Оливье только не как в прошлый раз. Там колбасы было мало.
— Хорошо.
— Я и говорю. Хозяйка должна знать.
Зинаида Павловна ушла, шаркая, а Галина смотрела на кружку. Пятьдесят лет. Семь остановок на автобусе до работы, двадцать два года в чужой квартире, которая так и не стала своей, хотя обои в ней клеила она, и плитку в ванной тоже она выбирала.
Чайник засвистел. Она сняла его, налила кипяток в кружку, и вода подступила к самому краю. Галина держала кружку двумя руками, как будто иначе не удержать.
Гости были позваны на три часа. Это решила свекровь. Галина хотела в кафе, тихо, на десять человек, но Зинаида Павловна сказала: «Что мы, нищие, по кафе ходить? Дома накроем». И накрыли дома. То есть накрыла Галина. Накрыла в субботу, в три часа дня, в большой комнате, где стоял хрустальный сервант и телевизор с салфеточкой на макушке.
Игорь появился на кухне в десять. Муж был невысокий, плотный, пятьдесят два года, залысины со лба, на подбородке ямка. Левое плечо он держал чуть ниже правого, давняя привычка человека, который всю жизнь ходит с сумкой через это плечо.
— С днём рождения, Галчонок.
Он поцеловал её в щёку. От него пахло зубной пастой и вчерашним куревом.
— Спасибо.
— Подарок вечером. Ты же знаешь, я потом.
— Знаю.
Она знала. Каждый год подарок был вечером, после гостей, и каждый год это оказывался либо набор полотенец, либо мультиварка. В прошлом году мультиварка была уже вторая. Галина поставила её на антресоль, рядом с первой.
— Мать не мешает? — спросил он, налив себе чаю.
— Нет.
— Ты не обращай внимания. Она любит командовать, ты же знаешь. Возраст.
— Знаю, Игорь.
Он сел, зашуршал газетой. Галина достала из холодильника варёную морковь и принялась резать кубиками. Нож стучал по доске ровно, быстро, и в этом стуке было что-то успокаивающее.
Микрокрючок в её голове был один, маленький, он сидел там с прошлой пятницы: она сегодня решила кое-что сказать. Не мужу. Не свекрови. Просто себе. Но не сказала, потому что день начинался, и в день рождения надо было держать лицо.
Дочь приехала к часу. Алина, двадцать четыре года, рост метр семьдесят два, тёмные брови почти на переносице, как у отца, и привычка грызть ноготь на большом пальце, когда нервничает. Она работала дизайнером и снимала комнату на другом конце города.
— Мам, ты что, сама всё делала?
— А кто?
— Бабушка хотя бы могла.
— Бабушка накрывает на мозги.
Алина засмеялась и прикусила ноготь. Она принесла букет белых хризантем и небольшую коробку, перевязанную лентой.
— Это потом. Когда все уйдут.
— Хорошо.
— Мам, ты как? Нормально?
— Нормально.
Галина нарезала огурцы. Тонко, почти прозрачно, как резала хлеб ещё с детства, привычка из голодных девяностых, когда на них четверых в доме приходилась одна буханка.
— Нормально, — повторила она. — Иди, помоги бабушке с скатертью.
Алина посмотрела на неё долго, потом ушла. Скатерть зашуршала в соседней комнате, и кто-то уронил вилку.
Гости собрались к половине четвёртого. Тамара, подруга и ровесница, в зелёном костюме, с огромным букетом, который еле влез в дверь. Соседка Люба из квартиры напротив с мужем. Двоюродная сестра Игоря Лидия, шумная, с серьгами размером с абрикос. Две коллеги Галины из управляющей компании, где она двадцать лет вела бухгалтерию. И, к удивлению Галины, Виктор, старший брат Игоря, который жил в Новосибирске и в этот дом не приезжал лет шесть.
— Витя, ты откуда? — спросила она, открывая дверь.
— Мать позвала. Сказал, юбилей. Дела были, но решил.
Виктор был выше брата на голову, лысый, с мясистым носом и золотым перстнем на мизинце. Говорил громко и смотрел поверх человека, как смотрят на витрину.
— С юбилеем, Галя. Выглядишь.
— Спасибо.
— Мать говорила, ты держишься.
— Держусь.
Это «держишься» повисло в прихожей, как мокрое пальто. Галина взяла у него куртку и повесила на крючок. Тамара, стоявшая сзади, чуть заметно подняла бровь, и Галина отвела глаза.
Сели за стол. Хрусталь звенел, пахло укропом, горячей картошкой и духами Лидии. Игорь налил водку мужчинам, Алина вино женщинам. Зинаида Павловна сидела во главе стола, в тёмно-синем платье с брошью в виде паука, и смотрела на всех, как смотрит на класс учительница, готовая вызвать к доске.
— Ну, за именинницу, — начал Игорь и встал. — Пятьдесят лет. Моя Галя. Золото.
— Золото, — поддержала Лидия.
— Всегда на хозяйстве, всегда с борщом.
— Игорь, — тихо сказала Алина.
— Что? Это же комплимент.
Все выпили. Галина пригубила, поставила бокал и положила себе кусочек селёдки под шубой. Рядом Тамара тронула её колено под столом.
— Ты как, подруга?
— Нормально.
— Не нормально. У тебя уши красные.
— Это от духоты.
Тамара не ответила. Она налила Галине минеральной воды и придвинула стакан поближе.
Где-то на втором часу, когда разговор перешёл на цены, на дачу Любы и на то, как в этом году подорожали яйца, Зинаида Павловна постучала вилкой по бокалу.
— Хочу сказать слово.
Все затихли. Игорь сел. Алина медленно положила вилку.
— Я женщина пожилая, мне семьдесят шесть. Видела в жизни всякое. Мужа похоронила двадцать пять лет назад, сына вырастила, второго тоже. И вот сидим мы сегодня, юбилей у невестки.
— Бабуль, — начала Алина.
— Помолчи, я говорю. Невестка наша Галина, пятьдесят лет. Хорошая женщина, не спорю. Но давайте откровенно. Сколько она у нас живёт? Двадцать два года. Игорёк на заводе получает сорок пять тысяч, Галина в конторе сидит бумажки перекладывает. Квартира моя, муж мой покойный получил её от завода. Я тут хозяйка. А невестка что? Приживалка она. Простите, но по-другому не скажешь. Приживалка.
Слово упало на скатерть и покатилось между тарелками.
Галина не пошевелилась. Ни одна мышца не дрогнула. Она смотрела на кусочек селёдки на своей тарелке, и ей вдруг показалось, что у селёдки есть глаз. Обычный, круглый, застывший.
Тихо было так, что слышно стало, как в серванте звякнула рюмка.
— Мам, — выдавил Игорь.
— Что мам? Я правду говорю. Приживалка. Живёт на всём готовом, ещё и нос воротит. Кружку ей не нравится, обои не нравятся. Сама чужое добро не бережёт, а туда же.
— Зинаида Павловна, — сказала Тамара, и голос у неё сел. — Вы бы поостереглись.
— Я у себя дома. Что хочу, то и говорю.
Виктор кашлянул и потянулся за огурцом. Лидия смотрела в тарелку. Соседка Люба сделала вид, что поправляет салфетку. Мужчины застыли, как застывают на остановке, когда у кого-то упал в обморок человек, и каждый ждёт, что подойдёт другой.
Галина подняла глаза и посмотрела на мужа.
Игорь сидел, красный, с вилкой в руке. Он открыл рот. Закрыл. Потом взял бокал и сделал вид, что пьёт.
Вот и всё.
Не скандал, не крик. Он просто выпил.
Галина аккуратно положила салфетку рядом с тарелкой. Выпрямила спину. Встала.
— Прошу прощения, — сказала она тихо. — Мне надо выйти.
— Куда это? — вскинулась свекровь. — Гости сидят.
— На минуту.
Она вышла в коридор, прикрыла дверь. Ноги слушались плохо. На вешалке висело её пальто, серое, шерстяное, которое она купила шесть лет назад на распродаже. Рядом шарф. Она накинула пальто на плечи и стояла, глядя на себя в зеркало.
Из зеркала смотрела женщина пятидесяти лет. Русые волосы до плеч с проседью у висков. Голубые глаза, чуть расширенные, как у человека, которого только что ударили, но ещё не сказали, куда. Ямочка у левой брови. Она вдруг отчётливо поняла, что двадцать два года прожила, не глядя в это зеркало.
Дверь открылась. Алина.
— Мам.
— Тихо.
— Мам, ты что?
— Принеси мне сумку. Дорожную. Она на антресоли, за мультиваркой.
— Мам…
— Алина.
Дочь посмотрела на неё секунду. Грызнула ноготь. И пошла за сумкой.
Галина вернулась в комнату, но не села. Она остановилась у стола и обвела всех взглядом. Тамара сидела бледная. Виктор жевал. Игорь не поднимал головы.
— Благодарю всех, что пришли, — сказала она. — Торт в холодильнике. Он испечён сегодня утром. Прошу не оставлять.
— Ты что, уходишь? — спросил Игорь, наконец подняв глаза.
— Да.
— Галь, ну это же мать. Старый человек. Ляпнула.
— Ляпнула, Игорь. Я слышала.
— Так ты не обращай.
— Я двадцать два года не обращала.
Зинаида Павловна фыркнула и скрестила руки на груди.
— Вот. Обиделась. Ну и иди. Только запомни: у нас тут не гостиница. Захочешь вернуться, так вернёшься, а места на кухне может и не быть.
Галина кивнула. Улыбнулась. Улыбка вышла странная, чужая.
— Запомню, Зинаида Павловна.
Она вышла. Тамара поднялась следом, не говоря ни слова, и схватила со спинки стула свою сумочку.
— Я с тобой.
— Сиди. Не порти людям праздник.
— Какой праздник, Галя?
— Они же ещё не доели.
Тамара посмотрела на неё и вдруг расплакалась, тихо, одним глазом. Потом вытерла лицо ладонью и пошла за ней в прихожую.
Алина уже стояла с сумкой. Спортивная, чёрная, с оторванной молнией на боковом кармане, они ездили с ней в Анапу, когда дочери было двенадцать. Галина взяла её, и в этот момент ей стало смешно: в сумке не было ничего.
— Мам, а вещи?
— Я потом.
— Куда ты?
— На Заводскую.
Алина вздрогнула. Тамара открыла рот.
— Заводскую? Ты же сдаёшь, там жильцы.
— Съехали в пятницу. Я не говорила. Хотела сдать новым, но не успела.
— Мам…
— Так, девочки. Не сейчас.
Она надела пальто, как следует, застегнула. Обула сапоги. На тумбочке лежала связка ключей от этой квартиры, обшарпанная, с брелоком в виде деревянной матрёшки. Галина посмотрела на неё и не взяла.
Не нарочно. Просто руки уже привыкли без неё.
На лестничной клетке пахло кошками и сырым бетоном. Они втроём спустились в лифте, который скрипел и дёргался на каждом этаже. В кабине стояло молчание, такое плотное, что хотелось прислониться к нему плечом.
— Мам, — сказала Алина на втором этаже. — Ты давно собиралась?
— Не знаю.
— Мам.
— Давно.
Заводская, двадцать шесть, квартира сорок один. Однокомнатная, тридцать четыре метра, пятый этаж без лифта. Галина купила её десять лет назад на деньги от продажи бабушкиного дома в деревне под Тулой. Дом стоял пустой, крыша текла, и после смерти матери она решила: хватит. Продала за девятьсот тысяч и добавила свои накопления. Игорь тогда сказал: «Правильно, пусть будет, на чёрный день». Свекрови не говорили. Игорь просил: «Мать не поймёт, начнёт требовать, лучше не надо».
Так эта квартира стала их общей тайной. Только Галина знала, как выглядит её ключ.
В квартире пахло пылью и чужими людьми. Последние жильцы оставили на плите жирное пятно и пару пустых бутылок в углу балкона. Тамара вошла и оглянулась.
— Ну и дыра.
— Не дыра. Просто не мыто.
— Галя, у тебя же ни матраса, ни простыни.
— Есть раскладушка в кладовке.
— Я тебе привезу.
— Тамара.
— Привезу, я сказала.
Алина села на подоконник и обхватила колени. Она молчала, но Галина видела, как у неё дёргается скула, как бывает у отца, когда он пытается не заплакать.
— Мам, а папа?
— Что папа?
— Он вообще… он не пошёл за тобой.
— Не пошёл.
— Но он же не мог…
— Мог, Алина. Он мог. Он так и сделал.
Галина прошла на кухню. Кран был старый, с проржавевшим краем. Она открыла воду, и в раковину потекло рыжее, потом прозрачное. Подставила руки, умылась. Вода была ледяная и пахла железом.
Стакан нашёлся в шкафу. Одинокий, гранёный, с выщербленным краем. Она налила, поднесла к губам и поставила обратно, не выпив.
— Мам, ты что, не плачешь?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю. Может, устала.
Тамара уехала за простынями, пообещав вернуться через два часа. Алина осталась. Они сели на подоконник вдвоём, плечо к плечу, и смотрели на двор. Там дети катались с горки, горка была земляная, кое-где проглядывал снег. Один мальчик упал, заплакал, потом встал и пошёл снова.
— Мам, ты потом мне расскажешь?
— Что?
— Как ты там жила.
— Расскажу.
Она не знала, с чего начать.
В Зинаидину квартиру Галина вошла впервые двадцать два года назад, в июне, с двумя чемоданами и четырёхлетней Алиной на руках. До этого они снимали комнату на окраине, и хозяйка вдруг подняла цену. Игорь тогда сказал: «Поживём у мамы, пока не накопим». Накопили через пять лет, но тут умер свёкор Павел, и Зинаида Павловна сказала: «Одну меня не бросите. Куда вы пойдёте, на какие шиши?»
Они остались.
Галина до сих пор помнила тот июнь: запах нафталина, плотные шторы, которые она потом выбросила, и фраза свекрови в первый вечер:
— Хозяйкой тут я.
— Конечно, Зинаида Павловна.
— Ты, Галя, понимай. Я не со зла.
Она понимала. Двадцать два года понимала.
Как поменялись шторы, как были поклеены обои в зале, светлые, в мелкий цветочек, в две тысячи седьмом, на деньги, которые Галина откладывала с премий. Как в две тысячи одиннадцатом потекла труба, и она сама вызвала сантехника, оплатила, а свекровь потом сказала Игорю: «Невестка хозяйничает». Как в две тысячи шестнадцатом свекровь упала на льду и сломала шейку бедра, и три месяца Галина мыла её, кормила с ложки, меняла бельё, ходила в аптеку, возила в поликлинику на каталке. Игорь в это время работал сверхурочно, возвращался в одиннадцать вечера, говорил: «Мама как?» — и шёл спать.
Никто не спрашивал, как она.
Свекровь после выздоровления сказала: «Ты, Галя, молодец. Но не думай, что за это я тебе что-то должна». Галина тогда улыбнулась. Потому что никто и не просил.
Она хранила всё в тетради. Обычная, школьная, в клеёнчатой обложке цвета гнилой вишни, девяносто шесть листов в клетку. Туда она записывала всё, что тратила на чужую жизнь. Не потому что считала. Просто бухгалтер по привычке не может не записывать. «Лекарства Зинаиде П., 1 840». «Сиделка на два дня, когда у меня была сессия на работе, 3 200». «Плитка в ванную, 14 600». «Рентген, 1 100». «Новый холодильник, 38 000. Взяла из аренды Заводской».
Тетрадь лежала в нижнем ящике комода в их спальне, под стопкой старых квитанций. Галина давно собиралась её выбросить. Рука не поднималась.
Первая ночь на Заводской была холодной. Тамара привезла матрас, две простыни, пододеяльник в мелкую клетку и электрический чайник. Они втроём, втроём с Алиной, сидели на полу на кухне, пили чай из пластиковых стаканчиков и ели торт, который Алина перед уходом упаковала в контейнер. Торт был «Наполеон», который Галина пекла сама, и крем в нём чуть осел.
— Вкусно, — сказала Тамара, жуя. — Вот что я скажу: она тебя не стоит.
— Тамара.
— Не стоит. Ты вспомни, сколько ты на неё потратила. И что? Приживалка. У неё язык-то не отсох?
— Давай не сейчас.
— Когда ещё? Через год?
Галина отпила чай. Он был горький, пластмассовый.
— Игорь звонил?
— Нет.
— Позвонит, — сказала Алина.
— Откуда ты знаешь?
— Он не выдержит тишины. Он вообще не умеет без людей.
Игорь позвонил в десять вечера. Галина смотрела на экран, где мигало «Игорь», и телефон вибрировал на полу, как огромный жук. Она не взяла. Он позвонил ещё раз. Потом пришла эсэмэска: «Галчонок, ты где? Мать расстроилась. Приезжай, поговорим».
Галина прочитала, положила телефон экраном вниз.
— Мать расстроилась, — произнесла Тамара. — Представляешь.
— Она всегда расстраивается, когда не по её.
— Игорь вообще мужчина или кто?
— Он сын, — тихо сказала Галина.
Это объясняло всё. И ничего.
Тамара уехала в полночь, оставив номер такси и банку солёных огурцов. Алина осталась ночевать, легла на раскладушку. Галина лежала на матрасе, глядя в потолок. По нему шла длинная трещина, как русло реки на карте. Где-то за стеной капала вода, и каждая капля падала отдельно. Она их считала. На сто тридцатой уснула.
Утро началось со звонка. Не от Игоря. От Виктора.
— Галя, привет. Ты чего устроила?
— Здравствуй, Витя.
— Мать в слезах. Ты же знаешь, у неё давление. Приезжай, извинись, и всё.
— Извиниться?
— Ну да. Ты ушла с праздника. Некрасиво.
— Виктор.
— Что?
— Она назвала меня приживалкой при гостях.
— Ну ляпнула. Бывает. Ей семьдесят шесть. Старый человек, кому надо простить, как не тебе?
— Почему мне?
— Потому что ты умнее.
Галина закрыла глаза. Какое удобное слово. Умнее. Это слово надевают на женщину, как хомут.
— Передай ей, Витя, что я подумаю.
— Подумай. Только недолго. Я в понедельник улетаю.
— Хороших полётов.
Она отключилась и села на матрасе. Алина спала, подтянув колени к груди, и во сне грызла ноготь. Галина тихо встала, подошла к окну. Во дворе уже гуляла бабушка с коляской, и воробьи прыгали по луже.
Где-то в этом городе, через четыре остановки, сидела старая женщина в байковом халате и считала, что победила.
Игорь приехал в воскресенье утром. Позвонил в дверь, она открыла в халате, который одолжила Тамара, и они молча постояли на пороге. Он принёс пакет с яблоками и банку маринованных грибов, которые Галина любила.
— Можно?
— Заходи.
Он прошёл на кухню, сел на единственный стул, поставил пакет на подоконник. Руки у него дрожали. Левое плечо опустилось ниже обычного.
— Галь, ты чего ушла-то?
— Игорь.
— Мать же ляпнула. Я ей сказал потом. Накричал даже.
— Накричал?
— Ну, повысил голос.
— Когда?
— Вечером. Когда ты ушла.
— А при гостях?
— Что при гостях?
— Когда она это сказала. Что ты сказал?
Он отвёл глаза, взял с подоконника яблоко, покрутил в руках.
— Я растерялся.
— Ты выпил.
— Галь…
— Я смотрела на тебя. Ты открыл рот. Потом закрыл. Потом поднял бокал.
— Ну не бить же мне мать за столом.
— Никто не просил бить. Достаточно было сказать: «Мама, замолчи».
Он опустил яблоко. Оно покатилось по подоконнику и упало на пол.
— Ты что, хочешь, чтобы я на мать?
— Я хочу, чтобы ты на меня посмотрел. Один раз. Не на мать, не на гостей, а на меня.
— Я смотрю.
— Нет, Игорь. Ты смотришь в тарелку.
Она присела на край раскладушки, где ещё ночью спала Алина. Дочь уехала рано, поцеловала в макушку и сказала: «Я к Тамаре, а потом к тебе».
— Знаешь, — сказала Галина. — Я тут всю ночь не спала и пыталась вспомнить, когда ты за меня вступался. Хоть раз.
— Я вступался.
— Когда?
— Ну… когда она про твою готовку говорила.
— Ты сказал: «Мам, ну ладно тебе». И пошёл смотреть футбол.
— Но я же…
— Игорь.
Он замолчал. Они сидели в чужой квартире, в трёх метрах друг от друга, и между ними лежал паркет с глубокой царапиной.
— Приезжай домой, — сказал он наконец. — Мать остынет. Я с ней поговорю. Всё наладится.
— Это не мой дом.
— Галь, ну что ты начинаешь.
— Она сама сказала. Приживалка. Значит, дом её.
Игорь встал и прошёлся по кухне. Кружил, как зверь в клетке, и когда он поворачивался, свет от окна падал на его лысину, и она блестела, как кусок мыла.
— Я не знаю, что тебе сказать.
— Вот именно.
— Что ты хочешь? Чтобы я выбрал? Между тобой и матерью?
Она подняла на него глаза.
— Да, Игорь. Именно этого я и хочу. Один раз в жизни. Выбрать.
— Это нечестно.
— Знаю.
— Она же старая.
— Знаю.
— Она же одна.
— Она не одна. У неё ты. И Виктор. И я двадцать два года.
Игорь схватил куртку, надел, потом снял.
— Я подумаю, — сказал он и ушёл.
Галина услышала, как застучали шаги по ступенькам, пять этажей вниз, мимо облупленной краски и пакета с мусором, который кто-то оставил на третьем.
Она сидела и смотрела на яблоко, закатившееся под батарею. Потом встала, подняла, вымыла, откусила. Яблоко было кислое.
В понедельник утром Галина вышла на работу.
Это было странно: сесть за свой стол, включить компьютер, открыть свод по коммунальным платежам и делать вид, что мир не пошатнулся. Коллега Светлана принесла ей чашку кофе и, не сказав ни слова, положила рядом конфету «Белочка».
— С опозданием, — сказала она. — С юбилеем.
— Спасибо.
— Слышала, у тебя там было.
— Откуда?
— Люба позвонила моей маме, моя мама мне.
Это был город, в котором всё передаётся дальше без нажатия кнопки.
— Не надо, Света.
— Я и не говорю ничего. Просто пей кофе.
Галина пила. Кофе был сладкий, как сироп, и на языке остался привкус детства, хотя пила она чёрный и без добавок. Но сегодня было иначе.
Она работала до пяти. Складывала цифры, сверяла платёжки, дважды перепроверила итог по дому на Садовой. К четырём чувствовала, как с плеч сползает какая-то ноша, и не могла понять какая. Потом поняла: впервые за много лет ей не нужно было ехать домой готовить ужин на четверых.
На Заводской она купила в магазине макароны и сосиски. Съела в тишине, глядя в окно. Потом вымыла посуду. Одна тарелка, одна вилка, одна кружка с отбитой ручкой, которую она в субботу, уходя, сунула в сумку и сама не заметила. Достала её из дорожной сумки уже вечером и долго смотрела на отбитый край.
— Вот ты где, — сказала она кружке.
Кружка не ответила. Но стоять на новом месте ей, кажется, нравилось.
Вечером позвонила Алина.
— Мам, бабуля звонила.
— Бабуля?
— Мне. Сказала, что ты неправильно поняла.
— Вот как.
— Сказала: «Я хотела как лучше». Что вроде как пошутила.
— Шутка.
— Ага. Мам, я ей сказала, что это не шутка. Она сказала, что я такая же, как ты. Что вы обе с гонором.
— И что ты?
— Я бросила трубку.
— Алина.
— Мам, я двадцать четыре года терпела.
— Знаю.
— Я больше не буду.
Галина улыбнулась в темноту.
— Спи, дочь.
— Ты как?
— Нормально. Ужин съела.
— Какой?
— Макароны. С сосисками.
— Мам, это же еда студентов.
— Вот и вспоминаю молодость.
Она повесила трубку и впервые за три дня засмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом так, что пришлось сесть на пол и схватиться за живот. Смех был нелепый, почти обморочный, и вдруг переломился: из глаз брызнули слёзы. Она плакала долго, с подвыванием, как плачут дети, которые потеряли что-то и не знают что.
Потом встала, умылась ледяной водой, и в зеркале над раковиной увидела лицо. Распухшее, пятнистое, с красным носом. Живое.
Третий день был вторник.
Она не видела, что происходило в той квартире. Она узнала потом, по кусочкам, от Алины, от Игоря, от самой Зинаиды Павловны.
Вторник начался для свекрови плохо. Проснулась в шесть, как всегда, по привычке пошла на кухню. Чайник был холодный. Раньше его ставила Галина, и когда свекровь выходила из комнаты, чай уже настаивался в заварнике, прикрытом полотенцем. Сегодня заварника не было. Он остался в мойке с позавчерашней заваркой.
Зинаида Павловна поморщилась, включила огонь, достала хлеб. Нож был тупой. Разрезала кое-как, получились толстые, кривые ломти. Игорь ушёл на работу в семь, не позавтракав. Ушёл молча, как ходил последние два дня.
Она осталась одна.
Утро тянулось медленно. Она включила телевизор, там шла программа про здоровье, где какой-то врач с густыми бровями объяснял про давление. Зинаида Павловна подумала, что надо измерить своё. Тонометр лежал в тумбочке. Она достала, надела манжету, нажала кнопку. Прибор зажужжал и показал 186 на 104.
Она посмотрела на цифры и не сразу поняла. Потом сердце забилось в висках, и перед глазами поплыли жёлтые пятна.
— Игорёк, — позвала она, но никого не было.
Таблетки. Где таблетки? Раньше они лежали в пластиковой коробочке с отсеками по дням недели, и коробочку каждое воскресенье заполняла Галина. В это воскресенье никто не заполнил. Коробочка стояла на кухонном столе, пустая, с открытыми крышками. Остатки в аптечке, в картонной коробке с надписью «Для Зинаиды П.»: три пачки, без названий, потому что названия помнила только Галина.
Зинаида Павловна села на табурет. Руки дрожали. Она взяла коробку, вытряхнула на стол блистеры. Голубые, белые, жёлтые. Какую пить первой? Какую вторую? Раньше она просто открывала рот, и невестка клала таблетку на ладонь.
Она попыталась позвонить Игорю. Телефон звонил и звонил, потом включился автоответчик: «Абонент недоступен». На заводе мобильные в цехе не разрешали. Позвонила Виктору. Он взял трубку не сразу.
— Мам?
— Витя, мне плохо.
— Что случилось?
— Давление. Сто восемьдесят шесть. Таблетки не знаю какие.
— Позвони в скорую.
— Ты приедешь?
— Мам, я в Новосибирске. Я вчера улетел.
— Как улетел?
— Я же говорил: понедельник. Билет был.
— Витя…
— Мам, звони в скорую, я наберу тебе вечером. У меня совещание.
Он отключился.
Зинаида Павловна положила телефон на стол. Руки теперь тряслись сильно, и она не могла удержать трубку. Она позвонила в скорую со второго раза: пальцы не попадали по кнопкам.
— Скорая слушает.
— Мне плохо. Давление.
— Адрес?
Она назвала. Забыла номер квартиры. Назвала дом, потом вспомнила.
— Полис есть?
— Есть.
— Номер скажите.
— Я не помню.
— Паспорт?
— В комоде.
— Принесите, пожалуйста, и откройте дверь. Бригада выехала.
Паспорт и полис были в нижнем ящике комода, где у Галины лежали «документы на всякий случай». Зинаида Павловна выдвинула ящик. Конверты, коробочки, квитанции. Она рылась дрожащими руками, пока на самое дно не наткнулась на что-то твёрдое. Клеёнчатая тетрадь цвета гнилой вишни.
Полис лежал рядом, в файле.
Она взяла его, пошла открывать врачам. А тетрадь осталась в руке.
Фельдшер, молодая женщина в голубой куртке, измерила давление, сделала укол и сказала:
— В больницу надо.
— Мне? Нет.
— Зинаида Павловна, у вас криз. Сто девяносто на сто десять. Вы кто, тут одна?
— Одна.
— Родственники?
— Сын на работе.
— Невестка?
— Невестка… уехала.
— Давайте так. Мы вас на два-три дня в стационар. Соберите вещи.
— Я не умею собирать.
— Как не умеете?
— Раньше собирала невестка.
Фельдшер посмотрела на неё внимательно и ничего не сказала. Она сама открыла шкаф, достала сумку, положила халат, тапочки, сорочку и зубную щётку. Зинаида Павловна стояла и смотрела, как чужая женщина копается в её вещах, и впервые за много лет ей стало стыдно за пустую кухню.
Её увезли в городскую больницу. В приёмном покое она сидела на узкой скамейке, и рядом сидел старик с перевязанной рукой. Запах хлорки и вчерашней каши лез в нос. Она держала в руках сумку, а в сумке почему-то лежала та самая тетрадь, которую она машинально сунула в боковой карман.
В палате было шесть коек. Зинаида Павловна легла у окна. Окно выходило на кирпичную стену. Рядом лежала женщина лет шестидесяти, которая сразу сказала:
— А вы к нам надолго?
— Не знаю.
— Родные навещать будут?
— Не знаю.
— Вам повезло, если будут. У меня никто. Муж умер, дети в Москве.
Зинаида Павловна промолчала. К вечеру давление упало. Медсестра принесла ужин: гречка и котлета. Котлета была серая. Она съела половину.
И тогда, при свете тусклой лампы над койкой, достала тетрадь.
Не хотела открывать. Просто держала в руках. Потом, сама не понимая зачем, раскрыла на середине.
Почерк был мелкий, ровный, бухгалтерский.
«14 марта 2016. Лекарства Зинаиде П. после операции: 2 740. Сиделка не нужна, справлюсь сама».
«2 апреля 2016. Памперсы, простыни клеёнчатые: 1 960».
«19 апреля. Взяла из аренды Заводской 8 000: коляска инвалидная в прокат».
Она остановилась.
Заводской? Какой Заводской?
Переворот страницы. Ещё страницы. «Взяла из аренды Заводской: холодильник». «Взяла из аренды: ремонт крана». «Взяла из аренды: зубной протез Зинаиде П., 24 000».
Зубной протез. Она вспомнила. Три года назад Игорь привёз её к стоматологу и сказал: «Мам, оплатил, не беспокойся». И она не беспокоилась. Она вообще редко беспокоилась о деньгах: пенсия приходила, на хлеб хватало, а всё остальное как-то само.
Само оказывалось вот откуда.
Она листала. Каждая запись, как удар. «Новые окна, 52 000. Взяла из аренды, Игорь не знает». «Ремонт ванной. Плитка. Работа. Всё из своих». «Курсы массажа для Зинаиды П.: 6 000».
Последняя запись была сделана неделю назад. Три слова: «На юбилей. 0».
Больше ничего.
Зинаида Павловна закрыла тетрадь и положила на тумбочку. Руки дрожали, но уже не от давления.
— Что у вас? — спросила соседка.
— Ничего.
— Плохо?
— Нет.
Она не знала, как назвать то, что с ней сейчас происходило. Это было не раскаяние. Раскаяние бывает тёплое. А тут было холодное, острое, как укол в основание языка. Слово, которое она выкрикнула на весь стол, вернулось и встало в горле.
Приживалка.
В среду к ней приехал Игорь. Принёс апельсины и пижаму. Сел на край койки, молчал. Она смотрела на него, на его опущенное плечо, на залысины, и ей вдруг показалось, что она видит его впервые. Мужчина пятидесяти двух лет, который всё ещё боялся мамы.
— Игорь.
— Мам.
— Ты знал про Заводскую?
Он вздрогнул так, что апельсин выкатился из пакета.
— Какую?
— Ту самую. Что Галина сдаёт. Ты знал?
— Откуда…
— Она деньги с неё брала на меня. На мои зубы. На окна. На ванную.
— Мам, ты откуда…
— Из тетради. Нашла.
Игорь побледнел, потом покраснел. Сел прямее.
— Она тебе не должна была…
— Ты знал.
— Знал.
— И молчал.
— Она просила.
— Зачем?
— Не хотела, чтобы ты думала, что она хвастается. Не хотела благодарности. Говорила, что это её дело.
Зинаида Павловна закрыла глаза. Перед ней прошла вся эта дорога: двадцать два года, и каждый раз, когда она говорила «хозяйка тут я», невестка кивала. И платила.
Она платила за право молчать.
— Игорь, — сказала она. — Я сказала при гостях гадость.
— Сказала.
— И ты не заступился.
— Мам.
— Почему?
Он опустил голову.
— Я боюсь тебя, мам. Всю жизнь боюсь. Ты как сказала, так и будет. Я привык.
— Привык.
— Да.
— А её привык не защищать.
— Мам, ты хочешь, чтобы я…
— Я ничего от тебя не хочу. Я хочу понять, как я стала такой.
Он поднял глаза. В них стояли слёзы, как у мальчика, которого поймали с поличным.
— Не знаю.
— Не знаешь. Я тоже.
Они сидели молча. В палате кто-то закашлялся, кто-то включил радио, где передавали сводку погоды. Завтра обещали минус три.
— Отвези меня к ней, — сказала Зинаида Павловна.
— Когда?
— Как выпишут.
— Мам, она не…
— Отвези.
Галина услышала звонок в дверь в субботу вечером. Ровно через неделю после юбилея.
Это была неделя, которую она потом вспоминала как самую странную в жизни. В понедельник она ушла из старого дома, во вторник думала, что умрёт, в среду стала мыть полы, в четверг купила новые шторы, голубые, в пятницу поклеила на кухне обои. Руки, которые двадцать два года делали чужое, вдруг стали делать своё, и это было так непривычно, что она иногда останавливалась и смотрела на ладони.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. Увидела фигуру в тёмном пальто, платок на седых волосах. Рядом стоял Игорь.
Галина отступила на шаг. Открыла.
Зинаида Павловна стояла прямо, держа в руках клеёнчатую тетрадь. Лицо у неё осунулось, под глазами тёмные круги, и пучок на затылке чуть съехал набок. Она казалась меньше, чем всегда.
— Можно? — спросила свекровь.
Галина не ответила. Она смотрела на тетрадь.
— Я нашла, — сказала Зинаида Павловна. — Случайно. Искала полис.
— Я знаю, что вы нашли.
— Знаешь?
— Игорь рассказал. В среду. Позвонил.
Игорь переступил с ноги на ногу. Он держал пакет с чем-то, кажется, с яблоками.
— Пустишь? — спросила свекровь тихо.
— Заходите.
Они прошли в кухню. Свежие обои пахли клеем и мукой. На столе стояла белая кружка с отбитой ручкой, в которой Галина пила вечерний чай.
Зинаида Павловна огляделась. Взгляд её скользнул по новым шторам, по маленькому столу, по трём табуреткам.
— Ты тут живёшь.
— Живу.
— Хорошо.
— Садитесь.
Свекровь села на табурет. Игорь остался стоять у двери. Галина налила воды в чайник, поставила на плиту, потом повернулась и скрестила руки на груди.
— Я слушаю.
— Галя, — начала Зинаида Павловна и вдруг запнулась. Рот у неё скривился. Она положила тетрадь на стол, пальцами разгладила обложку. — Я не умею извиняться.
— Знаю.
— Никогда не умела. Мать меня не учила. Говорила: «Сильный не извиняется».
— Это неправда.
— Теперь знаю.
Галина молчала. Чайник начал шуметь.
— Ты платила, — сказала свекровь. — Всё это время. На зубы. На окна. На сиделку, когда я упала.
— Не на сиделку. Сиделки не было. Я сама.
— Знаю. Я в больнице лежала, и там санитарка такая сердитая. Мыла меня. И я подумала: «Галя мыла лучше». И так мне стало…
Она не договорила. Вытерла нос рукавом, как ребёнок.
— Я назвала тебя приживалкой.
— Назвали.
— При людях.
— При людях.
— И Игорь молчал.
— Молчал.
— А я сидела и радовалась, что все видят, какая я хозяйка.
Галина ощутила, как к горлу подступает тепло, и поспешила отвернуться к плите.
— Зинаида Павловна, вы пришли за тем, чтобы я вернулась?
— Нет.
— Нет?
— Я пришла, потому что надо было прийти.
Это было так просто и так честно, что Галина обернулась. Свекровь смотрела на неё снизу вверх, не отводя глаз. Левая бровь выше правой, губы дрожали.
— Я боюсь, — сказала Зинаида Павловна. — Мне семьдесят шесть. Я не знаю, какая таблетка от чего. Я не знаю, сколько стоит квартплата. Я привыкла, что ты всё делаешь. И когда ты ушла, я осталась одна и поняла, что не жила. А просто сидела на чужой шее. Вот кто приживалка, Галя. Не ты.
Галина села. Ноги не держали.
— Мне не нужно, чтобы вы так говорили.
— А я хочу.
— Зинаида Павловна.
— Дай договорить. Я перед людьми скажу. Перед Лидой, перед Любой. Позвоню им, приглашу. Хочешь? Скажу при всех, что была неправа.
— Не хочу.
— Почему?
— Потому что это опять будет концерт.
Свекровь замолчала. Моргнула. Потом, медленно, опустила плечи.
— Права, — сказала она. — Опять я.
— Опять вы.
Игорь шумно выдохнул. Галина перевела взгляд на него.
— А ты?
— Что я?
— Что скажешь?
Он стоял, сжимая в руках пакет, и глаза у него были такие, что Галине вдруг стало его жалко. Не как мужа. Как мальчика, которого годами учили молчать.
— Я… Галь, я виноват.
— В чём?
— Что промолчал. Что всегда молчал. Мне казалось, это мудрость. Что надо перетерпеть, и всё само. А оно не само. Оно копилось.
— И?
— И я хочу всё исправить. Если ты дашь.
— Это не исправляется словами, Игорь.
— Знаю.
— Тут нужно решать.
— Я решил.
— Что?
— Мы с матерью поговорили в машине. Я сказал: «Мам, если ты ещё раз скажешь Гале такое, я уйду». Она сказала: «Не скажу».
— Ты уйдёшь?
— Уйду.
Галина смотрела на него долго. На залысины, на ямку на подбородке, на плечо, которое всю жизнь он держал ниже.
— Это слова.
— Знаю.
— Мне нужны поступки.
— Какие?
— Не знаю. Пока не знаю.
Чайник засвистел. Она встала, сняла его, достала из шкафа ещё две кружки. Простые, зелёные, купленные позавчера в «Фиксе». Налила кипяток. Поставила перед свекровью и мужем.
Свекровь посмотрела на кружку, потом на белую, с отбитой ручкой, стоявшую у раковины.
— Дай мне ту, — попросила она.
— Какую?
— Твою. Белую.
— Она с отбитой ручкой.
— Знаю. Ты в ней чай пьёшь двадцать два года. Я ругала, а сама думала: «Какая она упрямая».
— Это моя кружка.
— Знаю. Только на минуту. Подержать.
Галина взяла кружку, налила в неё чай и протянула. Свекровь приняла её двумя руками, как берут что-то ценное и хрупкое. Пальцы у неё были тонкие, жёлтые, с вздутыми венами. Она поднесла кружку к губам и сделала глоток.
— Горячий, — сказала она.
— Да.
— Правильный.
— Заварка крепкая.
— Я люблю крепкую. Ты знала.
— Знала.
Они замолчали. За окном стемнело, и в чёрном стекле отразилась кухня: три фигуры у стола и жёлтая лампа под потолком.
— Я не вернусь сейчас, — сказала Галина.
— Знаю.
— Мне нужно время.
— Сколько хочешь.
— Может, месяц. Может, год. Может, совсем.
— Хорошо.
— Вы не обещаете, что я вернусь, а я не обещаю вернуться.
— Принято.
Свекровь допила чай и поставила кружку на стол. Донышко стукнуло о клеёнку. Она провела пальцем по отбитому краю, как проводят по шраму.
— Знаешь, что самое страшное, — сказала она тихо. — Я сегодня в первый раз в жизни почувствовала себя неправой. И оказалось, что это не конец света.
Галина не ответила. Только достала из ящика блюдце и поставила рядом с кружкой.
— Игорь, — сказала она. — Отвези маму домой. Ей надо принять таблетки. Голубая утром, белая в обед, жёлтая на ночь. Я напишу тебе на бумажке.
— Напиши, — попросил он.
Она достала из сумки ручку, оторвала лист от блокнота и написала. Крупно, печатными буквами, как пишут детям. Свекровь смотрела, как бежит ручка по бумаге, и губы у неё шевелились.
— Только не вздумай думать, что это значит, будто я простила, — сказала Галина, протягивая листок.
— Не думаю.
— Это просто потому, что вам нужны таблетки.
— Знаю.
— Хорошо.
Они ушли. Дверь закрылась, замок щёлкнул, и шаги по лестнице затихли.
Галина вернулась на кухню. На столе стояли три кружки, две зелёные и белая. На дне белой остался тёмный кружок заварки, и по краю, там, где отбито, блестела капля.
Тетрадь лежала рядом. Клеёнчатая, цвета гнилой вишни, чужая, как чужой почерк. Свекровь забыла её или оставила.
Галина раскрыла последнюю страницу. Там, под строчкой «На юбилей. 0», появилась новая запись. Не её рукой. Другой, дрожащей, угловатой, с сильным нажимом.
«Прости».
Она смотрела на это слово долго. Потом закрыла тетрадь и убрала её на полку, рядом с чашками. Не выбросила. Но и не спрятала.
За окном падал снег. Мелкий, редкий, первый за эту зиму, который не лежит и сразу тает. Она открыла форточку и вдохнула холодный воздух, пахнувший железом и чем-то ещё, незнакомым. Может быть, свободой. А может, просто весной, которая придёт не скоро.
Галина взяла белую кружку, вымыла, вытерла и поставила на подоконник. Рядом с горшком, в котором ещё ничего не росло.
