Галина Петровна пришла без звонка и заявила, что невестке пора выписаться из квартиры. Она не ожидала, что Рита ответит всего одним словом. И что это слово изменит расклад во всей семье.
Звонок в дверь раздался в четверг, в половине десятого утра. Рита только отвела Тёму в садик и вернулась, не успела даже снять куртку.
На пороге стояла Галина Петровна. В бежевой блузке, застёгнутой до последней пуговицы, с кожаной папкой под мышкой. Губы поджаты. Брови чуть приподняты, как у человека, который заранее уверен в своей правоте.
— Доброе утро, Маргарита. Я ненадолго.
— Здравствуйте.
Рита посторонилась. Свекровь прошла в коридор, аккуратно сняла туфли, поставила их ровно у стены. Носки к носкам, пятки к пяткам. Она всегда так делала, и каждый раз Рита ловила себя на мысли, что в этой аккуратности есть что-то угрожающее.
Галина Петровна прошла на кухню, села за стол и положила папку перед собой. Не открыла. Просто положила, как кладут карту на стол в покере.
— Чай будете?
— Нет. Я по делу.
Рита повесила куртку на крючок, медленно, чтобы руки были заняты. Потом налила себе воды из фильтра. Стакан был холодный, и она задержала его в ладонях чуть дольше, чем нужно.
— Слушаю.
Галина Петровна расстегнула папку. Внутри лежали несколько листов, отпечатанных на принтере. Рита видела их вверх ногами, но разобрала слово «заявление».
— Маргарита, я буду говорить прямо. Ты прописана в квартире моего сына. Эта квартира принадлежит нашей семье. Дмитрий ушёл, вы разводитесь. И я считаю, что тебе пора выписаться.
Она произнесла это ровно, без нажима, как произносят условия договора. Факт, параграф, точка.
Рита поставила стакан на стол. Вода качнулась, но не расплескалась.
История с квартирой началась шесть лет назад. Дмитрий тогда работал в логистической компании, Рита преподавала английский в языковой школе. Зарплаты хватало на съёмную однушку в Бирюлёве, на продукты и на то, чтобы раз в месяц сходить куда-нибудь вдвоём.
А потом позвонила Галина Петровна.
— Димочка, папина мама оставила квартиру. Двушка на Академической. Мы с отцом решили: это будет ваша.
Дмитрий повесил трубку и обнял Риту так, что она не могла вдохнуть секунды три. Они оба смеялись, стоя посреди кухни в съёмной квартире, где батареи еле грели и потолок был в разводах от протечки.
Квартира на Академической пахла старой мебелью и вишнёвым вареньем. Обои в мелкий цветочек, паркет со скрипом, окна во двор. Рита влюбилась в неё сразу. В высокие потолки, в подоконник, на котором можно сидеть, в свет, который падал косо и делал всё мягче.
Они сделали ремонт. Вместе. Дмитрий сдирал обои, Рита красила стены. Бежевый в спальне, серо-голубой в гостиной. Плитку на кухне выбирали три часа в строительном магазине, спорили до хрипоты, а потом ели шаурму на парковке и мирились.
Рита вложила в ремонт свои накопления. Сто сорок тысяч. Не миллион, но для неё это были все деньги. Каждая плитка, каждый квадратный метр ламината, каждый смеситель. Она помнила, как выбирала ручки для кухонных шкафов, матовые, чёрные, и как Дмитрий сказал: «Ты превращаешь это место в дом».
Галина Петровна приехала на новоселье, осмотрела квартиру, провела пальцем по подоконнику и сказала:
— Неплохо. Но квартира оформлена на Диму, не забывайте.
Рита не забывала. Но и не думала об этом каждый день. Они были семья. Какая разница, на кого оформлена квартира, когда ты вместе засыпаешь и вместе просыпаешься, когда ребёнок делает первые шаги по этому скрипучему паркету.
Тёма родился через два года после переезда. Рита ушла в декрет, Дмитрий получил повышение. Всё складывалось. Или казалось, что складывалось.
Первые трещины пошли тихо, как по штукатурке. Не сразу заметишь, а когда заметишь, уже поздно грунтовать.
Дмитрий стал задерживаться. Сначала до девяти, потом до одиннадцати. Рита не спрашивала. Она укладывала Тёму, мыла посуду, садилась на подоконник в гостиной и смотрела во двор. Фонарь за окном мигал. Она считала мигания, пока не слышала ключ в замке.
— Ты поздно.
— Совещание затянулось.
— Понятно.
Она говорила «понятно», и оба знали, что ей ничего не понятно. Но спрашивать означало услышать ответ. А Рита не была уверена, что готова его услышать.
Однажды ночью, в феврале, она проснулась от того, что его не было рядом. Кровать была холодной с его стороны. Рита встала, прошла по коридору. Свет горел в ванной. Она остановилась у двери и услышала, как он говорит. Тихо, почти шёпотом. И смеётся. Тем лёгким смехом, который она не слышала уже очень давно.
Она не стала открывать дверь. Вернулась в кровать. Лежала, смотрела в потолок. Трещина на потолке шла от люстры к углу, и Рита подумала, что трещины всегда расходятся из одной точки.
Утром Дмитрий пил кофе, листал телефон. Тёма ел кашу, размазывая её по щекам. Рита стояла у плиты и жарила яичницу. Запах масла, шкворчание. Обычное утро.
— Дим.
— М?
— У тебя кто-то есть?
Он не поднял глаз от телефона.
— С чего ты взяла?
— Ты смеялся ночью в ванной.
Пауза. Долгая, как гудок электрички, которая проходит мимо и не останавливается.
— Это был Серёга. Рабочий чат.
Рита перевернула яичницу. Желток лопнул. Она смотрела, как он растекается по сковороде, жёлтый, жидкий, без формы.
— Ладно.
Серёгой её звали Алина. Рита узнала через месяц. Не из телефона, не из переписки. Алина сама позвонила. Голос был молодой, чуть хриплый, неуверенный.
— Это Маргарита? Жена Дмитрия?
— Да.
— Мне нужно вам кое-что сказать.
Рита слушала, стоя в коридоре, прислонившись спиной к стене. Тёма играл в комнате, стучал кубиками. Стук, стук, стук. Ровный, как метроном.
Алина рассказала то, что Рита, в общем-то, уже знала. Полгода. Познакомились на корпоративе. Он говорил, что дома всё сложно. Что уйдёт.
— Он сказал, что уйдёт? Это его слово?
— Да. Он так сказал.
Рита провела пальцем по стене. Под обоями была неровность, бугорок. Она знала про него. Они не стали его выравнивать, когда клеили обои, потому что Дмитрий сказал: «И так сойдёт, никто не заметит».
— Спасибо, что позвонили.
— Вы не злитесь?
— Нет.
Рита положила трубку. Ноги стали тяжёлыми, как будто сапоги налились водой. Она села на пол прямо в коридоре. Тёма выглянул из комнаты, увидел маму на полу и принёс ей кубик. Красный, с буквой «А».
— Мама, на.
— Спасибо, малыш.
Она держала кубик в руке и думала: сейчас нужно встать. Нужно встать и что-то делать. Но сначала можно посидеть. Минуту.
Минута растянулась на полчаса.
Разговор с Дмитрием состоялся вечером. Тёма спал. Рита сидела на кухне, Дмитрий стоял у холодильника, как подсудимый у стены.
— Я знаю про Алину.
Он побледнел. Не сильно, но Рита заметила, как кровь отхлынула от скул, как пальцы сжали край столешницы.
— Откуда?
— Она сама позвонила.
— Вот дура.
— Не смей.
Её голос был тихий. Но в этом «не смей» было столько, что он замолчал.
— Рит, я…
— Не надо. Не объясняй. Я не хочу слышать, как ты будешь подбирать слова.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты собрал вещи и ушёл. Сегодня.
Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не страх. Не вина. Облегчение. Тонкое, едва заметное, как запах мяты из приоткрытого шкафа.
Он ждал, что она скажет это первой.
— Куда мне идти?
— К маме. К Алине. К Серёге из рабочего чата. Мне всё равно.
Дмитрий собрал сумку за двадцать минут. Рита сидела на кухне и слушала, как он открывает шкаф, как шуршат вещи, как щёлкает замок сумки. Потом шаги в коридоре. Потом дверь.
Тишина после ухода была особенной. Не пустой. Плотной. Как вата в ушах.
Рита встала, подошла к окну. Внизу, во дворе, Дмитрий шёл к машине. Не оглянулся. Она и не ждала.
Прошло четыре месяца. Рита подала на развод. Дмитрий не возражал. Они общались через сообщения, короткими фразами. «Заберу Тёму в субботу в десять». «Хорошо». «Верну к шести». «Ладно».
Рита вернулась к работе. Нашла репетиторов через онлайн-платформу, набрала учеников. Тёма ходил в садик, по вечерам они гуляли во дворе. Он катался с горки, она сидела на скамейке и проверяла тетради учеников, подчёркивая ошибки красной ручкой.
Жизнь не стала лучше. Она стала другой. Тише. Предсказуемее. По утрам Рита варила кашу на одну порцию для Тёмы и делала себе тост с маслом. Масло таяло на горячем хлебе, и в этом простом процессе было что-то успокаивающее.
Иногда звонила мама из Воронежа.
— Ритуль, может, приедешь? Отдохнёшь.
— Мам, у меня ученики.
— Ученики подождут. Ты на себя посмотри.
— Я в порядке.
Она была не совсем в порядке. Но и не настолько плохо, чтобы об этом говорить. Есть такое состояние: ты держишься, и это правда. Просто держишься с усилием, которое со стороны не видно.
А потом, в четверг, в половине десятого утра, позвонила в дверь Галина Петровна. С папкой. С заявлением. С поджатыми губами.
— Маргарита, я буду говорить прямо. Тебе пора выписаться.
Рита сидела напротив свекрови и смотрела на её руки. Пальцы с коротко подстриженными ногтями, без лака. Кольцо обручальное, широкое, старого образца. Галина Петровна носила его сорок лет. Муж умер восемь лет назад, но кольцо осталось.
— Квартира принадлежит Диме. Вы разводитесь. У тебя нет оснований занимать его жилплощадь.
— Тёма тоже тут прописан.
— Тёма, это другой вопрос. Тёма имеет право. Ты, нет.
Галина Петровна говорила так, будто объясняла расписание автобусов. Маршрут номер такой-то, остановка «Конечная», выходите.
— Я подготовила заявление. Тебе нужно только подписать.
Она пододвинула лист по столу. Рита посмотрела на него. Буквы прыгали, но она заставила себя сфокусироваться. «Я, Маргарита Сергеевна Волкова, добровольно прошу снять меня с регистрационного учёта…»
Добровольно. Вот это слово. Добровольно.
— Галина Петровна, а Дмитрий в курсе?
— Это моя инициатива. Но Дима согласен.
— Он вам это сказал?
— Он не возражал.
Рита знала, что «не возражал» и «согласен» для Галины Петровны означало одно и то же. Дмитрий никогда не возражал матери. Ни разу за тридцать четыре года жизни. Когда мать сказала: «Женись», он женился. Когда сказала: «Квартиру оформим на тебя», он оформил. И когда она сказала: «Пусть невестка выпишется», он, скорее всего, пожал плечами и промолчал.
— Ты ведь понимаешь, что это справедливо. Вы больше не семья.
— Мы четыре года живём в этой квартире. Тёма здесь родился.
— Тёма, повторяю, другой вопрос. Речь о тебе. Лично о тебе.
Свекровь сложила руки на столе. Ногти постукивали по папке. Тихо, ритмично.
Рита вспомнила, как они с Дмитрием красили стены в спальне. Бежевый. Она выбирала оттенок два дня, принесла пять образцов, сравнивала при дневном и вечернем свете. Дмитрий смеялся: «Они все одинаковые». Нет. Не одинаковые. Один был с розовым подтоном, другой с жёлтым, третий с серым. Она выбрала тот, что с розовым. Потому что при вечернем свете он делал комнату теплее.
И вот сейчас, сидя напротив свекрови, она думала не о юридических правах и не о справедливости. Она думала о том бежевом оттенке с розовым подтоном. О плитке, которую выбирали три часа. О ручках для шкафов, матовых, чёрных, которые она нашла в маленьком магазине на Тульской. Об обоях, под которыми бугорок. Обо всём, что было её.
— Галина Петровна.
— Да?
— Нет.
Одно слово. Короткое, как щелчок замка.
Свекровь моргнула. Один раз, медленно, как сова.
— Что значит «нет»?
— Это значит «нет». Я не подпишу.
Галина Петровна не привыкла к отказам. Её муж, покойный Анатолий Ильич, был человек мягкий и тихий. Работал инженером на заводе, приходил домой в шесть, ужинал, читал газету, ложился спать. За сорок лет совместной жизни он сказал ей «нет» ровно два раза. Первый раз, когда она предложила завести собаку. Второй, когда хотела перекрасить волосы в рыжий. Оба раза она всё равно сделала по-своему.
Дмитрий был копией отца. Только моложе и без газеты.
А тут Рита. Невестка, которая шесть лет была удобной. Тихой. Улыбчивой. Варила борщ на семейных обедах, не спорила о политике, хвалила пироги Галины Петровны, даже когда тесто не поднималось.
И вдруг: нет.
— Маргарита, ты не понимаешь ситуацию. Квартира оформлена на Дмитрия. Юридически ты не имеешь на неё прав.
— Юридически я имею право проживать по месту регистрации. И выписать меня без моего согласия можно только через суд.
Галина Петровна откинулась на стуле. Папка лежала на столе, открытая, ненужная.
— Ты хочешь, чтобы мы пошли в суд?
— Я хочу, чтобы вы ушли.
Рита сказала это без злости. Голос ровный, почти мягкий. Но руки под столом были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Четыре полумесяца на каждой руке. Она потом увидит их, когда свекровь уйдёт, и удивится, насколько глубоко.
— Я не собираюсь выписываться из квартиры, в которую вложила деньги, силы и четыре года жизни. Тёма ходит в садик в соседнем дворе. Его врач в поликлинике через дорогу. Его друзья живут в этом доме.
— Это можно устроить в другом месте.
— Но устроено здесь. И я здесь останусь.
Галина Петровна посмотрела на Риту так, будто видела её впервые. Шесть лет невестка была фоном: приятным, ненавязчивым. Как бежевые стены, которые она сама выбрала. А теперь фон вдруг заговорил.
Свекровь ушла через пятнадцать минут. Не хлопнув дверью. Она никогда не хлопала дверьми. Аккуратно закрыла, придержав ручку, чтобы замок не щёлкнул громко.
Рита стояла в коридоре и слушала, как каблуки стучат по лестнице. Стук, стук, стук. Всё тише. Потом хлопнула подъездная дверь, и наступила тишина.
Она прошла на кухню. Папка осталась на столе. Свекровь забыла её. Или оставила специально. Рита открыла, посмотрела на заявление. «Добровольно». Строчки ровные, отпечатанные, чужие.
Она закрыла папку и убрала её на холодильник. Потом села на подоконник. Тот самый, широкий, на котором можно сидеть с ногами.
За окном двор. Детская площадка, качели, турники. Бабушка выгуливает таксу. Мужчина несёт пакеты из магазина. Голуби на крыше гаража.
Рита обхватила колени руками и вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не радость. Не облегчение. Скорее, как будто что-то, что она держала зубами, можно наконец положить.
Она сказала «нет». Впервые за шесть лет. Не Дмитрию, который заслуживал «нет» ещё тогда, в феврале, когда смеялся в ванной. Не Алине, которая позвонила и разрушила то, что уже было разрушено. Свекрови. Женщине, перед которой она всегда тушевалась, улыбалась, кивала.
Нет.
Такое маленькое слово. Два звука. Одна секунда. А внутри помещается столько, что хватило бы на целую речь.
Вечером позвонил Дмитрий.
— Мама сказала, ты отказалась.
— Да.
— Рит, может, не надо обострять?
— Я ничего не обостряю. Я живу в квартире, в которой прописана. С нашим сыном.
— Мама просто хочет порядка.
— Твоя мама хочет, чтобы я исчезла. Это разные вещи.
Он молчал. Рита слышала, как он дышит. И слышала фоновый звук: телевизор. Женский смех. Алина, наверное.
— Я не собираюсь выписываться, Дима. Если твоя мама хочет решать этот вопрос, пусть идёт к юристу.
— Зачем до юристов-то?
— Ты мне скажи, зачем. Это не я принесла заявление.
Снова молчание. Телевизор бормотал что-то про погоду. Дождь в центральном регионе, похолодание к выходным.
— Ладно. Я поговорю с мамой.
— Говори. Но я уже ответила.
Она нажала «отбой» и положила телефон экраном вниз. Тёма спал в соседней комнате. Рита подошла к его кровати, поправила одеяло. Он спал, раскинув руки, рот чуть приоткрыт. На щеке отпечаток от подушки.
Она наклонилась и вдохнула его запах. Детский, тёплый, с нотой молочного печенья. Самый лучший запах на земле.
Галина Петровна не отступила. Рита и не ждала, что отступит.
Через неделю пришло письмо. Настоящее, бумажное, в конверте. Обратный адрес: юридическая консультация на Ленинском проспекте. Рита вскрыла конверт кухонным ножом, тем самым, с деревянной ручкой, которым резала хлеб каждое утро.
Внутри было уведомление. Галина Петровна (как представитель собственника) просила «рассмотреть вопрос о снятии с регистрационного учёта» Маргариты Сергеевны Волковой. Юридический язык, сухой и безликий. «В связи с прекращением семейных отношений». «На основании». «Просим».
Рита перечитала три раза. На четвёртый сложила лист и убрала в ящик, где хранились квитанции, гарантийные талоны и Тёмин рисунок с ёлкой.
Потом набрала номер подруги.
— Свет, мне нужен хороший юрист. Не дорогой, но чтобы разбирался в жилищных спорах.
— Что случилось?
— Свекровь хочет меня выписать.
— Ого. А Димка?
— Димка, как всегда, молчит и не возражает.
— Козёл.
— Свет.
— Ладно, ладно. У меня есть контакт. Виктор Андреевич, принимает на Таганке. Я пришлю номер.
Виктор Андреевич принял Риту через два дня. Маленький кабинет на третьем этаже, без лифта. На столе кактус в глиняном горшке и стопка папок. Он был невысокий, с залысинами и в очках, которые постоянно сползали на нос.
— Расскажите.
Она рассказала. Квартира бабушки Дмитрия, наследство, оформлена на мужа. Ремонт на общие деньги, её вложения. Сын трёх лет, прописан там же. Развод в процессе. Свекровь с заявлением.
Он слушал, не перебивая. Постукивал ручкой по блокноту. Когда она закончила, снял очки, протёр их краем галстука.
— Маргарита Сергеевна, ситуация такая. Выписать вас без вашего согласия можно только через суд. Это первое. Второе: если вы докажете, что вкладывали средства в ремонт, это может быть учтено при разделе имущества. Третье: у вас несовершеннолетний ребёнок, прописанный в этой квартире. Суд будет учитывать его интересы.
— И что мне делать?
— Не подписывать ничего. Не выписываться добровольно. Если подадут в суд, приходите, будем работать. Но я думаю, до суда не дойдёт.
— Почему?
— Потому что шансов у них мало. А расходы на юриста большие. Ваша свекровь, судя по всему, женщина практичная. Она посчитает.
Он надел очки обратно. Они тут же сползли.
— И ещё одно. При разводе вы можете заявить требование о разделе квартиры как совместно нажитого имущества. Квартира получена в браке, даже если по наследству. Но ремонт за счёт общих средств, ваши вложения. Это аргумент.
— Я думала, наследство не делится.
— Само наследство не делится. Но если стоимость имущества существенно возросла за счёт вложений второго супруга, суд может признать его совместной собственностью. Статья 37 Семейного кодекса.
Рита вышла из кабинета и остановилась на лестнице. Ступеньки были стёртые, с выбоинами. Перила деревянные, отполированные тысячами рук. Она стояла и дышала. Просто дышала.
Не всё потеряно. Это звучало слишком оптимистично для неё, поэтому она переформулировала: есть за что бороться.
Галина Петровна позвонила через три дня.
— Маргарита, я слышала, ты ходила к юристу.
— Верно.
— И что он сказал?
— Что мне не нужно ничего подписывать.
Пауза. Рита слышала, как свекровь дышит. Ровно, контролируемо. Как дышат люди, которые привыкли управлять ситуацией.
— Ты всё усложняешь.
— Я защищаю свои права. И права Тёмы.
— Тёму никто не трогает.
— Вы хотите выселить его мать. Это напрямую касается Тёмы.
Галина Петровна хотела что-то сказать, Рита слышала, как она набрала воздух, но промолчала. Это было ново. За шесть лет Рита ни разу не слышала, чтобы свекровь проглотила слова.
— Я хочу, чтобы ты знала: мы будем решать этот вопрос.
— Решайте. Я буду жить в своей квартире.
— Она не твоя.
— Она наша. Была нашей. И мои деньги в ней тоже есть.
Галина Петровна повесила трубку. Не попрощалась. Впервые за шесть лет не сказала «до свидания».
Рита стояла посреди кухни с телефоном в руке. За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся, оранжевый, знакомый. Она посмотрела на стены. Серо-голубые в гостиной, бежевые с розовым подтоном в спальне. Плитка, которую выбирали три часа. Ручки, матовые, чёрные.
Всё это было её. Не на бумаге. На бумаге всё принадлежало Дмитрию. Но стены помнили её руки. Подоконник помнил её колени. Паркет помнил первые шаги Тёмы.
И она не собиралась уходить.
Прошёл месяц. Суд так и не случился. Виктор Андреевич оказался прав: Галина Петровна посчитала. Расходы на юриста, неопределённый результат, публичность процесса. Она была практичной женщиной.
Дмитрий пришёл забрать Тёму в субботу и задержался в дверях.
— Рит.
— Да?
— Мама больше не будет… ну, с заявлениями.
— Хорошо.
— Она обиделась.
— Я знаю.
— На тебя.
— Я знаю, Дим.
Он стоял в дверях, высокий, 184 сантиметра, в куртке, которую они покупали вместе в ТЦ на Новый год. Скулы острые, как у его матери. Глаза карие, как у его отца. Чужой мужчина в знакомой оболочке.
— Ты изменилась.
— Нет. Я просто перестала молчать.
Тёма выбежал из комнаты в ботинках на босу ногу, схватил отца за штанину.
— Папа, пошли!
— Сейчас, малыш. Рит, мы его к шести.
— Хорошо.
Она закрыла дверь. Постояла в коридоре. Тишина. Но не та тишина, что была после его ухода четыре месяца назад. Не ватная. Не плотная. Просто тихо. Как бывает тихо в доме, где человеку спокойно.
Рита прошла на кухню. Папка Галины Петровны всё ещё лежала на холодильнике. Она достала её, открыла. «Добровольно».
Открыла мусорное ведро. Бросила.
Потом поставила чайник и села на подоконник. Двор, площадка, голуби на крыше гаража. Фонарь, который загорится через час. Качели, на которых Тёма качается каждый вечер.
Она отпила из кружки. Чай был горячий, с лимоном. Лимон плавал кружком на поверхности, покачивался.
Всё. Нет, не «всё будет хорошо». Просто: всё. Она здесь. Она осталась.
Через полгода развод был оформлен. Рита подала заявление о разделе имущества. Суд назначил экспертизу, которая оценила стоимость ремонта. Не сто сорок тысяч, которые она вложила, а больше: рыночная стоимость квартиры с ремонтом существенно отличалась от стоимости без него.
Дмитрий позвонил.
— Рит, может, договоримся без суда?
— Давай.
— Что ты хочешь?
Она знала, чего хочет. Знала давно, с того утра, когда свекровь пришла с папкой.
— Я хочу, чтобы квартира была переоформлена на Тёму. С правом моего проживания до его совершеннолетия.
Долгая пауза.
— Это серьёзно.
— Да.
— Мама не согласится.
— Мне не нужно согласие твоей мамы. Мне нужно твоё.
Он молчал. Рита ждала. За окном дворник сгребал листья. Октябрь, жёлтое и красное на асфальте, запах прелой листвы и первого холода.
— Хорошо. Давай так.
— Спасибо.
— Не благодари.
Он положил трубку. Рита положила телефон на стол. Подошла к стене в гостиной, провела пальцем по серо-голубой краске. Гладкая, чуть прохладная.
Эти стены она красила сама. И они остались.
Галина Петровна пришла ещё раз. Через неделю после того, как документы на квартиру были переоформлены. Без папки. Без заявления. В том же бежевом.
Рита открыла дверь.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
Свекровь смотрела на неё. Долго. Потом перевела взгляд на коридор, на вешалку, на Тёмину куртку с капюшоном в виде медведя.
— Можно войти?
— Конечно.
Она прошла на кухню. Села на тот же стул, что и в прошлый раз. Руки на столе, без папки. Пальцы чуть подрагивали.
— Чай будете?
— Да. Если можно.
Рита поставила чайник. Достала две кружки. Одна была белая, с отбитой ручкой. Другая, синяя, с надписью «Лучшая бабушка». Тёма выбрал её в подарок на восьмое марта.
Галина Петровна увидела кружку и замолчала. Потом взяла её двумя руками, осторожно, как берут что-то хрупкое.
— Тёма выбрал?
— Сам.
Они пили чай в тишине. Не враждебной. Просто в тишине двух женщин, которые слишком многое друг другу сказали и теперь учатся заново.
— Рита.
— Да?
— Ты правильно сделала.
Она произнесла это тихо. Без поджатых губ. Без постукивания ногтей по столу. Просто сказала, глядя в кружку.
Рита не ответила. Отпила чай. Лимон покачивался на поверхности, и свет из окна падал на стол, на руки, на бежевый пол.
Тёма прибежал из комнаты с рисунком.
— Бабуля! Смотри, я нарисовал дом!
Дом на рисунке был кривой, с огромной трубой и жёлтым дымом. Окна разного размера. Дверь красная.
— Красивый дом, Тёмочка.
— Это наш дом. Мы тут живём. Я и мама.
Галина Петровна посмотрела на Риту поверх кружки. Кивнула. Одним движением. Коротким.
Рита убрала чашки в раковину. Вымыла. Поставила сушиться. Кружка с надписью «Лучшая бабушка» стояла рядом с белой, у которой отбита ручка.
Две кружки. Разные. Рядом.
Она выключила воду и вытерла руки полотенцем. За окном зажёгся фонарь.
