Вера вернулась с работы и увидела в прихожей чужие ботинки и три сумки. Свекровь открыла дверь своим ключом и поселила у них родню на неделю. Скандала не было. Но к утру второго дня гости уже застёгивали чемоданы.
В прихожей стояли чужие ботинки. Сорок четвёртый размер, коричневые, с налипшим на рант песком, а рядом с ними детские кроссовки с мигающей подошвой и три клетчатые сумки, какие бывают только у людей, приехавших надолго.
Вера остановилась на коврике, не снимая пальто. Из кухни пахло жареной рыбой и чем-то сладким, ванильным, и ещё оттуда доносился смех, женский, высокий, с придыханием в конце каждой фразы.
Её ключ ещё торчал в замке. Она вынула его и положила в карман, хотя обычно вешала на крючок у зеркала.
— Верочка пришла! — голос свекрови долетел раньше, чем она сама. — Ну раздевайся, раздевайся, мы тебя заждались.
Зинаида Петровна вышла в коридор, вытирая пальцы о передник. Вериным передником, синим, в мелкий белый горошек, который висел на гвоздике у плиты. Короткая седая стрижка, очки на цепочке, бордовый кардиган, застёгнутый на все пуговицы до самого горла. Шестьдесят три года, и ни одного дня без помады.
— Здравствуйте, — сказала Вера. — А у нас гости?
— А у нас Нелличка! Сестра моя, ты же помнишь, из Кинешмы. С Борей и с внучком. Я же говорила.
Не говорила. Вера это знала точно, как знают, сколько ступенек до третьего этажа. Не говорила ни в субботу, когда заходила за банками, ни во вторник, когда звонила спросить, не нужно ли Соне связать шапку.
Она повесила пальто. Расстегнула сапоги, стоя на одной ноге, и почему-то никак не могла попасть пальцем в собачку молнии.
На кухне было тесно так, как не бывало даже на Новый год. За столом, на Вериной табуретке у окна, сидела крупная женщина с крашеными в баклажановый цвет кудрями, а рядом с ней, заняв угол целиком, мужчина под два метра, с широкими ладонями, лежащими на клеёнке, как две лопаты. Мальчик лет девяти ковырял вилкой рыбу и смотрел в телефон, прислонённый к сахарнице.
— Ой, вот она какая, — сказала женщина и поднялась, чтобы обнять. — Зина фотки показывала, но на фотках ты темнее. Неля я. Тётя Неля. Митькина тётка родная.
От неё пахло духами, тяжёлыми, сладкими, и луком. Вера постояла в объятиях, сколько было прилично, и отступила к холодильнику.
— Борис, — сказал мужчина и привстал на сантиметр. — Очень приятно. Извиняйте за беспорядок.
— Гоша, поздоровайся с тётей.
— Здрасьте, — сказал мальчик, не поднимая глаз.
На плите стояла Верина чугунная сковородка, которую она не давала никому, потому что её надо было прокаливать по-особому. Сковородка была в рыбьей чешуе. Рядом, на подоконнике, выстроились три банки вишнёвого варенья, тёмного, почти чёрного, с марлей под крышками.
— Это мы привезли, — Неля кивнула на банки. — Своё, с дачи. У нас вишня в этом году как с ума сошла. Зина сказала, вы вишнёвое любите.
Вера не любила вишнёвое. Вишнёвое любил Дима. Двадцать лет назад, мальчиком, в Кинешме, у этой самой тёти, когда его отправляли туда на всё лето.
— Спасибо, — сказала она. — А Соня где?
— Сонечка у себя, уроки делает, — быстро ответила свекровь. — Я её не трогаю. Я ей уже всё объяснила.
Что именно объяснила, Вера спрашивать не стала. Она взяла с полки стакан, налила воды из-под крана и выпила стоя, глядя в окно, где во дворе дворник сгребал листья в мокрую кучу.
Соня сидела на кровати, поджав ноги, и не делала никаких уроков. Одиннадцать лет, длинная чёлка, которую она всё время сдувала со лба. На письменном столе вместо учебников лежала стопка чужого белья, аккуратно сложенного: чьи-то мужские майки, детская пижама с динозаврами.
— Мам, а это правда, что я теперь на кухне сплю?
Вера закрыла за собой дверь.
— Кто тебе сказал?
— Бабушка. Говорит, Гоше тут будет хорошо, а Нелле с Борисом в зале на диване. А мне раскладушку. Она её уже с балкона достала.
Раскладушка. Старая, зелёная, с провисшей пружинной сеткой, на которой в последний раз спал Димин друг после свадьбы. Вера про неё забыла. Свекровь не забыла ничего.
— Надолго они? — спросила Соня.
— Не знаю.
— Бабушка сказала, на неделю. Семь дней. Она так и сказала: семь дней, Сонечка, это быстро, ты не заметишь.
Вера села рядом и обняла дочь за плечи. Плечи были острые и тёплые, и Соня привалилась к ней всем весом, как в детстве.
— А ты знала? — спросила дочь.
Что она должна была ответить? Что взрослые иногда узнают обо всём последними в собственном доме?
— Сиди пока здесь, хорошо? Я папе позвоню.
Дима не брал трубку. Он работал на стройке прорабом и в шесть вечера обычно ещё стоял где-нибудь на перекрытии, перекрикивая перфоратор. Вера набрала три раза, потом написала: «Ты знал про тётю Нелю?»
Ответ пришёл через двадцать минут, когда она уже резала хлеб.
«Мама говорила, что, может, приедут летом. Я думал, летом».
Сейчас был октябрь.
Она положила телефон экраном вниз и продолжила резать. Ломти получались толстые, неровные. Свекровь стояла за плечом.
— Ты бы потоньше, Верочка. Боря много хлеба не ест, у него желудок.
— Хорошо.
— И масло достань, не это, а сливочное, нормальное. Неля маргарин не признаёт.
— У нас нет другого.
— Как нет? Я же в субботу приносила.
Пачку в субботу Вера сама отдала свекрови обратно, потому что та забыла её на столе. Это Зинаида Петровна тоже наверняка помнила.
За ужином говорили в основном Неля и свекровь. Про Кинешму, про какую-то Галю, которая продала дом и уехала к дочери в Ярославль, про давление, про цены на гречку, про то, что Боря в прошлом году чуть не умер с этим своим желудком, а теперь вон, рыбку ест. Борис ел молча, и Вера заметила, что он каждый раз, отламывая хлеб, смотрит не на хлеб, а на неё, будто извиняется за каждый кусок.
— А Митька во сколько будет? — спросила Неля.
— К восьми обещал, — ответила Зинаида Петровна вместо Веры. — Он у нас много работает. Весь в отца.
— Да уж. Колька тоже вечно на работе пропадал.
Сестры переглянулись, и что-то в этом взгляде было такое, чего Вера не поняла. Быстрое, старое, давно заржавевшее.
Дима пришёл в половине девятого, пахнущий цементом и холодом. В прихожей он споткнулся о Борисовы ботинки, выругался вполголоса, а потом увидел тётку и расплылся.
— Тёть Нель!
— Митенька!
Они обнимались долго, тётка плакала и гладила его по щекам, по стриженой голове, повторяла, что он вырос, что совсем мужик стал, что глаза отцовские. Дима смеялся тем смехом, который Вера слышала редко, детским, открытым. Потом пожал руку Борису и подбросил Гошу к потолку так, что тот взвизгнул и уронил телефон.
Вера стояла в дверях кухни с полотенцем в руках.
В спальне, когда все наконец разошлись по углам, она закрыла дверь и села на край кровати. Дима снимал носки.
— Ну что ты так смотришь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Ты знал.
— Я не знал. Я тебе написал. Мама говорила «может быть», «как-нибудь». Я не думал, что вот так.
— Она открыла своим ключом.
— Ну да. Ключ у неё на всякий случай.
— На какой случай, Дима? Вот на этот?
Он повернулся. Лицо было усталое, серое, с полосой от строительной каски на лбу.
— Вер. Это тётя Неля. Я у неё каждое лето жил до четырнадцати лет. Она меня плавать учила. Что я ей скажу, уезжайте?
— Я не прошу говорить им. Я прошу понять, что меня никто не спросил. Соня спит на кухне. На раскладушке.
— Семь дней.
— Это мама тебе сказала, что семь?
Он не ответил. Лёг, отвернулся к стене и долго ворочался, а потом затих. Вера сидела ещё минут десять. За стеной в Сониной комнате скрипнула кровать, на которой теперь спал чужой мальчик, а с кухни доносилось короткое металлическое позвякивание, каждый раз, когда Соня поворачивалась на раскладушке.
Она встала и пошла туда.
На кухне было темно, только синим светился индикатор на чайнике. Соня лежала на боку, свернувшись, натянув одеяло до носа. Провисшая сетка прогибалась под ней гамаком.
— Не спишь? — спросила Вера.
— Тут холодильник гудит.
— Хочешь ко мне? Папа подвинется.
— Нет. Бабушка сказала, что я уже большая и что надо уступать гостям.
Вера присела на корточки рядом. От пола тянуло холодом, батарея под окном едва грела, отопление в этом году дали поздно.
— Ты не обязана уступать всё, — сказала она.
— А ты? — спросила Соня.
Вопрос повис между ними, и Вера не нашла, что на него ответить. Она поправила дочери одеяло, посидела немного, слушая, как ровнее становится дыхание, а потом заметила, что из-под двери в коридор пробивается свет.
В ванной кто-то был.
Она подошла и остановилась. Изнутри доносилось журчание воды и голос, тихий, сдавленный. Голос тёти Нели.
— Да не кричи ты, — говорила Неля в телефон. — Всё хорошо. Зина сказала, они сами хотели. Да. Сами звали. Говорит, Митя как узнал, так и сказал: пусть едут, у нас места полно.
Вода текла. Потом стихла.
— Ладно, Валюш. Спи. Потом расскажу.
Вера отошла на цыпочках, раньше, чем щёлкнула задвижка. Вернулась в спальню, легла поверх одеяла и смотрела в потолок, на котором фары проезжающих машин рисовали медленные белые полосы.
Сами звали.
Ну конечно.
Утром первого дня свекровь была на кухне раньше всех. Когда Вера вышла в половине седьмого, на плите уже шипели сырники, а раскладушка была сложена и прислонена к стене. Соня сидела на табуретке в пижаме, сонная, с отпечатком подушки на щеке.
— Я её разбудила, — сказала Зинаида Петровна. — Чтобы не мешалась. Неля встаёт рано, ей тут готовить надо будет.
— Ей здесь не надо готовить. Здесь я готовлю.
— Ну ты же на работе. А Неля дома весь день. Ей что, сидеть? Она не привыкла сидеть.
Вера взяла турку, насыпала кофе. Пальцы двигались ровно, механически: две ложки, вода, огонь. Она смотрела, как поднимается пенка, и думала о том, что кофе у неё последний, пачка на донышке, а в магазин она сегодня не успеет.
— Зинаида Петровна, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы почему меня не предупредили?
— О чём?
— О том, что они приедут. Сегодня. На неделю.
Сырник зашипел громче. Свекровь перевернула его лопаткой, другой, третий.
— Верочка. Я тебе говорила. Ты, наверное, забыла. У тебя столько всего в голове, работа эта твоя.
— Вы не говорили.
— Говорила. В сентябре ещё. Ты сказала: посмотрим.
Турка закипела, и пенка полезла через край, на конфорку, с шипением и горелым запахом. Вера сняла её. Половина кофе осталась на плите коричневой лужей.
— Ну вот, — сказала свекровь. — Я же говорю, у тебя всё из рук валится. Отдохнуть тебе надо.
Соня сползла с табуретки и ушла в ванную. Вера вытерла плиту, налила в кружку то, что осталось, и выпила одним глотком. Кофе был горький, с крупинками, обжигал язык.
В прихожей она надевала сапоги, когда из зала вышел Борис. В майке и трениках, огромный, сутулый, он заполнил собой весь коридор.
— Доброе утро, — сказал он. — Вера, вы извиняйте. Мы тут, я понимаю, свалились.
— Ничего.
— Неля говорит, ненадолго. Я бы, может, и не ехал. Мне в поликлинику тут надо, областная консультация, Зина записала нас. Через знакомую. Это в четверг.
Он помолчал, потом добавил тише:
— Вы если что, скажите. Я понятливый.
Вера посмотрела на него. У Бориса были светлые, выцветшие глаза и тяжёлые веки. В одной руке он держал пакет с лекарствами, на котором шариковой ручкой было подписано: утро, обед, вечер.
— Хорошо, — сказала она. — Скажу.
И вышла, а уже на лестнице поняла, что ключ оставила на крючке. Возвращаться не стала.
В бухгалтерии стоматологической клиники, где Вера работала шестой год, было тихо и пахло антисептиком из соседнего кабинета. Она разносила платежи по таблице и ловила себя на том, что третий раз вбивает одну и ту же сумму.
Лиля, её напарница, в обеденный перерыв заварила лапшу и посмотрела поверх стакана.
— Ты чего такая? Будто тебя трамвай переехал и поехал дальше.
— Свекровь родню привезла.
— Ой. Надолго?
— Говорит, на неделю.
— Говорит, — повторила Лиля и хмыкнула. — Это которая с ключом?
— Она.
— Слушай, Вер. Я тебе как человек, который двенадцать лет со своей прожил на одной площадке. Пока ключ у неё, это не твоя квартира. Это её квартира, где ты живёшь.
Вера не ответила. Она смотрела в окно на парковку, где мужчина в синей куртке третий раз пытался выехать задним ходом и каждый раз упирался в бетонный столбик.
Квартира была её. Не Димы, не их общая, а её, Верина: двухкомнатная, на третьем этаже, купленная за два года до свадьбы. Бабушка продала свой домик под Шуей и отдала деньги, остальное Вера выплачивала сама, восемь лет, и до сих пор помнила последний платёж, сумму, день, как стояла у банкомата и не верила. Свекровь об этом знала. И всё равно говорила подругам по телефону: «у Мити в квартире».
Почему она никогда не поправляла?
Потому что поправлять было неловко. Потому что это звучало бы мелко. Потому что Дима потом молчал бы весь вечер, а Зинаида Петровна сказала бы, что она просто так выразилась, что Верочка цепляется к словам.
Все одиннадцать лет брака Вера выбирала не цепляться.
— Ты меня слышишь? — Лиля помахала вилкой.
— Слышу.
— И что будешь делать?
— Не знаю. Терпеть.
— Терпеть, — сказала Лиля, — это не план. Это диагноз.
Домой она шла пешком, хотя было далеко. Через сквер с мокрыми скамейками, мимо аптеки, мимо ларька с шаурмой, у которого всегда стоял один и тот же таксист. Шла и прокручивала в голове, что скажет. Спокойно. Без крика. Зинаида Петровна, нам надо поговорить. Нет, не так. Зинаида Петровна, мне неудобно. Нет.
Ключ она забыла, поэтому позвонила в дверь.
Открыл Гоша. В руках у него была Сонина приставка, старая, с потёртыми кнопками, которую Соне подарил Дима на десятилетие и которую Соня никому не давала.
— Это Сонина, — сказала Вера.
— Бабушка Зина разрешила.
Из кухни снова пахло рыбой. И ещё жжёным сахаром. На подоконнике стояли уже не три банки варенья, а две, третья была открыта, и рядом лежала ложка с засохшей вишнёвой каплей.
Соня сидела в ванной на краю ванны, в куртке, со школьным рюкзаком на коленях. Свет не включила.
— Ты чего тут?
— Тут тихо.
— А в комнате?
— В комнате Гоша. А на кухне тётя Неля и бабушка. А в зале дядя Боря спит. Мне некуда.
Вера опустилась на корточки перед ней. Пол в ванной был тёплый, единственное тёплое место в квартире, потому что под плиткой шла труба от стояка.
— Он приставку взял, — сказала Соня. — Я не давала. Бабушка сказала, что жадничать некрасиво. Что я старшая.
— А ты что?
— А я ничего. Я ушла.
Вера сняла с неё куртку, повесила на крючок для полотенец. Потом взяла рюкзак, поставила на стиральную машину.
— Иди к нам в спальню. Закрой дверь и делай уроки там. Никого не пускай.
— А папа?
— Папу пусти.
Соня ушла. Вера осталась сидеть на полу. Она смотрела на плитку, на шов между двумя квадратами, где отошла затирка, и думала, что этот шов она собиралась замазать ещё весной. Пять плиток от ванны до двери. Шесть, если считать ту, что под стиральной машиной.
Потом встала и пошла на кухню.
— Верочка, садись, мы тебе оставили, — Неля подвинула тарелку. — Я сырники переделала, у Зины пресные получились. Попробуй.
— Спасибо. Зинаида Петровна, можно вас на минуту?
Свекровь подняла глаза. Медленно сняла очки, и они повисли на цепочке у груди.
— Здесь говори. У нас секретов нет. Неля своя.
— Хорошо, — сказала Вера. Она осталась стоять. — Соня не хочет давать приставку. Это её вещь. Я прошу, чтобы её вещи не брали без её разрешения.
На кухне стало тихо. Неля перестала жевать. Гоша, видимо, услышал из коридора, потому что пиликанье приставки оборвалось.
— Это ребёнок, — сказала свекровь. — Ему девять лет. Он приехал в чужой город. Ему скучно.
— Соне одиннадцать. Она в своём городе. И ей негде делать уроки.
— Ой, да господи, — Неля замахала руками. — Да пусть забирает. Гоша! Отдай Соне игрушку.
— Не надо, Неля, — Зинаида Петровна положила ладонь сестре на запястье. — Пусть играет. Вера просто устала. У неё работа нервная, с цифрами.
— Я не устала.
— Устала-устала. Я же вижу. Иди ляг, мы тут сами.
Вера посмотрела на свекровь. Та смотрела в ответ, ровно, спокойно, с лёгкой улыбкой, и Вера вдруг поняла, что это лицо она знает. Видела его одиннадцать лет. На свадьбе, когда свекровь пересадила её родителей за дальний стол. На крестинах Сони, когда выбрала крёстную без спроса. В роддоме, когда пришла первой и первой взяла ребёнка на руки, и Вера смотрела снизу, с больничной кровати, как чужие руки качают её дочь.
Та же улыбка. Ни одна мышца не дрогнула.
— Хорошо, — сказала Вера. — Я лягу.
И ушла. Но не в спальню.
На балконе было холодно, пахло мокрым бетоном и чьим-то табаком снизу. Вера стояла, держась за перила, и смотрела на двор. На детской площадке горел один фонарь из трёх. Под ним на качелях сидела девочка-подросток в наушниках и раскачивалась, едва отталкиваясь ногой.
Дверь за спиной скрипнула. Вера подумала, что это Дима, но это был Борис. Он вышел, прикрыл за собой дверь и встал в углу, у старого шкафа с банками, стараясь занимать как можно меньше места, что у него совсем не получалось.
— Покурить хотел, — сказал он. — Да бросил я. Три года назад. Привычка выходить осталась.
— Понимаю.
Они помолчали. Внизу проехала машина, и свет фар скользнул по стене дома напротив.
— Вера, — сказал Борис. — Вы мне скажите честно. Вы нас звали?
Она повернулась к нему.
— А вам как сказали?
— Зина Неле сказала, что Митя звонил. Что сам звал, мол, тётя, приезжай, давно не виделись, у нас места полно. Неля и загорелась. Она Митьку любит, как своего. У нас своих-то… Дочка одна, в Питере, раз в год приезжает. Гошку нам на осенние подкинула.
Он говорил медленно, будто каждое слово поднимал с пола.
— Я Неле ещё в поезде говорил: странно это. Митька с прошлого лета даже не позвонил ни разу, а тут вдруг зовёт. А она: ты ничего не понимаешь, это Зина всё устроила, Зина молодец.
Вера смотрела на его руки. Большие, тяжёлые, лежащие на перилах.
— Нас не спрашивали, — сказала она. — Я узнала вчера, когда пришла с работы и увидела ваши ботинки.
Борис кивнул. Без удивления. Будто знал заранее и просто ждал подтверждения.
— Так, — сказал он. — Ясно.
— Борис, я вас не выгоняю. Вы поймите. Я просто…
— Понимаю. Не надо.
Он постоял ещё. Потом открыл дверь и, уже переступив порог, обернулся.
— Она нам и про вас кое-что рассказала, — сказал он. — Зина. Что вы с Митькой плохо живёте. Что вы его не любите и квартиру на себя записали, чтобы его выгнать, если что. Что внучку от неё прячете. Неля и поехала, получается, чтобы сестру защитить. Посмотреть своими глазами.
Дверь закрылась.
Вера осталась одна. Девочка внизу слезла с качелей и ушла. Фонарь мигнул и погас, а потом снова загорелся, тусклее.
Дима вернулся поздно, в одиннадцатом часу. Все уже легли. Вера ждала его на кухне, сидя на табуретке рядом со сложенной раскладушкой. Соня спала в спальне, поперёк их кровати, раскинув руки.
— Я Соню к нам положила, — сказала Вера.
— Правильно. — Он сел напротив, налил себе чаю из остывшего чайника. — Вер, я понимаю. Я с мамой поговорю.
— Борис спросил меня, звали ли мы их.
Дима замер с кружкой у рта.
— В смысле?
— В прямом. Твоя мама сказала Неле, что ты сам звонил и звал. Что у нас места полно.
— Я не звонил.
— Я знаю.
— Я с тётей Нелей последний раз разговаривал на её день рождения, в мае. Две минуты. Она спросила, как дела, я сказал: нормально.
Он поставил кружку. Белая, с отбитой ручкой, его любимая, из которой он пил уже лет пять и которую не давал выбросить.
— И ещё, — сказала Вера. — Она сказала им, что мы плохо живём. Что я записала квартиру на себя, чтобы тебя выгнать. Что прячу от неё Соню.
Дима смотрел на неё. Лицо у него стало растерянное, мальчишеское, и Вера вдруг увидела, как он похож на мать. Тот же лоб, те же светлые брови.
— Зачем ей это?
— Не знаю. Спроси.
— Ты думаешь, она специально?
— Дима. Она открыла мою дверь своим ключом. Положила моего ребёнка на раскладушку. Рассказала твоей тётке, что я тебя не люблю. Как ты думаешь, это случайно?
Он встал. Подошёл к окну, постоял, глядя в темноту. Потом развернулся.
— Я с ней завтра поговорю.
— Завтра она скажет, что я всё неправильно поняла. Что я устала. Что у меня работа нервная, с цифрами.
— Тогда что ты хочешь?
Вера посмотрела на подоконник. Две банки вишнёвого варенья, тёмные в свете фонаря с улицы. Третья, открытая, стояла теперь в холодильнике, и Вера видела её сегодня, когда доставала молоко: Неля подложила под неё блюдце, чтобы не капало на полку.
— Я хочу, чтобы ты послушал, — сказала она. — Не меня. Тётю Нелю. Послушай, что ей сказали, от неё самой. И реши сам.
Ночью Вера не спала. Лежала с краю, придерживая сползающую с Сони руку, и слушала квартиру. Как храпит в зале Борис, низко, с присвистом. Как тикают часы в прихожей, которые отставали на семь минут, и Вера каждый раз собиралась их подвести. Как в четвёртом часу кто-то прошёл на кухню, тихо открыл холодильник, постоял и закрыл.
Она встала и вышла.
На кухне у окна сидела Неля. В байковом халате, с распущенными баклажановыми кудрями, без макияжа, лицо у неё было старое и мягкое. Перед ней стоял стакан воды, она его не пила.
— Не спится, — сказала Неля, не оборачиваясь. — Ты тоже?
— Тоже.
— Садись, раз так.
Вера села. Раскладушка стояла у стены, свёрнутая, как сломанное крыло.
— Боря мне сказал, — Неля говорила тихо, глядя в стакан. — Про балкон. Про то, что вы нас не звали.
Вера молчала.
— Я ведь сразу почуяла, Вер. Как вошли вчера, ещё днём. Зина ключом открывает, а у вас тут всё своё, всё на местах, тапки, кружки, детские рисунки на холодильнике. Не похоже на дом, где гостей ждут. И Сонька твоя на нас смотрела, как на… Не знаю. Как на снег в июне.
Она покрутила стакан по столу. На клеёнке остался мокрый круг.
— Мы с Зиной сорок лет так живём, — сказала Неля. — Она младшая. Всегда младшая. Её отец любил больше, мама жалела больше. А замуж я раньше вышла, и мужик мне попался хороший, Боря. А её Колька пил. Ты знала, что он пил?
— Дима говорил. Немного.
— Немного. — Неля усмехнулась. — Он её бил, Вер. Не каждый день, но бил. Она ко мне в Кинешму с Митькой приезжала на всё лето, лишь бы дома не быть. Митька не помнит, маленький был. А я помню. Как она у меня на крыльце сидела и говорила: вот увидишь, Нелька, у меня всё будет. Сын вырастет, у него семья будет, и я там буду главная. Меня там любить будут.
Вода в стакане дрогнула. Неля поставила его, положила обе ладони на стол.
— Она мне звонит, сколько лет уже. Рассказывает. Какая у неё семья. Как Митя без неё шагу не ступит. Как внучка на неё молится. Как невестка, ну ты, тяжёлая, но она с тобой справляется. А в этом году звонит и говорит: приезжай, Неля. Сама увидишь. Митя зовёт. И я, дура старая, поехала. С Борей больным. С внуком. Думаю, посмотрю, как у Зины всё хорошо. Хоть порадуюсь за неё.
Она подняла глаза на Веру. Глаза были мокрые, но слёзы не текли, стояли.
— А тут вот что. Девочку твою на раскладушку. Ключом в чужую дверь. Это ведь не Зинина квартира, правда?
— Моя, — сказала Вера. — Я её до свадьбы купила.
— Вот. — Неля кивнула. — И она это знала. И мне сказала, что ты её у Мити отжала.
На плите стоял чайник. Вера встала, налила воды, поставила на огонь. Синий цветок газа ровно гудел. Ей нужно было что-то делать руками.
— Неля, вы не виноваты, — сказала она.
— А кто виноват? Я взрослая баба. Шестьдесят шесть лет. Я не спросила. Я поверила, потому что хотела поверить. Мне ведь тоже, знаешь, хотелось, чтобы у неё всё было. Чтобы не зря.
Чайник зашумел. Вера достала две кружки, бросила в каждую по пакетику. Свою и белую, с отбитой ручкой. Подумала и поменяла белую на другую, синюю, гостевую.
— Мы утром уедем, — сказала Неля.
— Не надо. Борису же в четверг в поликлинику.
— Боря сказал: я лучше у себя в районной посижу в очереди, чем тут ещё день. Он такой. Если ему неловко, он из-под земли уйдёт. Билеты я уже смотрела. Есть на двенадцать сорок.
Вера поставила перед ней кружку.
— А Зинаида Петровна?
— А Зине я сама скажу.
Утро второго дня началось с того, что Вера проснулась от звука молнии.
Длинного, тянущегося, металлического. Потом ещё одного. Она вышла в коридор в халате и увидела Бориса, который стоял на коленях посреди прихожей и застёгивал клетчатую сумку. Вторая, уже застёгнутая, стояла у двери. Гоша сидел на банкетке, полуодетый, и молча натягивал кроссовки, мигающие красным при каждом движении.
Неля в прихожей складывала плед. Тот самый, клетчатый, который привезли с собой. Складывала аккуратно, углом к углу, разглаживала ладонью.
— Доброе утро, — сказал Борис. — Мы тут потихоньку.
Из спальни вышел Дима. Увидел сумки, тётку, плед.
— Тёть Нель, вы чего?
— Митенька, сядь, — сказала Неля. — Сядь, раз встал. Поговорить надо.
Они ушли на кухню. Вера не пошла. Она осталась в прихожей с Борисом и Гошей и помогала мальчику найти второй носок, который закатился под обувную полку. Через стену слышался Нелин голос, ровный, без слёз, и редкие вопросы Димы, всё короче и тише.
Гоша нашёл носок сам. Надел. Потом полез в рюкзак, вытащил оттуда приставку и протянул Вере.
— Это Сонина, — сказал он. — Передайте.
— Сам отдай. Она проснётся сейчас.
— Не, — он покачал головой. — Она на меня злится.
— Не злится.
— Злится. Я бы тоже злился.
Вера взяла приставку. Кнопки были тёплые от его рук.
В половине восьмого в дверь позвонили.
Зинаида Петровна была в своём бордовом кардигане, при помаде, с пакетом из пекарни. Она открыла бы сама, ключ уже был в руке, но Вера вчера вечером, после разговора с Димой, повернула изнутри нижний замок, тот, от которого запасного ключа не было ни у кого.
Дверь открыла Вера.
— А что это у вас заперто? — свекровь шагнула в прихожую и остановилась.
Сумки. Плед. Борис в куртке. Гоша в кроссовках.
— Неля? Это что?
Неля вышла из кухни. За ней Дима. Он встал в дверном проёме и прислонился плечом к косяку, скрестив руки, и Вера отметила про себя, что так он не стоял никогда, ни разу, при матери.
— Мы едем, Зин, — сказала Неля. — На двенадцать сорок.
— Куда едете? Вы на неделю приехали. Я Борю записала на четверг. Я договорилась, Неля, я через Таисию Михайловну, ты знаешь, сколько я…
— Зина.
— Это она? — Зинаида Петровна повернулась к Вере. — Это ты им что-то наговорила? Я так и знала. Я Неле говорила…
— Зина, — повторила Неля. — Ты мне что сказала? Что Митя звонил?
Свекровь замолчала. Пакет из пекарни шуршал у неё в руке.
— Митя мне не звонил, — сказала Неля. — Митя мне сейчас сказал. Ни звонил, ни звал, ничего не знал. И квартира не его. И девочка эта на раскладушке ночь спала, у холодильника. Зин. Ты зачем?
Зинаида Петровна посмотрела на сына.
— Митя, — сказала она. — Ты что, им веришь? Мать тебе врёт, по-твоему?
Дима молчал долго. Вера слышала, как в часах в прихожей щёлкает секундная стрелка. Отстающая на семь минут.
— Мам, — сказал он наконец. — Ты мне в сентябре сказала, что тётя Неля, может быть, летом. Я Вере не сказал, потому что думал: летом. И вообще, может быть. А ты им сказала, что я сам звал. Я не звал. Это правда?
— Я хотела как лучше.
— Кому?
Свекровь открыла рот и закрыла. Губы под помадой стали тонкими, белыми по краю. Пакет она поставила на тумбочку, а пальцы так и остались согнутыми, будто держали его.
— Вам всем, — сказала она. — Чтобы семья. Чтобы как у людей. Чтобы Неля видела.
— Видела что? — спросила Неля.
И Зинаида Петровна вдруг села. Прямо на банкетку, рядом с Гошей, который испуганно отодвинулся. Села и закрыла лицо ладонями, и плечи у неё поднялись к ушам, и из-под ладоней донёсся звук, которого Вера за одиннадцать лет ни разу не слышала.
Она плакала. Не красиво, не напоказ. Глухо, с икотой, как плачут дети, когда долго держались.
Никто не двигался. Борис стоял с сумкой в руке. Гоша смотрел на свою кроссовку, которая мигала и мигала красным. Дима отлепился от косяка и снова прилип к нему. Неля поджала губы.
Первой подошла Вера.
Она не знала, почему. Ещё вчера на балконе, ещё ночью на кухне она думала, что не подойдёт к этой женщине никогда. Что после этих слов, про квартиру, про Соню, про «отжала», между ними будет только вежливость. Ровная, холодная, как кафель.
Но сейчас на банкетке сидела не та Зинаида Петровна, которая улыбалась ей в роддоме. Сидела маленькая пожилая женщина в застёгнутом до горла кардигане, у которой из-под ладоней текла тушь, и Вера вдруг вспомнила Нелины слова: «Вот увидишь, у меня всё будет. Меня там любить будут».
Она присела рядом на корточки. Не обняла. Положила руку на колено.
Свекровь не пошевелилась.
— Зинаида Петровна, — сказала Вера. — Чаю?
Та отняла руки от лица. Посмотрела на Веру так, будто видела впервые. Глаза красные, злые, растерянные сразу.
— Ты меня выгонишь теперь, — сказала она. — Да? Скажешь Мите, и он перестанет ко мне ходить.
— Нет.
— Скажешь. Я бы на твоём месте сказала.
Вера встала.
— Пойдёмте на кухню. Неля, Борис, у вас ещё четыре часа до поезда. Сядем хоть по-человечески.
На кухне было тесно, как в первый вечер. Только теперь все молчали. Вера ставила чашки, Неля резала Зинин хлеб из пекарни, нарезала тонко, почти прозрачно, Борис держал на коленях Гошу, хотя тот был уже большой для коленей. Дима стоял у окна.
Соня проснулась и пришла в пижаме, сонная, с отпечатком подушки на другой щеке. Остановилась в дверях. Увидела бабушку с размазанной тушью, увидела сумки в прихожей, увидела Гошу.
— А вы уезжаете? — спросила она.
— Уезжаем, — сказал Гоша. И вдруг слез с дедовых колен, полез в карман куртки, висевшей на спинке стула, и вынул что-то маленькое. — На. Это тебе.
Это был брелок. Пластиковый динозавр, зелёный, с облезлым хвостом.
— Зачем? — спросила Соня.
— Просто. За приставку.
Соня взяла динозавра, повертела. Потом протянула руку назад, к Вере, не глядя.
— Мам, дай приставку.
Вера отдала. Соня протянула её Гоше.
— Играй до поезда. Потом отдашь.
И села рядом с ним, на ту самую табуретку у окна.
Вера отвернулась к плите, чтобы никто не видел её лица. Чайник закипал. Вода подступала к краю носика и шипела на конфорку.
Поговорили. Не обо всём. О многом Вера потом так и не узнала, потому что Неля и Зина ушли в зал, закрыли дверь и сидели там час. Борис с Димой вышли на балкон, и Вера видела через стекло, как Борис что-то говорит, медленно, рубя ладонью воздух, а Дима кивает и смотрит вниз, во двор.
Она мыла посуду. Сковородку, свою чугунную, в рыбьей чешуе. Тёрла долго, жёсткой стороной губки, потом поставила на огонь прокаливаться и смотрела, как испаряются последние капли.
Что она чувствовала? Она и сама не знала. Не злость, нет. Злость была позавчера, вчера, ночью на балконе. А сейчас было что-то другое. Будто долго несла тяжёлую сумку, а её взяли из рук, и теперь пальцы не разгибаются.
Дверь зала открылась. Вышла Неля, за ней Зинаида Петровна, умытая, без помады. Лицо голое, старое, бледное.
— Вера, — сказала свекровь. — Можно тебя?
Они вышли в прихожую. Встали у зеркала, где висел крючок для ключей. Вера сегодня свой ключ повесила туда, как всегда вешала, до позавчерашнего дня.
Зинаида Петровна достала из кармана кардигана свой ключ. На красной ленточке, которую ей когда-то повязала Соня, чтобы бабушка не путала с ключами от своей квартиры.
Свекровь подержала его на ладони. Потом повесила на крючок. Рядом с Вериным.
— Я не за тем, чтобы ты, — она запнулась. — Не потому что ты велела. Ты не велела. Я сама.
— Зинаида Петровна, я…
— Не надо. Я знаю, что ты скажешь. Что я могу приходить. Что дверь открыта. Ты всегда так говоришь, вежливо. А я всегда приходила как к себе. Неля мне сейчас… — она махнула рукой. — Неважно. Пусть висит. Если надо будет, позвоню. Ты откроешь.
Вера смотрела на ключ. Красная ленточка выцвела по краям и немного распушилась.
— Открою, — сказала она.
В двенадцать часов Дима вызвал такси. Сумки стояли в прихожей уже все, застёгнутые, и плед лежал сверху, сложенный углом к углу. Борис надел свои коричневые ботинки, сорок четвёртого размера, и долго завязывал шнурки, наклонившись, сопя.
Неля обняла Веру у двери. Крепко, как в первый вечер, но иначе. Не прилично, а по-настоящему.
— Варенье оставляю, — сказала она в ухо. — Митька его любит. А ты не любишь, я вижу. Ничего. Отдай Зине, она съест.
— Приезжайте летом, — сказала Вера.
Неля отстранилась и посмотрела на неё.
— Позовёшь?
— Позову.
— Сама?
— Сама.
Неля кивнула и вышла на площадку. Гоша помахал Соне. Соня стояла в коридоре, держа в кулаке зелёного динозавра, и махнула в ответ.
Борис задержался в дверях последним.
— Вы извиняйте, — сказал он Вере.
— Это вы извините.
— Да нет. — Он подумал. — Я ж говорил, я понятливый. Только не сразу.
Дима спустился с ними, грузить сумки. Зинаида Петровна осталась. Она стояла в дверях кухни, сложив руки под грудью, и смотрела, как закрывается дверь.
Вечером того же дня Вера разбирала раскладушку. Сетка провисла ещё больше, одна пружина лопнула и торчала, как обломок спицы. Она сложила её, понесла на балкон и поставила обратно за шкаф с банками, в самый угол.
Соня спала у себя. На своей кровати, в своей комнате, с приставкой под подушкой. На письменном столе вместо чужого белья лежали учебники и динозавр.
Дима пришёл на балкон, встал рядом. Под мышкой у него была банка вишнёвого варенья.
— Мама уехала к себе, — сказал он. — Я её отвёз. Она всю дорогу молчала. Потом у подъезда говорит: передай Вере спасибо за чай.
— За чай.
— Ну. Она так умеет.
Они помолчали. Внизу на площадке горели два фонаря из трёх, кто-то днём поменял лампочку.
— Вер, — сказал он. — Я не знал. Про отца. Про то, что он её. Тётя Неля сказала, я думал, я хоть что-то помню, а я ничего не помню. Только Кинешму. Речку. Как тётя Неля меня плавать учила.
Вера взяла его за руку.
— Это не оправдание, — сказал он. — Того, что мама сделала. Я понимаю.
— Я знаю.
— Но я теперь не знаю, как с ней.
Вера смотрела на двор. Девочки на качелях сегодня не было. Качели стояли пустые и чуть раскачивались от ветра.
Как с ней? Как вообще с людьми, которые сорок лет живут одной картинкой, потому что без неё страшно? Которые врут не из злости, а оттого, что правда им не по силам? Вера не знала ответа. Она знала только, что завтра свекровь позвонит, скорее всего, в обед, и спросит, не нужна ли Соне шапка. И что ответить ей надо будет не вежливо, а честно.
А это ещё никто из них не умел.
В субботу в дверь позвонили. Ровно в десять.
Вера вытерла руки о полотенце и пошла открывать. В прихожей, на крючке у зеркала, висели два ключа: её собственный и чужой, на выцветшей красной ленточке. Она мельком посмотрела на них, повернула нижний замок и открыла.
Зинаида Петровна стояла на площадке в бордовом кардигане. В руке у неё был пакет, из которого торчали спицы и клубок серой шерсти.
— Я позвонила, — сказала она. — Не ключом.
— Я слышу.
— Можно войти?
Вера отступила. Свекровь переступила порог, огляделась так, будто пришла впервые, и, снимая туфли, бросила короткий взгляд на крючок.
Ключ висел на месте.
— Соне шапку начала, — сказала Зинаида Петровна. — Хотела спросить, какой цвет. Сама она пусть выберет.
— Соня! — позвала Вера. — Бабушка пришла.
Из комнаты выглянула Соня, с динозавром на рюкзачной молнии. Посмотрела на бабушку, на пакет, на спицы.
— Серую не хочу, — сказала она. — Хочу зелёную.
Зинаида Петровна открыла рот, наверное, чтобы сказать, что серая практичнее, что зелёная к пальто не подойдёт, что она лучше знает. Вера видела, как поднимается у неё подбородок, как привычно сжимаются губы.
А потом свекровь выдохнула.
— Зелёную так зелёную, — сказала она. — Пойдём на рынок за шерстью. Вместе. Ты покажешь.
Соня посмотрела на мать.
Вера кивнула. Она стояла в прихожей и слушала, как дочь и свекровь обуваются, спорят про оттенки, как щёлкает молния на Сониной куртке, как хлопает дверь.
На кухне на подоконнике стояли две банки вишнёвого варенья. Вера взяла одну, открыла, понюхала. Пахло летом, которого она никогда не видела, речкой в Кинешме, чужим детством её мужа.
Она достала ложку и попробовала.
Сладкое. Терпкое. С косточкой, которую Неля, видимо, пропустила.
Вера вынула косточку изо рта, положила на блюдце и поставила банку обратно на подоконник. Поближе к краю, где утром бывает солнце.
