Вера три года ждала этот вечер: свои стены, запечённая курица, тишина вдвоём с мужем. В шесть часов в дверь позвонили. На площадке стояли четырнадцать человек с тортами, и впереди всех свекровь.
Курица стояла в духовке уже сорок минут, и Вера в третий раз открыла дверцу, чтобы проткнуть ножом бедро. Сок шёл прозрачный. Можно было доставать, но Глеб ещё не вернулся из магазина с хлебом, и она убавила огонь, потому что остывшую курицу муж не ел с тех пор, как она его знала.
Квартира пахла краской, розмарином и картоном. Коробки стояли вдоль стены в большой комнате, подписанные чёрным маркером её почерком: «кухня», «книги», «зима», «бабушкины чашки, хрупкое». Последнюю она не распаковывала нарочно. Хотела открыть сегодня, вечером, когда сядут вдвоём на подоконник, широкий, как лавка, ради которого она, если честно, и согласилась на эту двушку на девятом этаже.
Три года они снимали. Три года хозяйка приходила без звонка проверять счётчики, и Вера каждое воскресенье прятала в шкаф сушилку с бельём, будто это что-то неприличное. Теперь сушилка стояла посреди комнаты, растопыренная, с его футболками и её кухонными полотенцами. Пусть стоит.
Она вытерла руки о подол зелёного платья и пошла в прихожую. На крючке у двери висела связка: два ключа от верхнего замка, один от нижнего, магнитная таблетка от подъезда. Всего комплектов было три. Два у них. Третий Глеб в прошлый вторник отвёз матери.
— На всякий случай, — сказал он тогда. — Вдруг трубу прорвёт, а мы на работе.
Вера промолчала. Труба в новом доме прорваться могла, это правда. Но она запомнила, как Глеб прятал глаза, пока говорил, и как долго потом искал в телефоне что-то, чего там не было.
В замке повернулся ключ. Глеб вошёл боком, с пакетом, из которого торчал батон, и с букетом белых хризантем, мокрых от дождя.
— Это что? — спросила Вера.
— Это тебе. С новосельем, хозяйка.
Он поцеловал её в висок, от него пахло улицей и сырой курткой. Глеб был выше её на полторы головы, при росте сто девяносто один ему приходилось наклоняться в каждом дверном проёме этой квартиры, и за неделю он уже дважды приложился лбом о косяк кладовки. Сейчас он снял куртку, повесил её поверх связки ключей и пошёл мыть руки, насвистывая.
Вера поставила хризантемы в трёхлитровую банку, потому что ваза лежала где-то в коробке «кухня», а искать не хотелось. Банка встала на подоконник. Белые головы качнулись и затихли.
— Курицу достаю? — крикнула она.
— Доставай! Я сейчас.
Из ванной донёсся звук воды и потом его голос, приглушённый, будто он говорил с кем-то по телефону. Вера прислушалась. Слов было не разобрать, только интонация: короткая, торопливая, так Глеб разговаривал с начальником и с матерью.
Она вынула противень. Кожица хрустнула под лопаткой, и запах чеснока ударил в лицо так, что закружилась голова. Весь день она ничего не ела, кроме половины яблока.
Глеб вышел, вытирая руки о джинсы.
— Кто звонил?
— Никто. Мама. Спрашивала, как мы.
— И как мы?
— Сказал, хорошо.
Он сел за стол, взял вилку и сразу положил её обратно. Потом опять взял. Вера смотрела на эту вилку, и пальцы у неё сами нашли край столешницы, гладкий, ещё пахнущий заводской плёнкой.
— Глеб. Что она хотела?
— Вер, ну правда ничего. Просто спросила, во сколько мы ужинаем.
— Зачем ей знать, во сколько мы ужинаем?
Он пожевал губу.
— Не знаю. Мама же.
Часы на микроволновке показывали 17:52. Вера разрезала курицу, разложила по тарелкам, достала из пакета батон и нарезала его толсто, по-деревенски, как любил Глеб. Бутылку вина они купили ещё в среду, специально, дорогую, с золотой этикеткой, и она стояла в холодильнике рядом с кастрюлей вчерашнего борща.
Что-то было не так. Нутром почуяла. Не в словах Глеба даже, а в том, как он сидел: на краешке табурета, спиной к окну, лицом к двери.
Звонок прозвенел в 18:04.
Они только сели. Вера успела налить вино в два бокала, которые им подарила её подруга Лиза на прошлой неделе. Глеб дёрнулся так, что задел локтем тарелку, и та проехала по столу со скрипом.
— Соседи, наверное, — сказала Вера. — Может, затопили кого-то.
Она пошла к двери, на ходу поправляя волосы. Глеб остался на кухне, и только потом, прокручивая этот вечер снова и снова, Вера поняла: он не встал. Он всегда вставал, когда звонили в дверь. Всегда шёл первым, потому что большой, потому что мужчина, потому что так его учил отец.
Глазок в новой двери был мутноватый, с широким обзором, и сначала Вера не поняла, что видит. Площадка была заполнена людьми. Цветы. Пакеты. Коробка с тортом, перевязанная лентой. Лысина дяди Фёдора, блестящая под лампой. И в самом центре, в малиновой блузке с жабо, с химической завивкой, короткой и тугой, как каракулевая шапка, стояла Тамара Ильинична.
Вера отступила от глазка. Потом посмотрела ещё раз.
Свекровь держала торт двумя руками и что-то говорила через плечо. Позади неё Нелли, младшая сестра Глеба, поправляла на пятилетнем Тимофее шапку. Двоюродная тётка Зинаида. Её муж. Какие-то двое молодых, которых Вера видела один раз на свадьбе. Дядя Фёдор с баяном в чёрном чехле.
Баян.
Она считала машинально, как считала пациентов в очереди на процедурном кабинете: десять, одиннадцать, двенадцать. Кто-то стоял на лестнице, ниже, и в глазок не влезал.
Позвонили ещё раз, длинно. Потом голос Тамары Ильиничны, поставленный сорока годами работы завучем:
— Верочка! Глебушка! Открывайте, хозяева! Мы новоселье пришли отмечать!
Вера обернулась. Глеб стоял в проёме кухни, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который ждал удара и дождался.
— Ты знал.
Это был не вопрос. Он открыл рот, закрыл.
— Вер, я не знал, что вот так. Она сказала, заедет. Может, с Нелькой. Я думал…
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько человек она позвала, Глеб.
Он потёр лоб, тот самый, ушибленный о кладовку.
— Она в чате написала. Семейном. Я не читал толком.
— Покажи.
Он не двинулся. И тогда Вера сама пошла на кухню, взяла его телефон с подоконника, возле банки с хризантемами, и ткнула в экран. Пароль она знала, дата их знакомства, он никогда его не менял.
Чат назывался «Родня Кузнецовых». Сорок три участника. Последнее сообщение от Тамары Ильиничны было отправлено в четверг, в 21:15:
«Дорогие мои! В субботу у Глеба и Веры новоселье! Сбор в 18:00, адрес ниже. Молодые скромничают, стесняются звать, а мы сами придём, сделаем им праздник! Кто что несёт, пишите, чтобы не было двух одинаковых салатов. Подарок собираем общий, я уже договорилась».
Ниже шёл адрес. Их адрес. Номер квартиры, этаж, код домофона.
И ниже сорок одно сообщение. Сердечки. «Обязательно будем!» «Я холодец принесу». «Фёдор баян возьмёт». «А Верочка что будет готовить, чтоб не повторяться?» И ответ свекрови: «Ничего не будет, это сюрприз, пусть не знает, мы всё сами».
Под всем этим, в пятницу утром, стоял значок: Глеб Кузнецов прочитал.
Вера положила телефон на стол экраном вниз. Точно на то место, откуда взяла.
В дверь снова позвонили, а потом постучали, и голос Нелли, звонкий, с капризной ноткой, какой бывает у младших детей в семье, позвал:
— Глеб! Ну вы там уснули, что ли? У меня Тимка писать хочет!
Глеб шагнул к прихожей.
— Стой, — сказала Вера.
— Вер, ну там же ребёнок…
— Стой.
Она сама не знала, что сделает. Руки двигались раньше мысли. Она вышла в коридор, провела ладонью по новой двери, по холодной металлической обивке, и повернула верхний замок. Щёлкнуло. Потом нижний. Открыла.
На площадке стало тихо, как в классе, когда входит директор.
— Ой, — сказала Тамара Ильинична и заулыбалась так широко, что стали видны два золотых зуба справа. — А вот и хозяюшка! Ну, принимай гостей! Ты что такая бледная, не рада?
Запах одеколона, пирогов и мокрых зонтов хлынул в прихожую. Дядя Фёдор уже снимал ботинок, прислонившись к стене.
Вера стояла в проёме и не отходила.
— Тамара Ильинична, — сказала она. — Мы вас не звали.
— Как не звали? — Свекровь рассмеялась и оглянулась на родню, будто приглашая всех оценить шутку. — Родную мать звать надо? Мы же свои! Глебушка, скажи ей!
Глеб стоял за Вериным плечом. Она слышала, как он дышит.
— Мам, — сказал он. — Мам, мы правда… Мы вдвоём хотели.
— Вдвоём! — Тамара Ильинична всплеснула бы руками, если бы не торт. — Вдвоём они хотели! Новоселье вдвоём не справляют, сынок, это не по-людски. Люди обидятся. Вон, Зина из Коломны ехала, два часа на электричке!
Тётка Зинаида покивала из-за её плеча, и серёжки с красными камешками качнулись.
— У меня нет стульев на четырнадцать человек, — сказала Вера. — У меня нет тарелок. У меня коробки.
— Пятнадцать нас, — поправил кто-то снизу, с лестницы.
— Так мы всё принесли! — Свекровь шагнула вперёд. — И стулья складные у Фёдора в машине. Ну-ка, пусти, чего встала-то?
И она шагнула. Прямо на Веру, тортом вперёд, как ледокол, уверенная, что Вера отступит, потому что Вера всегда отступала: на свадьбе, когда свекровь сама выбрала ей платье; на даче, когда перекопала Верины клумбы под картошку; в прошлом ноябре, когда без спросу переставила мебель в съёмной квартире, пока они были в отпуске.
Вера не отступила.
Коробка с тортом упёрлась ей в грудь. Сквозь картон она почувствовала холод, торт только что достали из холодильника.
— Нет, — сказала Вера.
И закрыла дверь.
Не хлопнула, нет. Просто закрыла, толкнув коробку обратно, мягко, и повернула верхний замок. Щёлкнуло.
В прихожей стало тихо. Потом на площадке взорвалось.
Сначала был голос свекрови, высокий, срывающийся на визг, какого Вера от неё никогда не слышала:
— Ты что себе позволяешь?! Глеб! Глеб, открой немедленно! Это что такое?!
Потом загудели все разом. Кто-то засмеялся нервно. Тимофей заплакал, и Нелли стала его успокаивать громким шёпотом, в котором отчётливо было слышно слово «тётя». Дядя Фёдор басом спросил, где его ботинок, потому что снять он успел, а надеть обратно не дали: ботинок остался на коврике по ту сторону двери, а сам Фёдор, похоже, стоял в одном носке.
Вера прислонилась спиной к двери. Металл был холодный, через тонкое платье холод ушёл прямо в позвоночник.
Глеб смотрел на неё. Он был бледный, и на скулах у него проступили красные пятна, как у мальчишки, которого застали за чем-то стыдным.
— Ты что сделала, — сказал он тихо. — Вера. Ты что сделала.
— Закрыла дверь в свою квартиру.
— Там мама.
— Я знаю, кто там.
— Там дядя Федя, ему семьдесят три года!
— А он знал, что его не звали?
— Вер…
Он протянул руку к замку. Вера не шевельнулась, только смотрела на эту руку, большую, с обкусанным ногтем на указательном пальце, и рука остановилась в воздухе.
В дверь заколотили.
— Глеб! Я считаю до трёх! Ты слышишь меня?! Раз!
Голос завуча. Голос, от которого, по рассказам Глеба, в школе номер сорок два затихали коридоры. От которого десятилетний Глеб бежал выключать телевизор и садиться за уроки.
— Два!
Глеб опустил руку.
— Вер, она же не уйдёт. Ты её не знаешь.
— Знаю. Семь лет знаю.
— Три! Ну всё, Глеб! Я сейчас своим ключом открою! Слышишь?! У меня ключ!
Вера почувствовала, как у неё в животе что-то стянулось в узел. Ключ. Третий комплект. Отвезённый в прошлый вторник на всякий случай.
Она посмотрела на Глеба. Он отвёл глаза. И этого было достаточно… нет, этого было много, слишком много, она потом ещё долго вспоминала, как он отвёл глаза.
Вера протянула руку и накинула цепочку.
Цепочку ставили последней, в четверг вечером. Мастер ещё спросил, нужна ли она, в таком доме, с консьержем и видеодомофоном. Вера сказала, нужна. Сама не знала зачем. Просто в съёмной квартире цепочки не было, и хозяйка приходила когда хотела, и Вера каждый раз чувствовала себя гостьей в собственной ванной.
В замке заскрежетал ключ. Верхний замок провернулся. Дверь приоткрылась на ширину ладони и упёрлась в цепочку. Звякнуло.
В щели показалась малиновая блузка, жабо, глаз свекрови, круглый, светло-серый, с тушью, размазанной в уголке.
— Это что? — Тамара Ильинична дёрнула дверь. Цепочка натянулась. — Это что ещё такое?
— Цепочка, — сказала Вера.
— Сними немедленно.
— Нет.
Глаз уставился на Веру. Потом переметнулся на Глеба.
— Сынок. Ты это видишь? Ты видишь, что она делает? Она мать твою на порог не пускает. Родную мать. Которая тебе на эту квартиру полмиллиона дала.
На площадке стало тихо. Даже Тимофей перестал плакать.
Вера медленно повернулась к Глебу.
Полмиллиона. Она об этом не знала. Первый взнос они собирали вдвоём, два года: она брала ночные дежурства в больнице, он подрабатывал по выходным, настраивая людям компьютеры. Она помнила каждую тысячу. Она помнила, как в прошлом феврале не купила себе сапоги, ходила в старых, с трещиной на подошве, и ноги промокали каждый день. Она помнила таблицу в телефоне, куда записывала взносы. Там не было полумиллиона от Тамары Ильиничны.
— Мам, — сказал Глеб. Голос у него сел. — Мам, не надо.
— Что не надо? Что не надо, Глебушка? Ты ей не сказал, да? Не сказал? — Глаз в щели заблестел. — Я пенсию два года откладывала! Дачу Нюрину продала, мамину, где вы детьми бегали! А теперь меня на порог!
— Глеб, — сказала Вера. — Это правда?
Он не ответил. И это тоже был ответ.
Вера отошла от двери. Дошла до кухни, села на табурет, на котором сидел Глеб, на краешек, спиной к окну. Курица на столе остывала. Кожица уже не блестела, стала матовой, и жир на тарелке подёрнулся белёсой плёнкой.
Она взяла бокал с вином. Поднесла к губам. Поставила обратно, так и не выпив.
За спиной, в прихожей, Глеб что-то говорил в щель двери. Быстро, вполголоса. Она не слушала. Она смотрела на банку с хризантемами и думала: белые. Он купил белые. Она никогда не говорила, что любит белые хризантемы. Это любимые цветы Тамары Ильиничны. Та всегда просила на день рождения белые хризантемы, и Глеб всегда покупал, и Вера всегда ставила их в вазу у свекрови на кухне, рядом с фотографией покойного свёкра.
Зачем он купил ей белые?
И сама же ответила, без злости даже, просто как ставят штамп на конверт: потому что других он не знает.
Глеб вошёл на кухню минут через десять. На площадке стало тише, но не пусто: слышался гул голосов, шуршание пакетов, кто-то вызывал лифт.
— Они уходят? — спросила Вера.
— Часть уходит. Зина с мужем, Коля со Светой. Дядя Федя ботинок забрал.
— А она?
— Сидит на ступеньках. С Нелькой.
Он сел напротив. Взял кусок хлеба, отщипнул корку, скатал в шарик. Он всегда так делал, когда нервничал: катал хлебные шарики, и потом Вера находила их под тарелкой, засохшие, твёрдые, как горох.
— Я хотел сказать, — начал он.
— Когда?
— Не знаю. Потом. Когда устроимся.
— Глеб, мы ипотеку подписывали вместе. Я сидела рядом с тобой в банке. Там в анкете была графа, источник первоначального взноса. Ты что написал?
— Накопления.
— Накопления, — повторила Вера. — Хорошо.
Она встала, взяла свою тарелку и соскребла курицу обратно на противень. Потом его тарелку, хотя он даже не притронулся. Руки были заняты, и это помогало.
— Вер, я знал, что ты не возьмёшь. Ты бы не взяла у неё денег, я тебя знаю. Мы бы ещё три года копили. А она сама предложила. Сказала, не надо Вере говорить, она гордая, обидится.
— И ты не сказал.
— Не сказал. Прости.
— А про сегодня? Ты читал чат в пятницу. Там же всё написано было.
— Я думал, она шутит. Или что человека три придёт. Она всегда так, напишет в чат, все поставят сердечки, а приходит одна Нелька.
— А звонила она сейчас зачем? Когда ты в ванной был?
Глеб скатал ещё один шарик. Положил рядом с первым.
— Спросила, дома ли мы. Сказала, что уже подъезжают.
— И ты сказал: хорошо.
— Я растерялся.
Вера повернулась к нему от раковины. Кран капал, и она закрутила его сильнее.
— Ты растерялся. Глеб. У тебя было двадцать минут. Ты мог мне сказать. Ты мог ей сказать. Ты мог выйти на площадку и сказать, что мы не ждём гостей. Ты сел за стол лицом к двери и ждал.
Он поднял на неё глаза. Серые, как у матери. Вера раньше этого не замечала, или замечала, но не думала.
— А что бы я ей сказал? Не приезжай? Мам, у нас новоселье, но ты не приходи?
— Да.
— Я не могу ей так сказать.
— Почему?
Он долго молчал. Потом пожал… нет, он не пожал ничем, он просто уронил руки на колени, ладонями вверх, как ребёнок.
— Не знаю. Никогда не мог.
В дверь позвонили. Коротко, один раз, совсем не так, как раньше.
Вера посмотрела на Глеба. Он не встал. Тогда встала она.
В глазке была Нелли. Одна. Без Тимофея, без торта. В руках она держала пакет, и лицо у неё было заплаканное, с потёкшей тушью, такое же, как у матери.
Вера открыла дверь на цепочку.
— Вер, — сказала Нелли. — Возьми хоть это. Там холодец и оливье. Мама с утра строгала. Пропадёт же.
Она протянула пакет в щель. Пакет был тяжёлый, в нём стукнули друг о друга стеклянные банки.
— Нелли, я не…
— Бери. Мама не знает, что я пошла. — Нелли шмыгнула носом. — Вер, ты не думай, я ей говорила. В четверг ещё говорила, что так нельзя, что надо сначала вас спросить. Она сказала, что вы всё равно не позовёте. Что ты её не любишь. Что так хоть по-человечески будет.
— По-человечески, — повторила Вера.
— Она плачет там. На ступеньках. Я её такой никогда не видела. Даже когда папа умер.
Вера взяла пакет. Ручки врезались в пальцы.
— Где Тимка?
— С дядей Федей в машине. Мультики смотрит.
— Он в туалет хотел.
— Уже не хочет, — сказала Нелли и вдруг засмеялась сквозь слёзы. — Сходил к консьержке. Она добрая.
Они помолчали через щель. На лестнице было тихо. Где-то этажом ниже хлопнула дверь, запахло жареной картошкой.
— Вер, — сказала Нелли. — Ты её впустишь?
Вера посмотрела вниз, на коврик у порога. На нём лежал белый прямоугольник, слегка подмокший. Она нагнулась и подняла его через щель. Открытка. «Дорогим детям в новом доме. Пусть здесь всегда будет полная чаша. Мама».
Почерк был ровный, учительский, с наклоном вправо. Буква «д» с петлёй внизу, как в прописях.
— Не сегодня, — сказала Вера.
Она не спала до трёх. Глеб уснул около часа, на диване в большой комнате, среди коробок, укрывшись курткой, потому что постельное бельё было где-то в коробке «спальня», а спальня пока была просто пустой комнатой с матрасом на полу.
Вера сидела на широком подоконнике на кухне. Банка с хризантемами стояла у её колена. Внизу, девятью этажами ниже, горели фонари на парковке, и мокрый асфальт блестел, как чешуя.
Она думала о полумиллионе. О даче какой-то Нюры, где Глеб бегал ребёнком. Он ей рассказывал про эту дачу: старый сад, качели на цепях, погреб, в котором бабушка хранила варенье, и он лазил туда тайком. Она ни разу там не была. Не успела. Теперь её продали, и деньги лежали в стенах этой кухни, в широком подоконнике, в новой двери с цепочкой.
В пакете от Нелли было две банки. Холодец, дрожащий, прозрачный, с морковными звёздочками по краю, и оливье с крупно нарезанной колбасой. Вера поставила их в холодильник рядом с бутылкой вина, которую так и не открыли. Холодец выглядел, как в детстве у бабушки. Звёздочки из моркови вырезал кто-то терпеливый.
Что она должна была сделать? Отступить, как всегда? Пустить пятнадцать человек в квартиру, где нет стульев, где коробки, где она неделю отмывала строительную пыль? Сидеть с краю стола, пока дядя Фёдор играет на баяне, а Тамара Ильинична рассказывает всем, как она подарила детям квартиру?
Подарила. Вот что было главным. Вера поняла это только теперь, сидя на подоконнике в темноте. Свекровь не пришла в гости. Она пришла домой. В квартиру, за которую заплатила. И привела родню, чтобы все посмотрели.
А Вера захлопнула дверь.
И если бы она знала про деньги? Закрыла бы? Или стояла бы в проёме с тем же тортом у груди и думала: не моё, не имею права?
Этого она не знала. И от этого было хуже всего.
В 3:10 пришло сообщение. Не Глебу, ей. С номера, который был записан у неё как «Тамара Ильинична». Она ни разу не писала Вере напрямую, всё через сына или через чат.
«Вера, я не сплю. Ты тоже не спишь, я вижу, что ты в сети. Нам надо поговорить. Без Глеба. Завтра в два я буду в кафе у вашего дома. Если не придёшь, я пойму».
Вера перечитала это четыре раза. Никаких восклицательных знаков. Никаких «Верочка». Точки после каждого предложения, как в объяснительной.
Она не ответила. Слезла с подоконника, выключила свет на кухне и легла на матрас в пустой спальне. За стеной храпел Глеб, прерывисто, со свистом. Она лежала и смотрела на потолок, по которому ползли отсветы фар.
Утром Глеб варил кофе в турке, которую Вера нашла в коробке «кухня» в семь утра. Он был в мятой футболке, небритый, и на лбу у него синела шишка, свежая.
— Кладовка? — спросила Вера.
— Кладовка.
Он налил ей кофе в кружку, белую, с отбитой ручкой, единственную, которую она успела распаковать. Кофе был горький, с гущей на дне. Вера пила маленькими глотками и обжигала язык.
— Вер, я вчера маме звонил. После того как она уехала.
— И?
— Она сказала, что больше к нам не придёт. Никогда. Что у неё больше нет сына.
— Она всегда так говорит.
— Не всегда. — Глеб сел напротив. — Вер, она правда так раньше не говорила. Ни разу.
Вера поставила кружку. Посмотрела на него. Под глазами у него были синяки, почти такие же, как шишка.
— Она мне написала. Ночью.
— Что написала?
— Хочет встретиться. Без тебя.
Глеб побледнел.
— Не ходи.
— Почему?
— Потому что… — Он запнулся. — Она тебя съест. Она из меня всю жизнь верёвки вила, Вер. Она завуч. Она умеет разговаривать так, что ты потом неделю думаешь, что сам во всём виноват.
— А ты не виноват?
Он замолчал. Взял со стола крошку хлеба, покатал в пальцах. Положил.
— Виноват, — сказал он. — Во всём. И в деньгах, и во вчера. Вер, я хотел, чтобы всем было хорошо. Чтобы ты не обиделась, и мама не обиделась. Думал, как-нибудь само.
— Само не получилось.
— Не получилось.
Они посидели молча. Внизу, во дворе, дворник скрёб лопатой по асфальту, сгребая мокрые листья. Скрёб, скрёб. Звук поднимался на девятый этаж и забирался в уши.
— Я ей деньги верну, — сказала Вера.
— Какие деньги?
— Полмиллиона. Не сразу. Возьму ещё дежурства. Мы вернём.
— Вер, она не возьмёт.
— Возьмёт. Или не возьмёт, но я предложу.
Глеб посмотрел на неё долго, будто видел в первый раз.
— Ты правда пойдёшь?
— Не знаю.
Но она уже знала. Знала с трёх часов ночи, с той минуты, как перечитала сообщение четвёртый раз и увидела точки. Люди, которые хотят скандала, не ставят точки.
Кафе называлось «Ромашка» и было первым этажом соседней шестнадцатиэтажки. Шесть столиков, клеёнки в синюю клетку, витрина с эклерами, которые выглядели так, будто их поставили туда ещё весной. Вера пришла в 13:55. Тамара Ильинична уже сидела.
За дальним столиком, у окна, в той же малиновой блузке. Только жабо было помято, а химическая завивка с одной стороны примялась, как будто свекровь спала на ней и не причесалась. Перед ней стоял чайник и одна чашка. Вторую она не заказала.
Вера подошла. Остановилась у стула.
— Садись, — сказала свекровь. Не улыбнулась.
Вера села. Официантка, девочка лет девятнадцати в фартуке с пятном от кетчупа, подошла и спросила, что будет. Вера попросила чай. Чёрный. С лимоном.
Пока ждали, молчали. Тамара Ильинична смотрела в окно, на мокрую детскую площадку, где мальчик в жёлтом комбинезоне пытался залезть на горку снизу, по скату, и соскальзывал, и лез снова.
— Упрямый, — сказала свекровь. — Глеб такой же был. Скажешь ему нельзя, он три раза сделает.
— Сейчас не такой.
— Сейчас нет. — Тамара Ильинична перевела взгляд на Веру. — Это я его таким сделала. Ты это хотела мне сказать? Что я из сына тряпку сделала?
Вера не ответила. Принесли чай. Лимон плавал в стакане, толстый, с косточкой.
— Я не за этим пришла, — сказала Вера наконец. — Я про деньги.
— Про какие деньги?
— Про полмиллиона. Я не знала. Честно не знала. Если бы знала…
— Что? Пустила бы?
Вера отпила чай. Лимон кислил, горячая вода обжигала уже обожжённый утром язык.
— Не знаю, — сказала она. — Правда не знаю. Может, и нет.
Тамара Ильинична посмотрела на неё так, будто Вера сказала что-то неожиданное.
— Честно, — сказала свекровь. — Надо же.
Она налила себе чаю из чайника. Руки у неё немного дрожали, и струя ударила мимо, на блюдце. Свекровь промокнула лужицу салфеткой, аккуратно, до сухого. Вера вдруг подумала: она всю жизнь так промокает. Всё до сухого.
— Я верну деньги, — сказала Вера. — Не сразу. За два года, может, за три. Я возьму ещё дежурства.
— Мне не нужны деньги.
— Мне нужно.
— Зачем?
— Чтобы вы не приходили к нам, как к себе.
Это вырвалось само, и Вера сразу пожалела. Но свекровь не вспыхнула. Она поставила чашку, сложила руки на клеёнке, одна на другую, и Вера увидела на безымянном пальце у неё обручальное кольцо, тонкое, стёртое до блеска, хотя свёкор умер шесть лет назад.
— Знаешь, сколько мне было лет, когда мы с Колей получили первую квартиру? — спросила Тамара Ильинична.
— Нет.
— Двадцать три. Однушка на Щербинке, пятый этаж, без лифта. Коля от завода получил, три года стояли в очереди. Я тогда уже в школе работала, первый год, русский и литература. Мы въехали в пятницу. Коля принёс раскладушку и две табуретки. Я повесила занавески, ситцевые, в горошек, сама шила.
Она замолчала. Мальчик за окном наконец залез на горку и теперь стоял наверху, раскинув руки.
— И в субботу приехала его мать, — продолжила свекровь. — Ангелина Степановна. С сёстрами. С братьями Колиными. Человек двадцать. Не спросили. Она всех обзвонила, всех собрала. Встали у двери и звонят. Коля открыл. Он всегда открывал.
— И что вы сделали?
— Ничего я не сделала. Накрыла на стол, чем было. Картошку сварила, всю, что была на неделю. Они принесли водку и селёдку. Сидели до трёх ночи, пели. Соседи милицию вызывали. А Ангелина Степановна ходила по квартире и говорила: занавески надо сменить, этот горошек деревенский. И стол не туда поставили. И вообще, Тома, ты посуду моешь неправильно.
Тамара Ильинична усмехнулась, одним углом рта.
— Я потом неделю плакала. В ванной, чтоб Коля не слышал. А через месяц сняла занавески. Сама. И повесила те, что она привезла. Бежевые. Я их ненавидела тридцать лет. Они висели у нас до самой смерти Ангелины Степановны.
Вера смотрела на её руки. Одна поверх другой, неподвижные.
— Зачем вы тогда сами так сделали? — спросила Вера. — Если знаете, как это.
Свекровь долго молчала. Потом взяла чайную ложку и стала крутить её в пальцах, как Глеб крутил хлебные шарики.
— Потому что я думала, так надо, — сказала она. — Что так положено. Мать приходит, родня приходит, все радуются. Я ждала, что Глеб позовёт. Неделю ждала. Две. Он не звал. Я думала, ты не даёшь. Думала, стыдится меня. Семью. Фёдора с баяном, Зину эту из Коломны. Я думала: ну я ему покажу, как надо. Как у людей.
— Как у Ангелины Степановны.
Ложка замерла в пальцах свекрови. Она посмотрела на Веру, и в светло-серых глазах что-то дрогнуло.
— Как у Ангелины Степановны, — повторила она медленно. — Господи.
Она положила ложку. Отвернулась к окну. Мальчик в жёлтом комбинезоне съехал с горки и побежал к маме, которая стояла у скамейки с термосом.
— Ты вчера дверь закрыла, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — А я стою с тортом. Все смотрят. Зина, Фёдор, Света эта, жена Колькина. И я думаю: вот, опозорила. А потом села на ступеньки, и Нелька рядом. И я вдруг вспомнила эти занавески. В горошек. И подумала: а если б я тогда закрыла? Если бы у меня хватило сил?
Вера молчала.
— Не хватило бы, — сказала Тамара Ильинична. — У меня и сейчас бы не хватило. А у тебя хватило.
Они вышли из кафе вместе. Дождь перестал, небо было низкое, серое, с белыми прорехами. Во дворе пахло мокрыми листьями и чьим-то костром, хотя костры жечь запрещалось.
Свекровь застегнула пальто, тёмно-синее, с большими пуговицами. Сразу стала ниже и старше. Сто пятьдесят восемь сантиметров, вспомнила Вера. Глеб говорил, мама всю жизнь стеснялась своего роста и поэтому носила каблуки даже на даче. Сейчас на ней были мягкие ботинки без каблука.
— Я ключ отдам, — сказала Тамара Ильинична. — Глеб мне дал, а я не должна была брать.
Она полезла в сумку, долго рылась там, среди платков, очечника и таблеток. Достала связку. Два ключа от верхнего замка, один от нижнего, магнитная таблетка от подъезда. К кольцу был привязан брелок: маленький деревянный домик, раскрашенный вручную, с красной крышей.
— Это я сама покупала, — сказала свекровь, заметив Верин взгляд. — На ярмарке. Думала, подарю вам на новоселье. Потом решила, пусть будет на моём ключе.
Она протянула связку. Вера взяла. Ключи были тёплые от сумки.
— Тамара Ильинична, — сказала Вера. — А деньги?
— Не надо денег.
— Надо.
Свекровь посмотрела на неё. И вдруг улыбнулась, впервые за весь разговор, по-настоящему, без золотых зубов напоказ, криво и устало.
— Упрямая, — сказала она. — Как тот мальчишка на горке. Ладно. Отдавай. Но по пять тысяч в месяц, не больше. Мне пенсии хватает. А больше ты не потянешь, я же вижу, какие у тебя сапоги.
Вера посмотрела вниз. Сапоги были новые, купленные на распродаже в сентябре. Но на левом уже отошла подошва у носка, чуть-чуть.
— Ладно, — сказала Вера. — По пять.
Они постояли. Мимо прошёл мужчина с собакой, рыжей, лохматой, и собака потянулась обнюхать свекровины ботинки.
— Нелька сказала, что холодец тебе отдала, — сказала Тамара Ильинична.
— Отдала.
— Ты ела?
— Нет ещё.
— Съешь. Я там звёздочки резала. Глеб в детстве любил звёздочки. Всегда выковыривал и ел отдельно.
— Я знаю, — сказала Вера. — Он и сейчас так делает. С супом.
Свекровь кивнула. Повернулась, пошла к остановке. Шла медленно, чуть переваливаясь, и Вера смотрела ей в спину, на тёмно-синее пальто, на примятую с одной стороны завивку.
И потом, сама не зная зачем, окликнула:
— Тамара Ильинична!
Свекровь обернулась.
— В следующее воскресенье. В пять. Приходите. Одна. Я пирог испеку.
— С чем?
— С капустой.
Тамара Ильинична постояла. Потом сказала:
— Я с капустой не ем. У меня от капусты изжога.
И Вера засмеялась. Громко, на весь двор, так, что мужчина с рыжей собакой обернулся.
— А с чем едите?
— С яблоками, — сказала свекровь. — С антоновкой. Если найдёшь.
Глеб ждал дома. Он сидел на кухне, на широком подоконнике, где ночью сидела Вера, поджав длинные ноги. Банка с хризантемами стояла рядом.
— Ну? — спросил он.
Вера положила на стол связку ключей с деревянным домиком.
Глеб посмотрел на неё. Потом на Веру.
— Она отдала?
— Сама.
— Сама?
Он слез с подоконника, взял связку, повертел в пальцах. Провёл ногтем по красной крыше домика.
— Вер, что ты ей сказала?
— Ничего особенного. Она сама рассказала. Про занавески.
— Какие занавески?
Вера посмотрела на него внимательно.
— Ты не знаешь про занавески в горошек? Про Ангелину Степановну?
— Бабушку? — Глеб нахмурился. — Бабушку помню. Строгая была. Мама её боялась до смерти. А что за занавески?
Вера не ответила. Она подошла к холодильнику, достала банку с холодцом. Холодец дрогнул, морковные звёздочки качнулись в прозрачной толще. Она поставила банку на стол, нашла две ложки в коробке «кухня», в самом низу.
— Садись, — сказала она. — Поешь.
Глеб сел. Взял ложку. Посмотрел на холодец и первым делом выковырял звёздочку. Съел её отдельно, медленно. Вера смотрела, как он жуёт.
— Мама делала, — сказал он.
— Мама.
— Вер. — Он положил ложку. — Я ей скажу. Про ключ. Про то, что без звонка больше нельзя. Я сам скажу, не ты. Я должен был давно.
— Скажи.
— И про деньги. Я с ней сам расплачусь.
— Мы вместе расплатимся. По пять тысяч в месяц. Мы уже договорились.
Глеб открыл рот. Закрыл.
— Вы договорились?
— Договорились.
Он посмотрел на неё долго. Потом вдруг засмеялся, тихо, в кулак, и шишка на лбу покраснела.
— Вы договорились, — повторил он. — Без меня.
— Без тебя, — сказала Вера. — Ты бы опять растерялся.
В воскресенье в 16:58 в дверь позвонили.
Один раз. Коротко.
Вера вытерла руки о полотенце. На кухне пахло печёными яблоками и корицей, пирог стоял на подоконнике, накрытый льняной салфеткой. Антоновку она нашла на рынке у метро, у старушки в пуховом платке, последний килограмм, и старушка ещё сказала, что это правильные яблоки для пирога, кислые, с характером.
Коробки из большой комнаты за неделю почти исчезли. Сушилка переехала на балкон. На окнах висели шторы, которые Вера выбирала сама: светло-зелёные, льняные, без узора.
Она подошла к двери. Посмотрела в глазок.
На площадке стояла Тамара Ильинична. Одна. В тёмно-синем пальто, с аккуратно уложенной завивкой. В руках у неё были не торт и не цветы. Маленький свёрток в крафтовой бумаге, перевязанный бечёвкой.
Вера положила руку на цепочку. Цепочка была холодная, гладкая, звенья лежали одно к одному.
Глеб вышел из комнаты, пригнувшись под косяком. На этот раз не ударился.
— Мама? — спросил он.
— Мама.
— Открыть?
Вера не ответила. Она сняла цепочку. Звякнуло. Повернула верхний замок, потом нижний. Открыла дверь.
Свекровь стояла на коврике и не двигалась. Не шагнула вперёд, не протянула свёрток. Просто стояла и смотрела на Веру снизу вверх, потому что без каблуков была ниже на целую голову.
— Здравствуй, Вера, — сказала она. — Можно?
Вера помолчала. Одну секунду, две. Из кухни тянуло яблоками. Внизу, в пролёте, гудел лифт.
— Можно, — сказала Вера. — Проходите.
Тамара Ильинична переступила порог. Сняла ботинки сама, не дожидаясь приглашения, аккуратно поставила их у стены носками к двери. Выпрямилась. Протянула свёрток.
— Это тебе. Не на новоселье, так просто.
Вера развязала бечёвку. В крафтовой бумаге лежала чашка. Старая, фарфоровая, с тонкой золотой каймой и мелкими голубыми незабудками по боку. Край был чуть отбит, еле заметно, у самой ручки.
— Это Ангелины Степановны, — сказала свекровь. — Из того сервиза, что она нам на ту квартиру привезла. Одна осталась. Остальные я перебила за тридцать лет. Нечаянно.
Она сказала это без улыбки. Но Вера увидела, как дрогнул у неё угол рта.
— Нечаянно, — повторила Вера.
— Совершенно нечаянно, — сказала Тамара Ильинична. — По одной.
Глеб стоял в проёме кухни и переводил взгляд с одной на другую, ничего не понимая. Вера не стала объяснять.
Она отнесла чашку на кухню. Потом вернулась в большую комнату, к последней коробке, которая так и стояла нераспакованная у стены, с надписью чёрным маркером: «бабушкины чашки, хрупкое». Опустилась на колени, разрезала скотч. Внутри, в газетах, лежали её собственные чашки, от её бабушки: толстые, глиняные, коричневые, с потёками глазури.
Она достала три. Отнесла на кухню, поставила на стол рядом с фарфоровой, с незабудками.
Четыре чашки. Разные. Ни одна не подходила к другой.
— Садитесь, — сказала Вера. — Чайник уже закипел.
Свекровь села. На краешек табурета, спиной к окну, лицом к двери. Потом, помедлив, пересела на другой стул, ближе к подоконнику, туда, где стоял пирог.
Вера налила кипяток в фарфоровую чашку, чтобы согреть. Мать всегда говорила: сначала грей кружку. Потом вылила, насыпала заварку, залила.
В прихожей на крючке висели ключи. Два комплекта. Третий, с деревянным домиком, лежал в ящике комода, в спальне, под Вериными свитерами. Она ещё не решила, что с ним делать.
Цепочка на двери висела свободно, покачиваясь от сквозняка.
