Семь лет свекровь привозила ей чай в банке с надписью «Для Верочки», держала за руку в коридорах клиник и называла дочкой. Одна просьба покормить кота открыла синюю папку, которую Вере видеть было нельзя.
Чай из банки с надписью «Для Верочки» заканчивался к четвергу. В пятницу Галина Петровна привозила новую, завёрнутую в кухонное полотенце, чтобы трава не отсырела в дороге.
Вера услышала её ещё на лестнице. Свекровь поднималась на четвёртый этаж пешком, лифт не признавала, и на каждой площадке останавливалась, чтобы отдышаться и сказать вслух что-нибудь соседской двери.
— Ну, здравствуй, деточка, — сказала она с порога и сразу сунула Вере в руки тёплый свёрток. — Держи. Там мята, шалфей и боровая матка. Бабка в Кимрах собирала, я у неё третий год беру. Врачи врачами, а трава своё знает.
От полотенца пахло её квартирой: сушёным укропом, кошачьим кормом и духами «Красная Москва», которые давно не продавались, но у Галины Петровны почему-то не кончались. Вера прижала свёрток к груди. Под пальцами прощупывался холодный бок банки.
— Вы бы позвонили, я бы встретила.
— Ещё чего. Я не инвалид. Денис дома?
— На объекте до восьми.
— Работник, — сказала свекровь с таким видом, будто это было и похвалой, и приговором одновременно.
Она разувалась долго, придерживаясь за вешалку. Рост у неё был метр пятьдесят восемь, а шуба весила, кажется, половину хозяйки. Короткая седая стрижка примялась под шапкой, очки на цепочке съехали на кончик носа. Вера сняла с неё шубу, повесила на плечики и по привычке расправила воротник.
Семь лет назад ей бы в голову не пришло, что она будет так ждать эти пятницы.
На кухне закипел чайник. Вера высыпала старую заварку в ведро, сполоснула банку и отставила её к окну, где уже стояли в ряд шесть таких же, чистых, с отклеенными этикетками. Галина Петровна их потом забирала обратно. Банки у неё ходили по кругу, как письма.
— Опять новую наклейку сделали, — сказала Вера и провела пальцем по буквам. Почерк был круглый, учительский, с хвостиком у «ч».
— А как иначе. Денис мне в прошлый раз твою выпил, представляешь? Говорит, мам, я думал, это обычный. Обычный! Я ему говорю: тебе этот чай ни к чему, он женский.
Вера залила траву кипятком. По кухне пошёл горький, немного лекарственный запах. Она его давно не замечала, как не замечают запах собственного дома.
— Как ты? — спросила свекровь и посмотрела поверх очков. — Только честно.
— Нормально.
— Нормально у тебя на лице не написано. Была у своей Ирины Сергеевны?
— Во вторник.
— И что?
Вера поставила перед ней кружку. Белую, с отбитой ручкой: Галина Петровна пила только из неё, говорила, что остальные слишком лёгкие и в них чай не держится.
— Ничего нового. Трубы в порядке. Гормоны в порядке. Всё в порядке, кроме того, что ничего не получается.
— Ну и слава богу, что в порядке.
— Галина Петровна, пять лет. Она опять спросила про анализы Дениса.
Свекровь подула на чай, хотя он уже не был горячим.
— А что Денис? Он же сдавал. Я сама справку видела, когда он у меня ночевал, помнишь, когда у вас трубу прорвало. Лежала у него в куртке. Всё там хорошо у него. Это, деточка, не в анализах дело. Это надо отпустить. Перестанешь ждать, и придёт.
Вера кивнула. Она слышала это «перестанешь ждать» уже столько раз, что слова стёрлись, как ступеньки в старом подъезде. Но от свекрови они почему-то не раздражали. От мамы раздражали бы. От подруг тоже. А Галина Петровна говорила их так, будто сама верила, и от этого становилось легче.
Мама жила в Сызрани. Звонила на день рождения и на Новый год, спрашивала, не собирается ли Вера «уже наконец» и не толстеет ли. На свадьбу не приехала: давление. На похороны отца Вера ездила одна. Из того дня она помнила только, как стояла у подъезда с сумкой и не могла вспомнить код от двери, в которой выросла.
А через неделю после похорон пришла Галина Петровна. Без звонка, как всегда приходила потом. Принесла кастрюлю голубцов и банку с первым чаем, тогда ещё без наклейки.
— Ешь, — сказала она тогда. — Горе горем, а желудок ни при чём.
И Вера, которая три дня не могла проглотить ничего, кроме воды, съела два голубца стоя, прямо у плиты. Галина Петровна гладила её по спине. Ладонь у неё была сухая и тёплая, и от неё пахло укропом.
С тех пор прошло почти семь лет. Кольцо на пальце немного потемнело, и Вера никак не могла собраться отнести его почистить.
— Я тебе ещё кое-что принесла, — свекровь полезла в сумку. — Вот. Не смейся только.
На стол легли крохотные носочки. Красно-белые, в полоску, с помпончиками на резинке. Петли плотные, ровные, одна к одной.
— Это что?
— Это на будущее. Примета такая. Свяжешь приданое, ребёнок и поторопится. Мне ещё бабушка говорила.
Вера взяла носочек. Он помещался на двух пальцах. В горле стало тесно, и пришлось сглотнуть.
— Галина Петровна.
— Ну что, что. Положи в шкаф и забудь. Пусть лежат.
— Вы же сказали, я не должна ждать.
— А ты и не жди. Это я жду. Мне можно.
Она засмеялась, и Вера засмеялась тоже, хотя смешно не было. Носочки она убрала в верхний ящик комода, туда, где лежали документы на квартиру и старые открытки. Поглубже.
Вечером, когда свекровь уехала на такси, которое Вера вызвала почти насильно, пришёл Денис. Бросил ключи на тумбочку, поцеловал её в висок, не снимая куртки. От него пахло цементной пылью и улицей.
— Мама была?
— Была. Чай привезла.
— Опять свою бурду, — сказал он, но без злости, по-домашнему. Сунул нос в кастрюлю. — О, котлеты.
— Ирина Сергеевна снова спрашивала про твою спермограмму.
Денис закрыл кастрюлю. Крышка звякнула.
— Вер. Мы это проходили.
— Проходили. Пять лет назад.
— Ну. Всё нормально было.
— Люди пересдают. Это обычная вещь.
— Слушай, я на объекте с шести утра, — он снял куртку и повесил её на спинку стула, хотя знал, что она этого не любит. — Давай не сегодня. Я сдам. Сдам, честно. Вот сдадим объект, и схожу.
Он сказал это так же, как говорил полгода назад. И год назад. Вера положила ему две котлеты и пюре, поставила тарелку и ушла в ванную, где долго держала руки под горячей водой, пока кожа не покраснела.
Сколько можно ждать, пока сдадут объект?
Звонок раздался во вторник, в половине седьмого утра. Номер был незнакомый.
— Это Вера Андреевна? Вас беспокоят из травматологии, городская больница номер семь. Галина Петровна Сомова у нас. Шейка бедра. Она просила вас набрать, а не сына.
— Меня? — Вера села на кровати. Денис рядом даже не пошевелился.
— Сказала, сын всё равно не возьмёт.
В больнице пахло хлоркой и подгоревшей кашей. Галина Петровна лежала у окна, маленькая, без очков, и от этого лицо у неё было чужое, беззащитное, какое-то детское. Нога в шине. На тумбочке стакан с водой и её вставная челюсть в салфетке.
— Деточка, — сказала она шепеляво и сразу отвернулась, чтобы надеть челюсть. — Не смотри на меня такую.
— Как вы?
— Как дура. Пошла ночью в туалет, а тапок поехал. Лежала на полу два часа, пока соседка Нинка через стенку не услышала. Мурзик на мне сидел, грел. Ты представляешь? Кот умнее меня.
— Операция когда?
— Говорят, в четверг, если анализы хорошие будут. Слушай меня, Вера. Мне нужны документы. Полис, СНИЛС. И Мурзика покормить, он же с ночи голодный. Ключ у тебя есть?
Ключ у Веры был. Галина Петровна сама отдала его три года назад, торжественно, будто вручала орден. Вера повесила его на связку рядом со своими, и он болтался там, медный, с синей резинкой на головке.
— Документы где?
— В серванте. Нижний ящик, слева, синяя папка на резинке. Там сверху полис лежит. Только, Вер, — свекровь поймала её за запястье. Пальцы были холодные и неожиданно сильные. — Возьми полис и СНИЛС. Больше там ничего не трогай. Там у меня квитанции, бардак, стыдно.
— Да я и не собиралась.
— Знаю, знаю. Ты у меня не такая. Иди.
Вера вышла в коридор и постояла у окна, пока не перестало стучать в висках. Потом набрала Дениса. Он ответил на шестом гудке.
— Мама в больнице. Перелом.
— Что? Когда?
— Ночью. Она меня позвала.
В трубке помолчали.
— Слушай, я сейчас не могу, у меня приёмка. Вечером заеду. Ты там разберись, ладно? Ты лучше в этом понимаешь.
— Я лучше понимаю в переломах шейки бедра?
— Вер. Я вечером заеду.
Он отключился. Вера посмотрела на телефон, на своё отражение в тёмном экране, на родинку над левой бровью, которую Галина Петровна называла «божья отметина». И поехала через весь город на двух автобусах: сначала до рынка, потом с пересадкой до Заречной.
В квартире свекрови было тихо и холодно. Форточка на кухне стояла открытой, наверное, с ночи. Мурзик, рыжий и толстый, вылетел навстречу и заорал так, будто его не кормили неделю.
— Сейчас, сейчас, иду.
Она насыпала корма, налила воды, закрыла форточку. На полу в коридоре валялся тапок, розовый, с оторванной задником. Вера подняла его и поставила к стене. Рядом с ним лежали очки, одна дужка погнута. Их она положила в карман.
Сервант стоял в большой комнате, за стеклом строем замерли хрустальные рюмки, которые никогда не доставали. Нижний ящик заело. Вера дёрнула сильнее, и он выехал целиком, чуть не упав ей на колени.
Синяя папка лежала слева, как и было сказано. Толстая, перетянутая бельевой резинкой. Вера сняла резинку, нашла сверху полис, СНИЛС, сунула их в сумку. И уже закрывала папку, когда из неё выскользнул лист и спланировал на ковёр рисунком вверх.
Нарисовано было фломастерами. Дом, дерево, две фигуры. Одна большая, в очках. Одна маленькая, с косичками. Внизу печатными буквами, с перевёрнутой «я»: «Бабушке Гале от Лизы. 8 лет».
Вера смотрела на рисунок и не понимала. Она перебрала в голове всех: у Галины Петровны был один сын. Сестёр не было. Племянников тоже. Соседка Нинка жила одна.
Какая Лиза?
Она не должна была открывать папку дальше. Ей сказали. Она сама сказала «да я и не собиралась». Рука уже лежала на резинке, и Вера сидела так, наверное, минуту, слушая, как за стеной у соседей бормочет телевизор, а Мурзик на кухне хрустит кормом.
Потом открыла.
Рисунков было много. Разные годы, разные фломастеры, потом карандаши, потом уже ручка и почти взрослый почерк. «Бабушке на восьмое марта». «Бабуля, выздоравливай». Открытка из магазина с котёнком и подпись: «Лиза, 10 лет, спасибо за шарф». Под рисунками лежали фотографии. Девочка в школьной форме с огромным бантом. Девочка на карусели. Девочка на коленях у Галины Петровны, на лавочке, где-то в парке.
И ещё одна фотография, старая, мутная, с датой в углу. Девочка совсем маленькая, года два, на руках у мужчины. Мужчине лет двадцать пять. Уши чуть оттопырены, левая бровь рассечена белым шрамом.
Денис получил этот шрам в армии. Он рассказывал ей в первый вечер знакомства, смеясь: полез открывать тушёнку штык-ножом.
Вера положила фотографию на ковёр. Потом взяла снова. На девочке, на ногах, были носочки. Носочки были красно-белыми, в полоску и с помпончиками на резинке.
Ладони стали мокрыми. Она вытерла их о джинсы и заметила, что сидит на полу, а не на стуле, хотя не помнила, как опустилась.
Под фотографиями нашлось ещё кое-что: квитанции. Ровной стопкой, по годам. Перевод на имя Тамары Олеговны Кравец. Каждый месяц. Назначение: «алименты на содержание несовершеннолетней дочери Сомовой Е. Д.». Отправитель Сомов Денис Игоревич. Последняя квитанция была за прошлый месяц.
Елизавета Денисовна.
Вера собрала всё обратно. Рисунки к рисункам, фотографии к фотографиям. Постаралась положить в том же порядке, хотя порядок уже не имел значения. Надела резинку. Задвинула ящик, который снова заело на середине, и ей пришлось толкать его коленом.
Мурзик пришёл из кухни, сел у её ног и начал вылизывать лапу.
— Ты знал? — спросила Вера кота и услышала собственный голос, чужой, хриплый.
Кот не ответил.
Денис заехал в больницу в девятом часу. Вера сидела на подоконнике в коридоре. Он прошёл мимо неё в палату, даже не заметив, потом вернулся.
— Ты чего здесь?
— Жду тебя.
— Ну я пришёл, — он потрогал её за плечо. — Как она?
— Спроси сам.
Он посмотрел на неё внимательно, впервые за день. Вера знала этот взгляд: так он смотрел на трещины в стяжке, когда прораб говорил, что всё нормально.
— Вер, ты какая-то не такая.
— Иди к маме. Она ждёт.
Он пробыл в палате двенадцать минут. Вера смотрела на часы над постом медсестры. Когда Денис вышел, лицо у него было обычное, чуть усталое.
— Поехали домой.
В машине он включил радио. Вера выключила.
— Ты что?
— Голова болит.
— Таблетку дать? В бардачке есть.
— Не надо.
Ехали молча. На светофоре у рынка Денис барабанил пальцами по рулю, и Вера смотрела на его руки: широкие, с сорванным ногтем на большом пальце, с въевшейся серой пылью в складках. Эти руки собирали их кухню. Эти руки держали её, когда в клинике сказали про замершую беременность, единственную за пять лет. Эти же руки каждый месяц заполняли квитанцию на имя Тамары Олеговны.
Или не заполняли. Может, это делала Галина Петровна?
Ей хотелось спросить сразу, прямо в машине. Слова стояли на языке, горькие, как тот самый чай. Но она представила, как он ответит. «Слушай». Он всегда начинал с этого, когда не знал, что сказать. «Слушай, это давно было». «Слушай, я не хотел тебя грузить». И она не спросила.
Дома Денис уснул почти сразу, на диване перед телевизором. Вера сидела на кухне. Перед ней стояла кружка с остывшим травяным чаем. Она смотрела на наклейку «Для Верочки» и думала о том, что круглый почерк с хвостиком у «ч» писал и на обороте фотографий. «Лизонька, 2 года». «Лиза с папой».
С папой.
Она не спала до четырёх. В половине пятого открыла ноутбук и вбила в поиск: Кравец Тамара Олеговна. Социальные сети выдали трёх женщин. Одна жила в Твери, их городе. На аватарке рыжая женщина лет сорока обнимала девочку-подростка. Уши у девочки чуть оттопыривались.
В профиле был указан салон: «Маникюр у Тамары. Улица Горького, 14».
На операцию Галину Петровну повезли в четверг утром. Вера успела зайти до этого, принесла починенные очки и тапки, новые, без задников, на липучке.
— Золото ты моё, — сказала свекровь и надела очки. Сквозь стёкла глаза у неё сразу стали прежними: цепкими, хитрыми. — Покормила Мурзика?
— Покормила.
— А папку?
— Отдала полис на посту.
— Молодец. Ты ведь больше ничего там не трогала?
Вера посмотрела на неё. На седой ёжик волос. На сухие руки поверх одеяла, в тёмных пятнах. На обручальное кольцо, которое свекровь носила на правой руке уже двадцать лет, с тех пор как похоронила мужа.
— Трогала.
Галина Петровна не изменилась в лице. Совсем. Только пальцы на одеяле сжались, собрали ткань в складку.
— Деточка.
— Кто такая Лиза?
В палате было ещё четыре женщины. Одна спала, другая разговаривала по телефону, остальные смотрели в окно. Галина Петровна покосилась на соседок и понизила голос.
— Не здесь.
— А где? Вам через час на стол.
— Вера.
— Я семь лет вас мамой хотела называть. Не называла, потому что стеснялась. Кто такая Лиза, Галина Петровна?
Свекровь сняла очки и долго протирала их краем пододеяльника. Руки у неё немного дрожали, и стёкла становились только грязнее.
— Внучка моя, — сказала она наконец. — Денискина дочка. Ей тринадцать весной будет.
— Почему я не знала?
— Потому что он просил. На коленях, Вера. Он ко мне пришёл, когда вы только расписались, и говорит: мама, если Вера узнает, она уйдёт. Она же у нас правильная. Она же подумает, что я бросил ребёнка.
— А он бросил?
— Нет! — Галина Петровна повысила голос, и соседка с телефоном обернулась. — Нет, — повторила она тише. — Платит. Каждый месяц, копейка в копейку. С Тамаркой они не ужились, молодые были, глупые. Ей двадцать, ему двадцать четыре. Она его выгнала, когда Лизке год был. А потом замуж вышла за другого. И Денис решил, что так лучше. Что у девочки есть отец, пусть и отчим, и нечего ей голову морочить.
— А вы?
— А я бабка. — Свекровь надела очки, так и не протерев. — Я не могу. Я хожу к ней. Тамара разрешает. Раз в месяц, по субботам. Мы в парк ходим, в кино. Она мне рисунки рисует. Ты же видела.
Вера видела. Она вспомнила субботы, когда Галина Петровна не брала трубку до вечера, а потом говорила, что была на рынке или у Нинки.
— И носки, — сказала Вера. — Красно-белые.
Свекровь закрыла глаза.
— Я их на Лизку вязала, когда она маленькая была. Тот узор. У меня рука только его и помнит. Я тебе когда вязала, про неё думала, каюсь. Думала: вот родится у вас, и я ему такие же. И будет у меня два внука. Одинаковые носочки. Глупая я, Вера. Старая и глупая.
За дверью загремела каталка. Медсестра заглянула в палату:
— Сомова, готовимся.
Галина Петровна поймала Верину руку и сжала так, что хрустнули суставы.
— Не бросай его. Слышишь? Он дурак, но он тебя любит. Он просто боялся. Все боятся.
— Я не знаю.
— Не решай сейчас. Дождись меня. Обещай.
Каталку вкатили в палату. Вера отступила к стене, чтобы не мешать, и смотрела, как свекровь перекладывают, как поправляют ей капельницу, как она в последний момент машет рукой, маленькой, в пятнах.
Она ничего не пообещала. Но и не ушла.
Операция прошла хорошо. Хирург, молодой, с красными от недосыпа глазами, сказал это в коридоре так быстро, что Вера не успела даже встать со скамейки.
Вечером она позвонила Денису и попросила приехать домой пораньше. Он приехал в семь, с тортом. Торт был «Прага», её любимый. Значит, мать ему уже позвонила. Вера смотрела на коробку и думала, что шоколадный крем, наверное, будет горчить.
— Вер, — сказал он с порога. Не раздеваясь. — Мама сказала, ты знаешь.
— Знаю.
— Слушай. — Он поставил торт на тумбочку, прямо на свои ключи. — Слушай, я правда не хотел. Я каждый раз хотел сказать. На свадьбе хотел. Потом, когда ты про ребёнка заговорила. Потом, когда мы в первую клинику пошли. А потом уже вроде поздно. Вроде как я пять лет врал, и если сейчас скажу, то это не про Лизку будет, а про то, что я врал.
Вера сидела на пуфике в прихожей. Сверху он казался ей очень высоким, хотя был всего на десять сантиметров выше.
— Ты хоть видишься с ней?
— Редко. — Он опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Она меня дядей Денисом зовёт. Тамара так решила. У неё отчим хороший, Лиза его папой считает. Я не лезу. Плачу, подарки передаю через маму. Вот и всё.
— Вот и всё, — повторила Вера.
— Ты злишься.
— Я не знаю, что я.
Она и правда не знала. Внутри было пусто и гулко, как в подъезде, из которого вынесли мебель. Девочке тринадцать весной. У её мужа есть дочь, у которой его уши. Она пять лет не могла забеременеть, а у него уже был ребёнок. Эта мысль крутилась и крутилась, но не цеплялась ни за что.
Или цеплялась?
— Вер, — Денис взял её руки в свои. Пыль в складках ладоней, сорванный ноготь. — Я понимаю, если ты уйдёшь. Правда. Но я прошу. Дай мне шанс. Я тебя с ней познакомлю, если хочешь. Если Тамара разрешит. Мама говорит, Лиза про тебя спрашивала. Мама ей про тебя рассказывала.
— Что рассказывала?
— Что ты хорошая. Что ты котлеты делаешь лучше всех. Что у тебя отметина над бровью. Божья.
Вера засмеялась. Смех вышел странный, с присвистом, и на секунду ей показалось, что сейчас она заплачет. Но не заплакала. Просто высвободила руки и пошла на кухню ставить чайник.
Торт они резали молча. Потом ели, тоже молча. А потом Денис сказал: «Я в душ», и она кивнула. Когда вода зашумела, Вера заварила себе свежий чай из банки «Для Верочки», села у окна и смотрела на тёмный двор, где мальчишки гоняли по снегу пустую пластиковую бутылку.
Можно жить с этим. Люди живут и не с таким. У него была глупая молодость, у него есть дочь, он за неё платит. Он не бросил. Он испугался. А Галина Петровна просто любила их обоих и не знала, как выбрать.
Вера сделала глоток. Горько, мятно, знакомо.
Она решила остаться. Решила по-настоящему, со всеми этими «люди живут». Именно так ей казалось в тот вечер.
Через неделю свекрови разрешили вставать с ходунками. Врач сказал, что выпишут ещё через десять дней, а пока нужен паспорт: оформить какие-то бумаги на реабилитацию по квоте.
— В той же папке, — сказала Галина Петровна по телефону. Голос у неё был бодрый, почти прежний. — Внизу, в самом низу. Возьмёшь?
— Возьму.
— Ты не сердишься на меня, деточка?
— Нет.
— Точно?
— Точно, Галина Петровна.
Вера поехала на Заречную в субботу. Снег уже подтаял, на остановке у рынка стояла вода, и пришлось перепрыгивать через лужу, которая оказалась глубже, чем казалась. В сапоге противно захлюпало.
Мурзик встретил её как родную. Нинка из-за стены заботливо кормила его всю неделю, и кот заметно округлился. Вера поменяла ему воду, почистила лоток, открыла форточку проветрить. От батареи пахло пылью, от кухни укропом.
Ящик серванта заело снова. На этот раз она не стала дёргать, а просунула руку и нащупала папку.
Рисунки она пролистала быстро, не глядя. Лиза, Лиза, Лиза. Бабушке Гале. Квитанции. Паспорт лежал в самом низу, в целлофановой обложке. А под паспортом, прилипший к нему от времени, был ещё один конверт. Белый, плотный, с логотипом частной клиники «Медиа-Лаб».
На конверте круглым почерком было написано: «Денис. Не выбрасывать. Вере не говорить. Г.»
Вера сидела на полу и держала конверт двумя руками. Будто иначе не удержать.
Она знала эту клинику. Туда Ирина Сергеевна посылала мужчин на анализы, и Вера пять лет назад сама дала Денису направление, сама вписала адрес в его телефон. А потом он принёс ей справку. Мятую, из куртки. «Всё в норме, Вер. Видишь? Это ты у меня нервная».
Внутри лежали два листа. Первый был датирован январём, пять лет назад. Вера прочитала фамилию, дату рождения, длинный список показателей. Внизу, в графе «заключение», стояло одно слово, которое она знала. Которое любая женщина, прошедшая пять лет клиник, знала бы.
Азооспермия.
Второй лист был выпиской уролога. Сухо, по пунктам: перенесённый в двадцать семь лет эпидемический паротит с осложнением. Рекомендовано: консультация репродуктолога, биопсия, рассмотреть программу с донорским материалом.
В двадцать семь лет. Когда Лизе было уже три.
Свинка. Она вспомнила. Денис рассказывал, смеясь, в самом начале, когда они только съехались: подхватил от племянника прораба, лежал с раздутой рожей, как хомяк, мама сидела рядом неделю и кормила бульоном с ложки.
Вера положила листы на ковёр. Встала. Ноги держали плохо, будто она простояла на них сутки. Она дошла до кухни, налила из-под крана воды в стакан и выпила, стоя у раковины. Стакан стучал о кран, пока она его наполняла, и она не сразу поняла, что это её рука.
Пять лет.
Пять лет Ирина Сергеевна, два гинеколога, УЗИ на седьмой, двенадцатый, пятнадцатый день цикла. Уколы в живот, от которых оставались синяки. Лапароскопия под общим наркозом, после которой Вера неделю не могла разогнуться. Та единственная беременность, которая замерла на девятой неделе.
Её вдруг обожгло: откуда тогда та беременность?
Она вернулась в комнату и снова взяла выписку. Прочитала мелкий шрифт внизу, под рекомендациями. «Прогноз для естественного зачатия крайне неблагоприятен, но не исключён полностью при единичных случаях восстановления сперматогенеза». Не исключён. Крайне неблагоприятен. Тот один случай за пять лет, тот один раз, когда всё могло быть.
И Галина Петровна сидела с ней тогда в коридоре гинекологии. Держала за руку. Говорила: «Отпусти, деточка. Перестанешь ждать, и придёт».
Вера посмотрела на кухню, где на подоконнике у свекрови стояли в ряд пустые банки. Штук десять. На одной, недоклеенной, уже была наклейка. «Для Верочки».
Она взяла телефон и набрала Ирину Сергеевну. Была суббота, но врач иногда отвечала.
— Вера? Что случилось?
— Ирина Сергеевна, скажите. Мята, шалфей и боровая матка. Если это пить каждый день пять лет, это помогает?
На том конце помолчали.
— Вам? Вы это пили?
— Пила.
— Вера, боровая матка при ваших гормонах не показана совершенно. Я бы вам никогда не назначила. Она сбивает фазу. Почему вы мне не сказали?
Потому что свекровь сказала, что бабка в Кимрах знает лучше врачей. Потому что бабка в Кимрах собирала траву с любовью. Потому что пятница, полотенце, укроп, тёплая ладонь на спине.
— Я перезвоню, — сказала Вера и отключилась.
Мурзик тёрся о её ноги. Она села на табурет, положила руки на стол и смотрела на них. На кольцо, потемневшее, так и не отнесённое к ювелиру. На ногти. На родинку на запястье, которую никто никогда не называл божьей.
Почему «не говорить»? Кто кого защищал?
Конверт она убрала в сумку. Паспорт тоже. Рисунки аккуратно сложила обратно в папку, надела резинку и задвинула ящик до конца, коленом.
В больницу она приехала через два часа. Сапог так и не просох. На посту дежурила та же медсестра, что и в первый день.
— Сомова в холле, её сын вывез на коляске.
Денис был здесь. Вера остановилась у двери холла. Они сидели у окна, мать в коляске, сын на пластиковом стуле рядом. Галина Петровна в сиреневом кардигане, который Вера подарила ей на прошлый день рождения, чистила апельсин. Денис что-то говорил, и она смеялась, запрокидывая голову. Шкурка ложилась ей на колени длинной спиралью.
В холле пахло апельсинами. Сладко, празднично. Как на Новый год.
Вера подошла. Денис увидел её первым и встал.
— О, а мы как раз про тебя.
— Паспорт, — сказала Вера и положила его на колени свекрови, прямо на апельсиновую шкурку.
— Спасибо, золото. Садись, садись, вон стул.
Вера не села. Она достала из сумки белый конверт с логотипом и положила рядом с паспортом. Круглый почерк был виден сверху: «Вере не говорить. Г.»
Галина Петровна перестала чистить апельсин. Пальцы, липкие от сока, замерли над кожурой. Денис наклонился, увидел надпись, и Вера смотрела, как у него меняется лицо. Сначала непонимание. Потом узнавание. Потом что-то, похожее на то, как у человека уходит из-под ног ступенька в темноте.
— Вер, — сказал он.
— Не надо «слушай», — сказала она. — Я пять лет слушала.
— Деточка, давай не здесь, — свекровь посмотрела по сторонам. В холле сидели ещё две пары, старик с внуком играли в шашки на подоконнике.
— Здесь, Галина Петровна. Вы мне в прошлый раз тоже говорили «не здесь». А потом рассказали половину.
Денис схватил конверт, будто можно было ещё что-то спрятать.
— Я тебе принёс справку тогда, — сказал он тихо. — Помнишь? Это была не моя. Это Вовкина, с работы. Он тоже сдавал. Я фамилию замазал корректором. Ты не посмотрела.
— Посмотрела. Я видела корректор. Ты сказал, что там опечатка.
— Я не мог, Вер. Понимаешь? Не мог. Мне двадцать семь было, когда эта свинка. Врач сказал, может пройти, может не пройти. Я думал, пройдёт. А потом тебя встретил. И подумал: у меня уже есть ребёнок, мне хватит, а ты, может, и не захочешь детей. А потом ты захотела.
— А потом я захотела, — повторила Вера.
— Я сдал анализ, когда ты первый раз сказала. Думал, всё восстановилось. А там вот. — Он смял конверт. — Я поехал к маме. Сидел у неё на кухне до ночи. Думал, если скажу, ты уйдёшь. Ты хотела ребёнка больше всего. Ты мне это в первый же год сказала: хочу, чтобы было как у людей. А у меня это уже было. И я не мог тебе этого дать.
— Можно было дать правду.
Галина Петровна положила апельсин на подоконник. Вытерла пальцы о кардиган, прямо о сиреневую шерсть, оставляя тёмные пятна.
— Это я ему запретила, — сказала она.
Денис повернулся к матери.
— Мам.
— Молчи. — Голос у неё был ровный, почти учительский. — Это я, Вера. Он хотел сказать. Он через месяц пришёл ко мне, говорит: мама, я всё скажу, я не могу так. А я ему говорю: не смей. Ты её потеряешь. Она уйдёт к другому, родит ему, а ты останешься один. Как я осталась. Я ему сказала: подожди. Врачи говорят, может восстановиться. Подождём. Посмотрим. Бабка в Кимрах мне сказала, трава поможет.
— Трава мне, — сказала Вера. — А не ему.
— Я думала, вдруг у тебя тоже что-то. Вдруг тебе поможет, и тогда хватит одного раза. Одного шанса. Я ведь не знала, я не врач.
— Вы знали, что он бесплоден. И пять лет возили меня по клиникам. Держали за руку, когда мне делали лапароскопию. Вы сидели там, в коридоре, я помню, как вы мне губы водой смачивали.
— Сидела.
— Зачем?
Галина Петровна подняла на неё глаза. За стёклами очков они были мокрые, но слёзы не выкатывались, стояли.
— Затем, что я тебя люблю, деточка. Как дочку. У меня дочки никогда не было. Ты пришла ко мне тогда, после похорон отца, у тебя лицо было серое, как этот линолеум. И я подумала: вот. Вот она. Бог мне её дал. И я её не отдам.
— Вы меня не отдали, — сказала Вера. — Вы меня себе оставили.
Она сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Внутри ничего не кипело. Внутри было светло и холодно, как в той квартире на Заречной утром, когда форточка простояла открытой всю ночь.
— Вер, — Денис встал и попытался взять её за плечи. Она отступила на шаг. — Есть же программы. С донором. Врач писал, я знаю, я читал. Мы можем. Можем хоть завтра. Я согласен. На всё согласен.
— Пять лет назад ты мог быть согласен.
— Я боялся.
— Я знаю. Все боятся. Мне Галина Петровна говорила.
Старик с внуком на подоконнике перестали играть. Мальчик смотрел на них открыв рот, пока дед не шикнул и не развернул его к доске.
Свекровь протянула руку. Не за паспортом, не за конвертом. К Вере, ладонью вверх, как тянут руку ребёнку перед дорогой.
— Деточка. Прости меня. Я же для тебя старалась. Я же всё для тебя.
Вера смотрела на эту ладонь. Липкую от апельсина. В тёмных пятнах. Ту самую, которая семь лет назад гладила её по спине у плиты.
— Для меня, — сказала она, — вы бы мне сказали. Дочери бы сказали, Галина Петровна.
Она не взяла руку. Застегнула сумку и пошла к лифту. Сзади Денис что-то говорил, быстро, сбивчиво, потом замолчал. Лифт приехал сразу, пустой, пахнущий хлоркой. Двери закрылись.
В отражении на металлической стенке Вера увидела себя: русые волосы, собранные в хвост, мокрый сапог, родинка над левой бровью. Божья отметина.
Ничего божьего.
Она ночевала у подруги Нелли, на раскладушке в детской. Нелли ничего не спрашивала, только поставила перед ней тарелку гречки с тушёнкой и налила стопку коньяка, которую Вера так и не выпила. Её дочки, погодки, шептались за стенкой: кто эта тётя и почему она не снимает кольцо, когда моет руки.
Кольцо она сняла утром. Не нарочно. Мыла посуду после завтрака, чтобы хоть чем-то занять руки, и сняла, как снимала всегда. Положила на край раковины. А потом ушла собираться и забыла надеть. Нелли нашла его вечером и молча принесла на ладони.
— Твоё.
— Моё, — сказала Вера и убрала в карман куртки.
Денис звонил сорок раз за два дня. Писал длинные сообщения, которые она читала до середины и откладывала. «Прости». «Давай поговорим». «Я записался к репродуктологу на четверг, приходи, если хочешь». «Мама плачет». «Лиза спрашивала, почему бабушка грустная».
На третий день пришло сообщение с незнакомого номера.
«Здравствуйте, Вера. Это Тамара, мама Лизы. Мне Галина Петровна дала ваш номер. Можно я вам позвоню?»
Вера смотрела на экран долго. Потом ответила: «Можно».
Голос у Тамары был низкий, прокуренный, и говорила она быстро, как будто боялась, что её прервут.
— Я не знала, что вы ничего не знаете. Правда. Я думала, Денис вам сказал про Лизку. Галина Петровна мне всегда говорила: у Дениса жена хорошая, всё знает, передаёт привет. Я вам даже шарфик один раз на Новый год через неё отправила. Серый такой, с кистями.
Вера вспомнила серый шарф с кистями. Свекровь подарила его на Новый год, три года назад, сказала: «От меня. Сама выбирала».
— Он у меня есть, — сказала Вера. — Я его ношу.
— Ну вот. — Тамара помолчала. — Вы на меня зла не держите. Я правда думала, вы в курсе. Галина Петровна, она такая. Она всем хорошая. Мне тоже хорошая. Лизку любит, это правда, этого не отнимешь. А правду она по кусочкам раздаёт. Кому сколько, по её разумению, надо.
— По кусочкам.
— Ну да. Я её двенадцать лет знаю. — Тамара хмыкнула. — Можете, кстати, прийти, если хотите. Ко мне на маникюр. Без денег. Просто поговорим. Лиза после школы приходит, уроки у меня в салоне делает. Если не хотите её видеть, я пойму.
Вера положила трубку и долго сидела с телефоном в руке.
Ей было нечего делить с этой женщиной. И с этой девочкой, у которой уши её мужа и носочки её свекрови. Ей даже злиться на них было не за что. Они жили в той части правды, которую им выдали. Как и она.
Галину Петровну выписали в пятницу. Вера узнала об этом от Нинки, которая позвонила сама, с домашнего, и долго откашливалась в трубку.
— Денис её привёз. Она на ходунках, ничего, бодрая. Только про тебя всё спрашивает. Говорит, Вера не придёт больше. Сидит у окна и чай пьёт, из своей кружки, с отбитой ручкой. Ты не придёшь?
— Не знаю.
— Ну, она просила передать. Там твой чай на столе. Новую банку сделала.
В субботу Вера поехала на Заречную. Сначала автобус до рынка, потом пересадка. Лужа на остановке подмёрзла, и она обошла её, держась за столб.
Перед дверью Вера постояла. Из квартиры не доносилось ни звука, только за стеной у Нинки бормотал телевизор. Она достала связку ключей и отцепила медный, с синей резинкой. Пальцы не слушались, кольцо на связке было тугим, и она сломала ноготь, пока снимала.
Позвонила в дверь. Долго никто не открывал. Потом послышался стук ходунков по линолеуму, медленный, тяжёлый.
Дверь открылась на цепочке. Галина Петровна смотрела в щель, без очков, щурясь. Узнала. Лицо у неё дрогнуло и сразу собралось.
— Верочка.
— Я ключ принесла.
Свекровь сняла цепочку. Дверь открылась полностью. Из квартиры потянуло укропом, кошачьим кормом и «Красной Москвой». Мурзик выскочил на площадку и сел у Вериных ног.
— Зайдёшь?
— Нет.
— Чаю хоть. Я сделала. Бабка из Кимр передала, свежий.
— Не надо, Галина Петровна.
— Я знаю, что не надо. — Свекровь опустила глаза. — Я Ирине твоей звонила, представляешь? Нашла номер у Дениса. Спросила про траву. Она мне такое сказала. Такое. Я ведь не знала. Я правда не знала, что тебе от неё хуже.
— Вы многого не знали, — сказала Вера. — А кое-что знали.
Галина Петровна держалась за ходунки обеими руками. Кардиган был тот самый, сиреневый, с застиранными пятнами от апельсина на полах.
— Он к врачу ходил, Денис. В четверг. Говорит, есть надежда. Не на своё, так на донорское. Он всё сделает, Вера. Он теперь всё сделает.
— Я знаю.
— Вернёшься к нему?
Вера смотрела на свекровь и думала, что не может ответить. Не потому, что не знает. Потому что это был первый честный вопрос, который Галина Петровна задала ей за семь лет. И ответ на него был не для неё.
Она протянула ключ. Свекровь не взяла. Стояла, вцепившись в ходунки, и смотрела на медный ключ с синей резинкой, как смотрят на что-то, что сейчас разобьётся.
Тогда Вера положила его на тумбочку в прихожей. Рядом с очками, у которых была заново выгнута дужка.
— Лиза в субботу придёт? — спросила она.
Галина Петровна подняла голову.
— Придёт. Через неделю. Тамарка обещала.
— Скажите ей, что шарф я ношу. Серый, с кистями. Пусть знает.
— Скажу, деточка. — Свекровь кивнула, быстро, несколько раз. — Скажу.
Вера наклонилась, погладила Мурзика и пошла вниз по лестнице. Пешком, мимо лифта. На третьем этаже остановилась отдышаться, хотя совсем не устала, и услышала, как наверху закрывается дверь. Не хлопает. Закрывается медленно, как будто её держат рукой до последнего.
В понедельник Вера вернулась домой. Денис был на объекте. На кухне стояла немытая сковородка, на спинке стула висела его куртка, в раковине лежала белая кружка с отбитой ручкой. Мать, наверное, отдала ему, когда он её привозил. Или он сам забрал.
На столе стояла новая банка, завёрнутая в кухонное полотенце. Нинка, видимо, передала через Дениса. Вера развернула полотенце. Круглым почерком, с хвостиком у «ч», на наклейке было написано: «Для Верочки».
Она открыла банку. Пахло мятой и шалфеем. Больше ничем. Вера пересыпала траву на ладонь и перебрала пальцами: боровой матки не было. Ни листочка.
Она долго стояла над открытой банкой. Потом высыпала всё в ведро, сполоснула её под краном, высушила полотенцем и поставила на подоконник. К шести таким же, чистым, без этикеток.
Кольцо так и лежало в кармане куртки. Вера достала его, повертела и положила на край раковины. Рядом с белой кружкой.
Потом открыла верхний ящик комода, нашла в глубине красно-белые носочки с помпончиками и долго держала их на двух пальцах.
В прихожей повернулся ключ.
