Тряпка зацепилась за что-то в глубине серванта, и книжка выпала прямо Тамаре под ноги — плюхнулась на палас корешком вверх, растопырив страницы, как сбитая птица.
Она наклонилась не сразу. Сначала оглянулась на дверь — не слышит ли Зинаида Петровна из кухни, где та гремела крышками. Эту сберкнижку в семье трогать не полагалось. Она стояла в серванте между хрустальной вазой и фотографией покойного свёкра, и Зинаида доставала её сама, раз в месяц, торжественно, чтобы вписать очередные взносы. «На проводы. Чтоб по-людски».
Тамара подняла книжку. Хотела просто вернуть на место, честное слово. Но страницы сами раскрылись где-то на середине, и глаз зацепился за цифру.
Списание. Восемь лет назад. Вся сумма — под ноль.
Она моргнула. Провела пальцем по строке, будто цифры могли стереться от прикосновения, оказаться опечаткой, чем угодно.
Нет. Чёрным по белому. Снято подчистую. А потом — снова копится, по две тысячи, месяц за месяцем, её рукой вписанные суммы, Светкиной рукой, Пашиной. И ещё одно списание. Позапрошлый год. Опять всё под ноль.
На кухне звякнула крышка.
— Тамара! Ты там уснула, что ли? Обедать зови всех!
— Иду, мама, — сказала Тамара и не узнала свой голос.
Она сунула книжку обратно. Не на прежнее место — чуть ближе к краю, чтоб потом достать. Руки сделали это сами, а голова была занята одним: восемь лет назад. Что было восемь лет назад?
Дома она вытащила из шкафа старую жестяную коробку из-под печенья, где хранила квитанции, открытки, всякую бумажную труху, которую жалко выбросить. Муж, Серёжа, смотрел на неё как на сумасшедшую.
— Тома, ну какие квитанции. Мать двадцать лет собирает, и что теперь?
— А то, — Тамара выкладывала бумажки на стол ровными рядами. — Восемь лет назад твоя сестра ремонт делала. Помнишь? Кухню, ванную, натяжные потолки эти. Она ещё хвасталась, плитка испанская.
— Ну делала. У неё муж тогда премию получил.
— Премию, — Тамара нашла нужную открытку. Светкина, с новосельем-обновлением, «спасибо всем, кто помог». — Помог. Вот именно.
Серёжа сел напротив. До него начинало доходить.
— Ты хочешь сказать…
— Я ничего не хочу сказать. Я хочу посчитать. Две тысячи в месяц, три семьи — твоя, Светкина, Пашина. Это шесть тысяч. В год — семьдесят две. За двенадцать лет до того списания — почти восемьсот пятьдесят тысяч набежало. Аккурат на ремонт хватит, если не шиковать. А Светка не шиковала, она экономная у нас.
— Погоди. А второе списание?
Тамара посмотрела на него.
— А второе — позапрошлый год. Когда твой племянничек Пашенька купил «свою ласточку». Помнишь, как он её мыл во дворе? Все выходные. Форд, серенький.
Серёжа молчал долго. Потом провёл ладонью по лицу.
— Может, мать сама им дала. Своё право, деньги-то её.
— Не её, Серёжа. — Тамара собрала квитанции обратно в коробку, аккуратно, по одной. — Мы сдавали. Двадцать лет. По две тысячи. На её похороны. А не на Светкину плитку и не на Пашин форд. Она эти деньги как назвала? «Чтоб вам потом легче было». Легче кому? Мне? Или Светке с новой ванной?
— И что ты теперь? К матери пойдёшь?
— Не к матери. — Тамара закрыла коробку крышкой. Щёлкнуло. — Подумаю ещё.
Думала она две недели. И додумалась бы до чего-нибудь тихого, семейного, вполголоса на кухне — если бы не воскресный обед.
Собрались, как всегда, у Зинаиды Петровны. Повод был — день ангела свёкра, поминальный, святое дело. Стол накрыли основательно, Зинаида в этом знала толк: холодец, селёдка под шубой, котлеты, окрошка на первое — жара стояла, май выдался ранний и душный.
Все расселись. Светка со своим Витей, гладкие, довольные. Паша с невестой Кристиной — молоденькая, всё в телефон косилась. Серёжа с Тамарой. И во главе — Зинаида Петровна, в кофте с брошкой, седая королева.
Разлили компот, помянули. И тут Зинаида постучала вилкой по стакану.
— Раз уж все собрались. Хочу сказать. — Она обвела стол взглядом, каким генерал обводит войска. — Дорожает всё нынче. Гроб хороший знаете сколько стоит? А место? А поминки на сорок человек? Так что с этого месяца — по три тысячи сдаём. Не жадничайте, я ж о вас пекусь. Чтоб вам потом легче было.
Светка закивала первая:
— Конечно, мама, о чём речь.
Паша буркнул что-то согласное, не отрываясь от котлеты.
А Тамара положила ложку.
— Мама, — сказала она негромко, и почему-то за столом сразу стало тихо. — А расскажите всем, сколько сейчас на книжке?
Зинаида Петровна чуть повела бровью.
— А тебе это к чему, Тамарочка? Много. Хватит на всё.
— Много — это сколько? Тысяч восемьсот? Или опять с нуля начали копить?
Вилка в руке Зинаиды замерла над тарелкой.
— Ты чего это выдумываешь.
— Я не выдумываю. — Тамара достала из сумки, стоявшей у ноги, сберкнижку. Ту самую. Взяла две недели назад из серванта, когда протирала пыль во второй раз, — уже зная, зачем берёт. — Я в неё заглянула. Случайно. Пыль вытирала, она выпала.
За столом стало так тихо, что слышно было, как в кухне капает кран.
— Ты. — Зинаида побагровела. — Ты чужое трогала?
— Я не чужое трогала, мама. Я своё считала. — Тамара раскрыла книжку и положила на стол, посередине, между салатницами, страницами вверх. — Вот. Смотрите все. Восемь лет назад — снято всё. Под ноль. И позапрошлый год — снова всё, под ноль.
Светка отложила вилку. Витя перестал жевать.
— Это моё дело, куда я свои деньги трачу! — Зинаида хлопнула ладонью по столу так, что звякнули стаканы. — Мои деньги!
— Ваши, — согласилась Тамара. — Только вот беда: собирали-то мы. Двадцать лет. Я вам каждую первую субботу приносила две тысячи. И Света приносила. И Паша. Мы сдавали — на проводы. А уехало — на ремонт и на машину. Даты, мама, упрямая вещь. Восемь лет назад — Светина испанская плитка. Позапрошлый год — Пашина ласточка серенькая.
Паша поднял голову. Впервые за весь обед оторвался от еды.
— Ты на что намекаешь?
— Я не намекаю, Паша. Я говорю прямо. Бабушка тебе на машину дала — из общего фонда. Из того, куда я двадцать лет сдавала. И Света на ремонт брала. Вопрос даже не к вам, мама. — Тамара повернулась к свекрови и говорила спокойно, без крика, оттого страшнее. — Вопрос к получателям. Света, Паша. Вы ж тогда что говорили? «Ой, мы отдадим, само собой, как встанем на ноги». Встали? Двенадцать лет прошло, Света. Испанская плитка небось уже поистёрлась.
Светка вспыхнула:
— Да как ты смеешь! Это семейное! Мама сама решила помочь!
— Помочь, — кивнула Тамара. — Из моих денег. Помогла тебе за мой счёт. И за Серёжин. И за Пашин — Паша, ты, между прочим, тоже двадцать лет сдавал бабушке на её похороны, а бабушка твои же деньги тебе на форд и вернула. Круговорот, а?
Кристина, невеста Пашина, наконец подняла глаза от телефона. Смотрела то на жениха, то на бабушку, и в глазах у неё читалось: во что я вписываюсь.
— Тамара, прекрати немедленно, — Зинаида Петровна поднялась, опираясь на стол. — В такой день! Отца поминаем!
— Вот в такой день и надо, мама. При отце. Он бы, царствие небесное, послушал, куда его «достойные проводы» уехали.
Серёжа под столом сжал жене колено — то ли останавливал, то ли поддерживал, Тамара не поняла. Но не остановилась.
— И что ты предлагаешь? — Витя, Светкин муж, до сих пор молчавший, откинулся на стуле. Мужик деловой, считать умел. — Раз уж ты тут прокурора включила.
— Спасибо, что спросил, Витя. По-взрослому предлагаю. — Тамара накрыла книжку ладонью. — Первое. Света, Паша — суммы, которые взяли, возвращаете. В фонд. Не мне — в общий. При всех обещали «отдадим» — вот и настало «потом».
— Да там же проценты набегут, инфляция, — начал Витя.
— По номиналу верните. По-божески. Восемьсот пятьдесят тысяч Светин ремонт, и сколько там Пашина машина — тысяч шестьсот? Разберёмся по книжке, всё записано.
Паша побагровел не хуже бабушки:
— У меня нет таких денег!
— А у меня были, Паша? Я двадцать лет по две тысячи носила, зубы лечить откладывала, а носила. Найдёшь. Не сразу — рассрочку сделаем, мы люди не звери.
— Второе, — продолжила Тамара, и голос у неё не дрожал, а становился твёрже. — Фонд теперь открываем мы. Дети. Целевой вклад. Пополняем сами, а снять можно только по назначению — на проводы, не приведи господь, когда время придёт. И ни на какую плитку, ни на какой форд.
— Это как это, — Зинаида задохнулась, — вы будете моими похоронами распоряжаться?
— Вашими проводами, мама, будем заниматься мы. Как и положено детям. А деньги на них — под замком, до которого ни у кого руки не дотянутся. Так спокойнее. Вам первой.
— А третье? — тихо спросила Светка. Она уже поняла, что третье будет.
— А третье. — Тамара наконец убрала руку с книжки. — Ваш тариф, мама, отменяется. Совсем. Никаких двух тысяч, никаких трёх. Вы своё уже собрали. Дважды собрали. И дважды раздали. Больше мы вам на похороны не сдаём. Хватит.
Тишина стояла такая, что Кристина нервно хихикнула и тут же зажала рот рукой.
Зинаида Петровна медленно опустилась обратно на стул. Лицо у неё пошло пятнами, брошка на кофте вздрагивала.
— Двадцать лет, — прошептала она. — Двадцать лет я о вас… как о родных… а вы мне в лицо…
— Мы вам не в лицо, мама. Мы вам правду. — Тамара вдруг устала, разом, будто из неё вынули стержень, на котором она держалась эти две недели. — Вы б хоть сказали. Пришли бы, сказали: Света в беде, помогите. Мы б помогли. Всей семьёй. Открыто. А вы — тайком, из похоронных, и нам же ни слова. Обидно, мама. Не за деньги даже. За то, что нас за дураков держали.
Паша вскочил, отшвырнув стул.
— Да пошли вы все! Устроили тут суд! — Он метался по комнате, багровый, руки трясутся. — Ну взял я на машину! Взял! Бабушка сама предложила, я не просил!
— Так верни, — спокойно сказал Серёжа. Впервые за весь обед подал голос, и все обернулись. — Верни, Паш. Бабушка предложила — из наших денег. Не из своих. Верни, и разойдёмся по-хорошему.
Паша остановился. Посмотрел на мать. Зинаида отвела глаза — и это было красноречивее любого признания.
— Значит, из общих, — глухо сказал Паша. — А мне сказала, свои, накопленные…
Он вытащил телефон. Не то чтобы решился — скорее, чтоб не позориться дальше при Кристине, которая смотрела уже совсем другими глазами.
— Сколько там, говоришь. Шестьсот? — Пальцы забегали по экрану. — Вот. Сто тысяч. Первый транш. Чтоб не позорили меня тут. Остальное — частями. Довольны?
Телефон пиликнул. Перевод ушёл на Серёжину карту — общий фонд решили пока держать там, до открытия вклада.
Светка сидела белая. Витя положил ей руку на плечо.
— Мы тоже вернём, — сказал он ровно. — По номиналу. Дай реквизиты, Тамара. Не сразу, но вернём. Ты права. Обещали — надо отдавать.
Зинаида Петровна дулась месяц.
Не звонила, на звонки отвечала сухо, «здорова, чего мне сделается». Тамара не набивалась. Дала свекрови отгоревать своё, отсидеться в обиде, как та привыкла.
А через месяц с небольшим Серёжа вернулся от матери какой-то странный.
— Ну что там? — Тамара накрывала на стол.
— Да ничего. Сидит. — Серёжа помялся. — Знаешь, чего купила? Кофту. Новую. Не чёрную, не на выход печальный — светлую, в цветочек. И туфли. Говорит, в кои-то веки на себя потратила, а не на эти проклятые проводы.
Тамара замерла с тарелкой в руке.
— Три тысячи-то, — продолжил Серёжа, и в голосе у него было что-то похожее на смех, только грустный. — Которые она с нас драла. Они ж теперь при ней остаются. Каждый месяц. Впервые за двадцать лет у матери на руках свободные деньги. На себя. А не на смерть.
— И как она?
— Ворчит. Что мы её обобрали. А сама в новой кофте по квартире ходит и в зеркало поглядывает. — Серёжа сел. — Тома, а может, зря мы так? При всех-то. Мать всё ж таки.
Тамара поставила тарелку. Подумала.
— Может, и зря при всех, — сказала она. — Тихо надо было. Но тихо она бы отбрехалась, ты сам знаешь. А Света с Пашей так бы и делали вид, что забыли.
Она достала из ящика новую книжку — целевой вклад открыли неделю назад, на всех детей, с условием снятия только по назначению. Вписала первую строку. Паша перевёл уже вторую сотню, Светка с Витей — половину своего долга. Медленно, но капало.
Тамара закрыла книжку и убрала в ящик. Не в сервант, на видное место. В ящик, под ключ. Так спокойнее было — и ей, и всем.
Задвинула ящик до щелчка.
