Соседка Валя видела, как муж Галины грузил чемоданы в такси, и не одна. К вечеру у Галины был холодный план: забрать деньги, квартиру, всё. Только чем дальше она шла по этому плану, тем меньше он походил на месть.
Валя позвонила в дверь в четверть девятого, хотя обычно не приходила раньше десяти. На ней был малиновый халат, поверх наброшен платок, а в руке она держала телефон, зажатый так крепко, будто его могли отнять.
— Галя, ты сидишь? — спросила она с порога. — Сядь. Или нет, не садись, стой. Стой и слушай.
— Что случилось?
— Твой Игорь. Сегодня в семь. Я мусор выносила.
Галина стояла в дверях с кухонным полотенцем на плече. Из комнаты доносился глухой звук телевизора, дочь смотрела что-то перед школой. Пахло подгоревшей овсянкой, потому что каша ушла, пока она открывала дверь.
— Валя, говори по-человечески.
— Он чемоданы в такси грузил. Два больших и сумка. А в машине уже сидела эта, светленькая. В белом пуховике. Ты её знаешь?
Галина не ответила. Она посмотрела на Валины руки, на потрескавшийся красный лак на ногтях, на палец, которым та тыкала в экран телефона.
— Я сняла, — тихо сказала Валя. — Не подумай, что я шпионю. Просто я стою, а он мимо, и сумку так несёт, как будто в ней стекло. Ну и рука сама. Вот, смотри.
На экране было видно двор, серый рассвет, жёлтую машину с зажжёнными габаритами. Игорь в тёмной куртке, той, что Галина покупала ему в ноябре, тянул чемодан к багажнику. В заднем окне угадывался женский профиль и белый воротник.
Видео длилось двадцать секунд. Галина посмотрела его дважды.
— Отправь мне, — сказала она.
— Отправлю. Галечка, я тебе так скажу, я сама не знала, идти или нет. Восемь лет соседи. Думаю, а вдруг ошиблась. Но нет. Он же мне рукой помахал, представляешь? Как ни в чём не бывало помахал.
— Помахал.
— Прямо вот так.
Валя показала, как. Ладонь у неё дрогнула, и Галина отвела глаза.
Слышно было, как в комнате дочь переключила канал. Ульяна в шестнадцать лет вставала сама, сама собиралась и сама решала, что ей смотреть. С отцом они последние месяцы почти не разговаривали, и Галина списывала это на возраст.
— Хочешь чаю? — спросила Галина, и голос вышел ровный, почти скучный.
— Какого чаю, Галя. Ты в порядке?
— Да. Всё нормально.
Они обе знали, что это неправда, и обе сделали вид, что не знают.
Валя потопталась, вздохнула, положила ладонь на её локоть и сразу убрала. Потом ушла, оставив на коврике мокрый след от тапочек и запах валерьянки. Галина закрыла дверь, повернула замок на два оборота и постояла, прислонившись лбом к косяку.
Нутром почуяла. Ещё месяц назад, когда он стал носить телефон в кармане брюк, даже дома. Когда перестал оставлять его на зарядке в коридоре. Когда в прихожей появился чужой запах, сладкий, ванильный, и она решила, что это освежитель в лифте.
Она вернулась на кухню. Каша на плите превратилась в чёрную корку. Галина выключила конфорку, взяла кастрюлю и поставила её в раковину, под воду. Вода зашипела.
На краю раковины лежало кольцо. Она сняла его вчера вечером, когда мыла посуду, и не надела обратно. Просто забыла. Или не забыла.
— Мам, ты чего не завтракаешь? — Ульяна появилась в дверях в школьной форме, с мокрыми после душа волосами, заплетёнными в косу на одну сторону. — Пахнет гарью.
— Каша убежала. Сделай бутерброд.
— Папа уже уехал?
— Уехал.
— Рано.
— Да. Рано.
Ульяна посмотрела на мать чуть дольше, чем нужно. Галина отвернулась к крану. Она мыла кастрюлю, тёрла жёсткой стороной губки, хотя корка давно сошла, и чувствовала спиной этот взгляд.
— Ладно, — сказала дочь. — Я пошла.
Хлопнула дверь. Лифт загудел где-то в шахте, потом стих.
Галина осталась в квартире одна. Из окна был виден двор, пустая площадка, где утром стояло такси, лужа с радужной плёнкой на месте, где оно стояло. Она смотрела на эту лужу минуты три, не меньше, и только потом заметила, что руки у неё под водой давно стали красными.
Весь день она работала. Это было единственное, что она умела в любых ситуациях. Управляющая компания на первом этаже панельной девятиэтажки, стол у окна, три монитора, папки с квитанциями. В десять пришла начальница, спросила про сверку по третьему дому, Галина назвала цифры, не заглядывая в таблицу.
— Ты какая-то бледная, — сказала начальница.
— Давление, наверное.
— Иди домой пораньше.
— Нет, нормально.
Она не хотела домой. Дома был диван, на котором он спал последние недели, ссылаясь на спину, и его халат на крючке в ванной, и плитка в коридоре, по которой он ходил, шаркая. Дома всё было им.
В обед она открыла банковское приложение и долго смотрела на экран. Совместный вклад, тот, что они копили с две тысячи девятнадцатого, на ремонт и на учёбу Ульяны, показывал ноль. Ноль рублей и ноль копеек. Она нажала на историю операций, и там значилась одна строка, вчерашняя, вечерняя: закрытие вклада, перевод на карту Игоря.
Один миллион восемьсот сорок тысяч.
Она положила телефон на стол экраном вниз, потом взяла его обратно, потом опять положила. Ладони стали мокрыми. Она вытерла их о юбку под столом, чтобы никто не видел.
Вклад оформлялся на Игоря. Она помнила: он тогда сказал, что так проще, у него льготная ставка от работодателя, и Галина, не любившая спорить о мелочах, согласилась. Доступ в приложение у неё был. Как оказалось, он не догадался его закрыть, и это было первым, что показало: Игорь не думал. Он торопился.
В два часа она вышла на улицу, будто за кофе, и позвонила сестре. Сестра жила в другом городе и всегда отвечала после третьего гудка.
— Ну?
— Игорь ушёл.
— Куда ушёл?
— К другой.
Сестра помолчала. Слышно было, как что-то звякнуло, наверное ложка о чашку.
— Ты как?
— Я собираюсь забрать всё.
— Галя.
— Всё, Тома. Квартиру, деньги, машину. Он забрал вклад, я видела. Он думал, что я утрачу голову и буду рыдать. А я не буду.
— Ты успокойся сначала.
— Я спокойна. Я никогда не была такой спокойной.
Это была правда, и от этой правды становилось страшно. Внутри что-то остыло и затвердело, как застывающий воск. Она стояла возле киоска с кофе, смотрела, как парень в красной кепке наливает молоко в стакан, и думала только об одном: у неё есть вечер. Один вечер, пока он не опомнился.
— Ты с адвокатом поговори, — сказала сестра. — Не сама.
— Поговорю.
— И Ульяне пока ничего.
— Она уже всё знает. Она не дура.
— Ну хоть не при ней.
Галина отключила вызов. Кофе она так и не купила.
Вечером она сидела на кухне с тетрадным листом в клетку и шариковой ручкой. Ульяна ушла к подруге делать проект, сказала, что вернётся к десяти. В квартире было тихо. Часы на стене показывали десять минут седьмого, хотя было уже около восьми, они отставали на полтора часа с прошлой зимы, и никто не собирался их переводить.
Лист лежал перед ней белым прямоугольником. Она вывела сверху: «ПЛАН».
Потом подумала и подчеркнула.
Под чертой написала первое: «Выписки по всем счетам. Сфотографировать документы. Квартира: свидетельство, договор, ипотека, справка о закрытии. Машина: ПТС, СТС. Дача. Гараж. Страховки. Его зарплатная карта». Ручка царапала бумагу, оставляла продавленные строчки. Потом второе: «Найти адвоката. Не самой». Потом третье, уже быстрее, нажимая сильнее: «Всё. Всё, что можно. Пусть уходит с одним чемоданом, как пришёл».
Она остановилась и перечитала последнюю строку. Что-то в ней было не так. Чемодан-то он унёс два.
Галина усмехнулась, и усмешка вышла чужая. Она поднялась, достала из антресоли в прихожей коробку с документами, ту самую, с надписью «Важное» фломастером на боку, и поставила на стол. Коробка была тяжёлая, пахла старой бумагой и пылью. Внутри лежали папки, перетянутые резинками, конверты, пластиковые файлы. Порядок в этой коробке наводила она, и только она знала, где что лежит.
Свидетельство о браке, две тысячи седьмого года, розовая бумага с водяными знаками. Она положила его сверху и, не удержавшись, провела пальцем по строчке с датой. Игорь тогда был худой, в мятом пиджаке, и очень волновался, а она, двадцать пять лет спустя, могла бы описать до складки, как он поправлял галстук в загсе.
— Не смотри, — сказала она себе вслух. — Не смотри в это.
Она открыла следующую папку. Договор купли-продажи квартиры. Две тысячи четырнадцатый. Ипотека, банк, справка о полном погашении, датированная двадцать первым годом. Они выплатили её на семь лет раньше срока, потому что она отказывалась от отпусков, а он брал подработки. Квартира была записана на обоих, в равных долях. Она это помнила, и всё равно проверила.
— Половина, — сказала она в пустоту.
Ручка легла на бумагу, и рядом с последней строкой появилась приписка: «Половина?»
Вопросительный знак торчал, как заноза. Она хотела зачеркнуть его, но не стала.
В десять вернулась Ульяна. Скинула ботинки, прошла на кухню, увидела коробку и лист на столе. Галина прикрыла лист ладонью, но поздно.
— Что это?
— Работа.
— Мам.
— Ульяна, иди спать.
— Я не маленькая.
Они стояли по разные стороны стола. Дочь была на голову ниже матери, худая, острая, с отцовскими бровями, сросшимися чуть у переносицы. Она смотрела так, как смотрел Игорь, когда что-то решал, и Галине от этого стало тяжело.
— Он мне написал, — сказала Ульяна. — Час назад. Что уехал, что мне надо понять и что он будет мне помогать. Что он меня любит.
— И что ты ответила?
— Ничего.
Дочь села на стул, положила руки на колени. Пальцы у неё дрожали, и она сцепила их в замок.
— Ты его выгнала?
— Нет. Он сам.
— К той, светленькой?
— Откуда ты знаешь?
— Я его видела с ней в торговом центре. В октябре. Он сказал, что это коллега.
Галина села напротив. В горле было сухо.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что ты бы спросила его. А он бы соврал. А ты бы поверила, потому что хотела поверить.
Слова были жёсткие и справедливые. Галина открыла рот и закрыла. Что тут скажешь.
— Мам, — Ульяна кивнула на тетрадный лист. — А ты что хочешь? Чтобы он остался без ничего?
— Я хочу, чтобы всё было справедливо.
— Это не то же самое.
Дочь встала, налила себе воды из фильтра, выпила стоя, поставила стакан в раковину, рядом с кольцом. Стакан звякнул о металл. Она посмотрела на кольцо и ничего не сказала.
— Спокойной ночи, — сказала Ульяна.
— Спокойной.
Когда за дочерью закрылась дверь, Галина взяла лист, сложила вдвое и убрала в карман кардигана. Потом достала телефон и в поисковой строке набрала: «адвокат по семейным делам, приём завтра».
Руки были совершенно сухие. Это её удивило.
Зинаида Павловна принимала в маленьком кабинете на втором этаже старого здания, где на первом продавали кухонные шкафы. Ей было немного за шестьдесят. Она носила очки на цепочке, серые волосы забирала в короткий пучок и говорила так, будто читала вслух протокол. На столе у неё стоял стакан с карандашами, а рядом лежали калькулятор и вязаная салфетка. Салфетка Галину почему-то успокоила.
— Рассказывайте по порядку, — сказала Зинаида Павловна. — Что было и чего вы хотите.
— Муж ушёл вчера утром. К другой. Забрал вещи и закрыл наш совместный вклад, перевёл всё на себя. Я хочу забрать всё. Квартиру, деньги, машину. Всё, что можно.
— Всё, что можно, это сколько?
— Не знаю. Всё.
Адвокат сняла очки, протёрла их краем платка, надела обратно.
— Хорошо. Давайте разбираться. Брак зарегистрирован?
— В две тысячи седьмом.
— Дети?
— Дочь. Шестнадцать. Ульяне.
— Значит, алименты на неё он платить обязан до восемнадцати лет. Одну четвёртую часть дохода. Это отдельно, это не обсуждается. Что с имуществом?
Галина выложила на стол папки. Квартира, оформлена на двоих. Серая иномарка, оформлена на Игоря, куплена в две тысячи семнадцатом. Вклад на его имя. Дача в двух часах езды от города, полученная им в наследство от отца.
— Дача личная, — сказала Зинаида Павловна.
— Как личная? Мы там столько лет каждое лето.
— Наследство не делится. Даже если вы туда вложили труд, деньги, сарай построили. Разве что вы докажете существенное увеличение стоимости за счёт совместных вложений, но это отдельная история, долгая, и я бы не советовала. Квартира, автомобиль, вклад, всё, что нажито в браке, делится поровну. Пополам.
— Пополам, — повторила Галина.
— Это закон.
— Но он ушёл. Он бросил семью. Он забрал деньги.
— Это не меняет долей, Галина Сергеевна. Суд не наказывает за измену. Суд считает имущество.
В кабинете было тепло, батарея потрескивала, и за стеной кто-то двигал стулья. Галина смотрела на вязаную салфетку и чувствовала, как что-то внутри медленно оседает, как накипь в чайнике.
— Значит, я ничего не могу сделать?
— Вы можете многое. Вы можете потребовать свою половину. Вы можете потребовать, чтобы вклад был учтён. Вы можете добиться обеспечительных мер, то есть запретить ему распоряжаться имуществом до решения суда. Вы можете, если он выводит деньги, оспаривать эти переводы. Но забрать всё, если вы об этом, нельзя. Это не принято ни законом, ни практикой.
— А если он скрывал доходы?
— Тогда докажем. Вы бухгалтер?
— Да.
— Это хорошо. Принесите выписки. Все, что сможете получить. За последние три года. И вот что, — Зинаида Павловна наклонилась вперёд. — Не делайте того, о чём потом пожалеете. Не удаляйте ничего у него с телефона, не ломайте замки, не пишите ему угроз. Всё, что вы сделаете сегодня, завтра мне придётся объяснять судье.
— Я ничего такого не собираюсь.
— Хорошо. Тогда идите и собирайте бумаги.
Галина поднялась. Карман кардигана оттягивал сложенный лист, и она вдруг почувствовала, что не хочет, чтобы адвокат его видела.
В коридоре, уже одевая пальто, она услышала за спиной:
— Галина Сергеевна.
— Да?
— Вы не спросили, сколько это будет стоить.
— Я сначала должна понять.
— Умная женщина, — сказала Зинаида Павловна, и в голосе не было улыбки. — Приходите в пятницу.
На улице моросил дождь. Галина шла к остановке и считала. Половина квартиры. Половина вклада. Половина машины. Половина, половина, половина. Слово стало противным, как пресная лепёшка.
Она села в автобус, села у окна, вытерла ладонью запотевшее стекло. Мимо ползли витрины, аптека с зелёным крестом, остановка с рваным плакатом. Дорога до дома занимала семь остановок. Она не заметила ни одной.
Вечером в субботу позвонила свекровь. Тамара Ильинична жила на другом конце города, в старой двушке с кружевными занавесками, и звонила по воскресеньям, ровно в одиннадцать утра. Но сегодня была суббота, и это уже говорило многое.
— Галя, ты дома?
— Дома.
— Я к тебе еду.
— Не надо, Тамара Ильинична.
— Уже в маршрутке.
Через сорок минут она стояла на пороге, маленькая, в серой шляпке, с клетчатой сумкой на колёсиках. Из сумки торчал термос.
— Я борщ привезла, — сказала она. — И пирожки. Раздеться можно?
— Проходите.
Тамара Ильинична сняла пальто, повесила на крючок, оглядела прихожую цепким взглядом. Потом прошла на кухню и села за стол, туда, где всегда сидела, спиной к окну. Достала из сумки контейнеры, выставила в ряд.
— Он мне звонил, — сказала она. — Сказал, что уехал.
— Он вам не сказал, куда?
— Сказал, что не хочет об этом говорить. Я ему: Игорь, как так, у тебя семья. А он: мама, я устал. Устал он. Я его в сорок семь лет вот такого на руках носила, а он устал.
Она вытащила из кармана платок, прижала к глазам. Галина поставила чайник. Руки сами делали привычное: достали кружки, заварку, ложки. Кружка для свекрови была с золотой каёмочкой, подарок на восьмое марта. Собственная кружка, белая, с отбитой ручкой, стояла в углу. Галина взяла её, повертела и поставила обратно.
— Я на его стороне быть не собираюсь, — сказала Тамара Ильинична. — Ты не думай. Я тебя двадцать лет знаю. Ты женщина порядочная, семью держала. А он дурак.
— Спасибо.
— Только ты, Галя, не горячись. Он мужчина слабый. Я не защищаю, я объясняю. Ему нужно, чтобы его пожалели, а он не умеет просить. Вот и делает глупости.
— Забрал вклад, Тамара Ильинична.
— Как забрал?
— Закрыл и перевёл на свою карту. Миллион восемьсот сорок.
Свекровь опустила платок. Глаза у неё были красные, но взгляд стал острым.
— Вот это он зря.
— Я хочу подавать в суд.
— Подавай.
— Вы это серьёзно?
— Галя, я старая, но не слепая. Если он деньги семейные тащит, это уже не глупость, это подлость. Дача, кстати, моя запись. Он на неё претендовать не будет, я ему уже сказала. Дача Ульяне. Я в завещании написала ещё три года назад.
Галина застыла с чайником в руках. Струйка кипятка лилась мимо кружки, на столешницу.
— Вы сказали ему?
— А что такого? Пусть знает.
— Тамара Ильинична…
— Ты чай мимо льёшь.
Она вытерла стол полотенцем. Пар поднимался к потолку. За окном темнело, и во дворе включились фонари.
— Ты его любишь? — спросила свекровь.
— Не знаю.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Тамара Ильинична кивнула. Отломила пирожок, откусила, пожевала, запила чаем.
— Знаешь, что мой Володя, покойник, мне сказал перед смертью? Что жалеет об одном. Что двадцать лет молчал, вместо того чтобы кричать. Может, тебе тоже покричать?
— Я не умею.
— Научись.
Они сидели ещё час. Пили чай, ели борщ, говорили о ерунде. О ценах на картошку, о рассаде, о том, что в подъезде опять не работает лифт. Потом Тамара Ильинична вызвала такси и уехала, оставив после себя запах ландыша и контейнеры на столе.
Галина мыла посуду и думала: если бы кто-нибудь тогда, в две тысячи седьмом, сказал ей, что будет вот так, что она будет стоять на этой кухне и мыть кружку его матери, разве она пошла бы в загс?
Пошла бы. Вот в чём дело.
В понедельник она пошла в банк. В отделение на первом этаже торгового центра, где очередь тянулась к окошкам, а на стенах висели плакаты с улыбающимися пенсионерами. Ей нужны были выписки по её собственным счетам, по общему счёту, куда падала зарплата Игоря, и справка об остатках.
Девушка за стойкой оказалась молодая, с длинными накладными ресницами и бейджиком «Кристина».
— По вашей карте могу. По общим счетам только если вы владелец или созаёмщик.
— Я созаёмщик по закрытой ипотеке. Вот справка.
Кристина покачала головой.
— Это не даёт права на его карту. Вам нужно решение суда или запрос адвоката.
— Хорошо.
Галина взяла свою выписку, свернула, убрала в сумку. Вышла из банка, встала под козырёк, где курили две женщины в форменных жилетках. Она никогда не курила. Но запах дыма показался ей почти приятным.
Телефон зазвонил в сумке. Она достала его и увидела на экране: «Игорь».
Пять секунд она смотрела на это слово. Пальцы стали холодными, как будто она держала лёд.
— Слушаю.
— Галя. Это я.
— Я вижу.
Молчание. В трубке слышался какой-то шум, чужой, незнакомый: то ли ветер, то ли фен.
— Ты как?
— А ты как думаешь?
— Я хотел объяснить.
— Ты вклад закрыл, Игорь. Ты хотел объяснить это?
Он вздохнул. Так вздыхал, когда она находила в кармане чек из кафе, куда они вместе не ходили.
— Я верну. Мне нужно было срочно. Это не то, что ты думаешь.
— Мне не нужно думать. Я умею читать выписки.
— Галя, послушай…
— Нет. Ты послушай. Я завтра подаю заявление в суд. О разделе имущества и о взыскании алиментов на Ульяну. Обеспечительные меры будут наложены на квартиру и машину. Если хочешь что-то сказать, говори моему адвокату.
Слова выходили гладкие, как заученные. Она сама удивилась. Никакого адвоката, кроме Зинаиды Павловны в пятницу, у неё пока не было, и заявление ещё лежало в черновике.
Он молчал. Дольше, чем она рассчитывала.
— Ты уверена?
— Да.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно, Галя.
И отключился.
Она стояла с телефоном в руке, и ладони, которые до того были ледяными, вдруг вспотели. Что-то было не так в этом «ладно». Не было ни злости, ни обиды. Была усталость. Или что-то похожее на облегчение.
Мужчины, которые уходят к другой, так не отвечают.
Она убрала телефон и пошла к остановке, но на полпути остановилась и достала из кармана тот самый лист. Развернула. Строчки расплылись от дождя. «Всё. Всё, что можно. Пусть уходит с одним чемоданом».
Она смяла лист, но не выбросила, а запихнула обратно в карман.
В среду Валя пришла с тортом. Позвонила в дверь, вошла, сама поставила чайник, разложила по тарелкам куски бисквита с кремом. Она чувствовала себя виноватой, и Галина понимала, за что.
— Я тебе сказала, а ты потом весь вечер как неживая, — сказала Валя, ложкой ковыряя крем. — Я себя ругаю. Надо было аккуратнее.
— Ты сказала правду.
— Правду можно по-разному.
— Нельзя. Правду можно только так.
Валя вздохнула. Ей было шестьдесят три года, она тридцать лет проработала в детской поликлинике регистратором и знала про всех жильцов подъезда больше, чем управдом. Галина не раз замечала, что Валя записывает что-то в толстую тетрадь в клетку. Про перебои с водой, про дни, когда в подъезде шумели, про тех, кто оставлял коляски. Тетрадь называла «домовая книга».
— Слушай, — сказала Валя. — Я тебе ещё кое-что скажу. Только ты не ругайся.
— Говори.
— Он не первый раз с ней приезжал.
— Валя.
— Нет, ты послушай. Я не для того, чтобы больнее. Я это записала. Вот, смотри.
Она вынула из кармана халата свёрнутую тетрадь, раскрыла на закладке. Там ровным школьным почерком было выведено: «14 октября. Игорь из 47 квартиры с блондинкой у подъезда, серая машина, около 22 часов. 2 ноября. То же. 19 ноября. То же, вошли в подъезд, вышли через сорок минут».
— Ты записывала?
— Я всё записываю. Привычка. Я же не знала, что это будет…
— Валя.
— Что?
— Ты мне это раньше не показывала.
— А что я скажу? Что твой муж с бабой ходит? Это ведь не моё дело. А потом смотрю, как он чемоданы грузит, и понимаю, что надо было сказать. Прости меня, Галя.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, по-стариковски, промакивая глаза кончиком платка. Галина протянула ей салфетку.
— Не плачь.
— Я не плачу.
— Ты не плачешь, потому что ты железная.
— Я не железная.
Но тон получился фальшивый, и обе это услышали.
Валя вытерла глаза, высморкалась, спрятала тетрадь.
— Тетрадь тебе оставить?
— Оставь.
— Только вернёшь потом. Она мне дорога.
— Верну.
Она посидела ещё десять минут, доела торт, попрощалась. Галина проводила её до двери и закрыла замок. Потом вернулась на кухню, где на столе лежала тетрадь в клеёнчатой обложке, и долго не решалась её открыть. Потом открыла.
Даты. Числа. Часы. Строки шли ровно, без эмоций. Такой бухгалтерии Галина уважала.
На странице с ноябрьскими записями ручка задержалась. Внизу, мелко, было приписано: «Странная она. Стоит, озирается. Как будто ей самой не по себе. Не как любовница, а как дочь, которую привели знакомиться».
Галина перечитала фразу. Внутри что-то шевельнулось и замерло.
Не как любовница.
Что-то тут не сходилось.
Регину она нашла за два дня. Не сама, по Валиной тетради и по номеру такси, который Валя записала следом за видео: серая иномарка, жёлтая машина с шашечками, номер аккуратно выведен под датой. Галина позвонила в диспетчерскую, представилась женой пассажира, оставившего вещь. Диспетчер долго проверяла базу и наконец сказала, что заказ оформляла Регина Аркадьевна, адрес посадки такой-то, адрес высадки такой-то.
Адрес высадки оказался гостиницей у вокзала.
Гостиница. Не квартира, не съёмное жильё, не дом. Гостиница у вокзала, где номер стоил дешевле, чем обед в приличном ресторане.
Галина стояла у окна в кабинете, сжимая телефон. Мысли шли быстро, но не складывались. Зачем ехать в гостиницу, если у любовницы есть жильё? Или у неё нет? Или…
В обеденный перерыв она поехала туда. Не с планом, не со скандалом, просто посмотреть. Гостиница называлась «Дорожная», трёхэтажное здание с облупленной штукатуркой и вывеской, где не горели две буквы. На ресепшене сидела женщина с красным лицом и зевала в кулак.
— Мне нужна Регина Аркадьевна. Она у вас остановилась.
— Была такая. Съехала вчера.
— Куда?
— Не сказала.
— А мужчина с ней? Мужчина, сорока семи лет, в тёмной куртке?
Женщина прищурилась.
— А вы кто?
— Жена.
Пауза. Красное лицо чуть смягчилось, но глаза остались настороженными.
— Слушайте. Я в чужие дела не лезу. Но мужчина этот здесь ночевал два дня. Сидел в лобби. Потом ушёл. Вернулся утром с папкой. Они ругались. Она ему кричала что-то про деньги, он ей про какие-то бумаги. Я не разобрала. Потом она вышла с чемоданом, а он остался в холле и долго сидел. Я его кофе напоила.
— Он сидел здесь?
— Часа два. Потом ушёл.
— Куда?
— Не знаю. Пешком.
Галина поблагодарила и вышла. На улице она села на скамейку у остановки. Автобусы приходили и уходили, люди с сумками, с детьми, с зонтами. Мир двигался, и никому не было дела.
Не любовница. Или любовница, но не совсем. Или уже не любовница.
Она набрала Зинаиду Павловну.
— Мне нужно понять, как проверить движение по его карте.
— Только через суд или через запрос. Вы подали заявление?
— Нет ещё.
— Тогда подавайте. Я подготовлю. Приезжайте в четыре.
Заявление о разделе имущества, о взыскании алиментов на несовершеннолетнюю дочь и об обеспечительных мерах в виде ареста на квартиру и автомобиль заняло шесть страниц. Зинаида Павловна диктовала, Галина читала вслух, поправляла даты. Юридический язык звучал сухо и безлично, и от этого становилось легче: чужие слова не оставляли следов.
— Ходатайство об истребовании выписок по счетам ответчика, — сказала Зинаида Павловна. — Суд запросит. Тогда посмотрим, куда ушли деньги.
— Я думаю, к ней.
— Может быть. А может, и нет. Не спешите с выводами.
— Он снял деньги в тот же вечер, когда ушёл.
— И что?
— И то, что он торопился.
— От чего?
Галина замолчала. Она смотрела на калькулятор на столе, на вязаную салфетку, на стакан с карандашами. Что-то не давало покоя, вертелось где-то на краю мысли.
— Зинаида Павловна, как вы думаете, что бывает, когда мужчина уходит к другой и в тот же день выводит все деньги?
— Обычно он покупает ей подарки, — сухо ответила адвокат. — Либо готовится к разделу, либо в чём-то замешан. Но чаще, знаете, ничего интересного. Обычные глупости.
— Мне кажется, тут не глупости.
— Тогда выясним.
Она подписала все листы. Ручка легла в бумагу тяжело, оставляя след. Когда последний лист был подписан, Зинаида Павловна убрала бумаги в папку и сказала:
— Теперь ждите. Через десять дней суд примет решение о принятии заявления. Обеспечительные меры рассматриваются быстрее, иногда в день обращения.
— Спасибо.
— Пожалуйста. И вот что, Галина Сергеевна.
— Да?
— Вы вчера сказали, что хотите всё. Помните?
— Помню.
— А сегодня вы так не говорите.
— Разве?
— Не говорите.
Галина замерла у двери. Хотела возразить, но не нашла что.
В четверг вечером ей написала Регина. Сообщение пришло в мессенджер с незнакомого номера, короткое, безо всяких приветствий: «Вы жена Игоря. Нам нужно поговорить. Пожалуйста».
Галина прочла сообщение шесть раз. Ульяна смотрела в комнате кино, слышались приглушённые голоса, чьи-то шаги на экране, музыка. На кухне горела одна лампа над плитой. Галина сидела за столом, положив руки перед собой ладонями вниз, и смотрела, как на потолке дрожит тонкая тень от чашки.
Она набрала ответ: «Зачем?». Стёрла. Набрала: «Где вы?». Стёрла. Набрала: «Завтра в двенадцать. Кафе у вокзала». Отправила.
Ответ пришёл через минуту: «Хорошо».
Не «спасибо». Не «я приду». Просто «хорошо». Как человек, который идёт на казнь и знает об этом.
Кафе у вокзала пахло жареным луком и мокрыми зонтами. За столиками сидели командировочные, мятые, сонные, с телефонами в руках. Регину она узнала сразу, хотя видела только силуэт в заднем окне такси. Светлый пуховик, тонкая шея, русые волосы, стянутые резинкой на затылке. Тридцать один год, если верить Валиной тетради, но выглядела она моложе и старше одновременно: под глазами залегли синие круги, а губы были совсем без краски.
Она сидела за столиком у окна и держала обеими руками чашку, как держат её замёрзшие.
— Здравствуйте, — сказала Галина, садясь напротив.
— Здравствуйте.
Они смотрели друг на друга молча. Официантка принесла меню, Галина отмахнулась.
— Говорите.
— Я не знаю, с чего начать.
— С начала.
Регина вздохнула. Пальцы у неё тряслись, она поставила чашку на блюдце, и фарфор звякнул.
— Я не его любовница.
— Валя тоже так подумала. Сначала.
— Кто такая Валя?
— Соседка. Неважно.
Галина откинулась на спинку стула. Ни одна мышца не дрогнула, только под столом она зажала между коленями ладони.
— Я работаю в инвестиционной компании, — сказала Регина. — Работала. Игорь пришёл к нам в августе. Сказал, что у него есть накопления, хочет вложить под хороший процент. Я оформила ему договор. Семь процентов в месяц. Он сказал, что это для семьи, для дочери. Я не должна была так обещать. Я знаю. Но мне нужен был план по продажам.
Галина смотрела на неё и слышала, как в голове медленно складывается картина.
— Семь процентов в месяц.
— Да.
— Это не бывает.
— Знаю. Тогда мне казалось, что бывает. Я тоже вложилась. Все мои деньги. Мы все тогда думали, что там всё чисто.
— И?
— И компания закрылась. Двенадцатого ноября. Директор исчез. На сайте пустая страница. Игорь узнал об этом раньше меня. Он пришёл ко мне и сказал: помоги вернуть. Я не могла. У меня самой ничего не осталось. Я жила в съёмной комнате и не платила за неё три месяца.
— Он вывез вас из комнаты?
— Хозяйка выгоняла меня. Он предложил помочь с переездом. Я сказала, что мне некуда. Он сказал, что оплатит гостиницу на пару дней, пока я не найду что-нибудь. Он чувствовал вину. Он же меня втянул. Точнее, я его.
Она поднесла ладонь ко рту, закашлялась.
— Он не уходил к вам.
— Нет. Он был в отчаянии. Он сказал, что не может смотреть вам в глаза после всего этого. Он взял из вклада всё, что оставалось, и хотел ещё раз попробовать вернуть деньги через какого-то юриста, который обещал найти директора. Я говорила ему не делать этого. Это тоже была афера. Юрист брал предоплату.
— Сколько он отдал?
— Шестьсот тысяч.
Галина закрыла глаза. Мир качнулся и встал на место.
Один миллион восемьсот сорок тысяч на вкладе. Восемьсот сорок в компании, если судить по её недавним подсчётам. Шестьсот тысяч юристу. Остальное, видимо, на гостиницы, такси, на то, чтобы не признаваться.
Она открыла глаза.
— Он мог мне сказать.
— Не мог.
— Почему?
— Потому что он вас боится. Он так и говорил. Что вы всегда всё знаете, всё считаете, всё держите под контролем. А он взял и потерял всё разом.
Слова упали в тишину. Галина смотрела в окно, где по стеклу ползли водяные дорожки. Кто-то ударил дверью, вошёл человек с мокрым зонтом.
— А чемоданы?
— Что чемоданы?
— Он выносил два чемодана и сумку. Что там было?
— Мои вещи, — сказала Регина. — И его. Он собрал то, что мог продать. Часы отцовские. Кольцо золотое, обручальное его отца. Ваши серёжки.
— Мои?
— Он не сказал, откуда они. Я не взяла.
Галина нащупала на мочке правого уха пустоту. Серьги, подарок Игоря на пятнадцатилетие брака, лежали в шкатулке. Она не проверяла шкатулку с прошлой недели.
— Он их продал?
— Он положил их обратно. Вчера. Я видела, как он ехал к вам. Не знаю, оставил или нет.
В голове стало пусто и звонко.
— Зачем вы мне рассказываете?
— Потому что вы подадите в суд. Я знаю. И заберёте всё. И вы будете правы. Он это заслужил. Но я подумала, что вам стоит знать, что он не подлец. Он дурак. Это разные вещи.
Регина встала, накинула на плечи пуховик. Тонкая, сутулая, она вдруг показалась Галине почти ребёнком.
— Мне нужно на поезд. Я возвращаюсь к маме в Саратов. Вот мой номер, если понадобится. Я готова дать показания. Про компанию. Про юриста. Про всё.
Она положила на стол листок с цифрами и вышла. Колокольчик над дверью звякнул тонко, как чужой голос.
Галина осталась сидеть. Официантка подошла, спросила, что заказывать, она покачала головой. Потом достала из кармана смятый лист с надписью «Всё. Всё, что можно», разгладила на столе, посмотрела на слова, написанные её рукой в тот первый вечер.
За окном тащился по перрону мужчина с тележкой. На тележке лежали два чемодана.
Она отвернулась.
Домой она вернулась в шесть. Ульяна сидела на кухне и делала уроки, разложив тетради по всему столу. На подоконнике стояла кружка чая, остывшая и забытая. Галина остановилась в дверях. Дочь подняла голову.
— Ты плакала?
— Нет.
— Глаза красные.
— Ветер.
— Мам.
Она села напротив, положила сумку на пол. Ульяна ждала, и в этом ожидании было что-то взрослое, чего Галина раньше не замечала.
— Твой отец ушёл не к другой женщине.
— Я знаю.
— Откуда?
— Он мне звонил вчера. Сказал, что попал в беду. Что все деньги потерял. Что стыдно.
— И ты не сказала мне?
— Он просил не говорить. Сказал, что сам с тобой поговорит.
— Он не поговорил.
— Он боится.
Галина откинулась на спинку стула. Дочь смотрела на неё, чуть прищурив глаза, точь-в-точь как отец.
— Ты злишься на меня?
— Нет.
— Правда?
— Правда. Я злюсь на всех сразу. На него, на себя, на эту компанию. На тебя тоже немного. Но это пройдёт.
Ульяна кивнула и опустила глаза. Ручка её царапала по тетрадному листу, оставляя мелкие цифры. Потом она отложила ручку.
— Ты его простишь?
— Не знаю.
— А суд?
— Суд не про прощение. Суд про раздел.
— Значит, ты всё равно подашь?
— Уже подала.
— Ага.
— Ульяна.
— Что?
— Я не буду отнимать у него всё. Я хотела. В первый вечер хотела. Написала даже на листе.
— Я видела.
— Знаю, что видела.
— Мам, ты не такая.
— Какая?
— Ты не злая.
Галина рассмеялась, коротко, и смех сорвался на выдох.
— Ты меня совсем не знаешь.
— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.
Она встала, налила воды в чайник, поставила на плиту. Синий огонь облизнул дно. В окне дрожали огни фонарей, и на стекле отражалась кухня: стол, две головы, лампа.
— Есть хочешь?
— Хочу.
— Тогда доставай картошку.
— Ты меня заставляешь чистить?
— Заставляю.
Ульяна улыбнулась впервые за неделю, и от этой улыбки у Галины что-то потеплело в груди. Не разжалось, а именно потеплело, как теплеет остывшая батарея, когда включают отопление.
Суд принял заявление в пятницу. Обеспечительные меры наложили в понедельник: арест на автомобиль и запрет регистрационных действий с квартирой. Игорь получил копию определения по почте, и в тот же вечер позвонил.
— Галя.
— Слушаю.
— Ты давно знаешь?
— Про что?
— Про деньги. Про то, что я…
— С четверга.
— Кто сказал?
— Регина.
Молчание. Долгое, как коридор без конца. Галина слышала его дыхание, неровное, с присвистом, как у человека, который поднялся по лестнице.
— Она не должна была.
— Она сказала правду.
— Я хотел сам.
— Хотел, но не сказал.
— Я боялся.
— Чего?
— Что ты посмотришь на меня так, как сейчас смотришь.
— Я по телефону, Игорь. Я не смотрю.
— Всё равно слышно.
Она прислонилась к стене. Коридор был тёмный, только из кухни падала полоса света на плитку.
— Где ты живёшь?
— У друга. Пока.
— У какого?
— Ты его не знаешь. Из работы. Мы…
— Игорь.
— Что?
— Приходи в субботу. Заберёшь вещи.
— Я могу…
— Заберёшь вещи. Поговорим.
— Хорошо.
Она положила трубку и постояла, глядя на потухший экран. Потом вернулась на кухню и села за стол.
И только тогда поняла, что дрожит. Мелкой, неприметной дрожью, от которой у чашки на столе рябила чайная поверхность.
В субботу он пришёл в десять утра. Звонил в дверь долго, нерешительно, хотя ключ был у него в кармане. Галина открыла.
Он стоял на площадке в той же тёмной куртке, только небритый, похудевший, с серым лицом. Глаза покраснели, под ними лежали тени. На руках у него ничего не было, ни сумки, ни пакета. Только ключи, которые он так и держал в кулаке.
— Проходи.
— Можно?
— Проходи, Игорь.
Он шагнул в прихожую, огляделся, как гость, и остановился у вешалки. Его халат по-прежнему висел на крючке в ванной, но сюда, в прихожую, доносился запах чая и лимона.
— Ульяна?
— В школе. Кружок.
— Понятно.
Они прошли на кухню. Он сел на своё обычное место, спиной к плите, положил на стол руки и вдруг спрятал их под стол, как школьник.
— Чай?
— Не откажусь.
Она налила. Поставила перед ним белую кружку с отбитой ручкой, хотя никогда никому её не давала. Он посмотрел на кружку, на неё и ничего не сказал.
— Рассказывай, — сказала Галина.
— Ты знаешь.
— Я знаю версию Регины. Хочу твою.
Он начал говорить медленно, спотыкаясь. В августе на работе ему показали рекламу компании. Коллега вложился и получил проценты за первый месяц. Игорь думал, что это шанс. Ульяне через два года поступать, деньги нужны, вклад давал шесть с копейками в год, а тут семь в месяц. Он не сказал Галине, потому что знал: она посчитает и запретит.
— И была бы права.
— Была бы.
— Ты вложил сколько?
— Восемьсот сорок. Из вклада.
— Без моего ведома.
— Да.
— Игорь, вклад был на тебя, но деньги наши.
— Знаю.
— Ты понимаешь, что это?
— Понимаю. Растрата совместного имущества. Мне Зинаида Павловна… то есть, я нашёл в интернете.
Галина усмехнулась.
— Ты искал.
— Всю неделю искал. Ночью. Мне не спалось.
Он взял кружку двумя руками, поднёс к губам и поставил обратно, не отпив. Точь-в-точь как она в день, когда узнала про вклад.
— В ноябре компания закрылась. Я пошёл к Регине, она такая же пострадавшая. Мы вдвоём искали директора. Потом нашёлся юрист. Обещал вернуть за двадцать процентов, взял шестьсот тысяч вперёд. Я снял всё, что оставалось, и отдал ему. Через неделю он перестал отвечать.
— Ты понимал, что это мошенник?
— Я не хотел понимать.
— Игорь.
— Что?
— Почему ты не сказал мне?
Он поднял глаза. Впервые за всё время посмотрел прямо.
— Потому что ты бы простила.
— Что?
— Ты бы простила, Галя. Ты бы сказала: ладно, что теперь, будем жить. Ты бы взяла ещё одну подработку. Ты бы отказалась от отпуска. Ты бы носила эту тяжесть годами и ни разу не упрекнула. А я бы каждый день смотрел на тебя и видел, что ты несёшь то, что я разбил.
В кухне стало очень тихо. Слышно было, как в трубах бежит вода, как за стеной кто-то двигает мебель.
— Значит, ты ушёл, чтобы не видеть, как я тебя прощаю.
— Наверное.
— Дурак.
— Знаю.
Она встала, подошла к окну. Во дворе шла Валя с сумкой, в том же малиновом халате поверх куртки, и махала кому-то рукой. Галина проследила, кому. Из подъезда напротив выходил мужчина с собакой.
— Ты и Регину втянул.
— Она сама. Но я мог остановить.
— А чемоданы?
— Что чемоданы?
— Что ты вёз в гостиницу?
— Часы отца. Кольцо. Хотел продать, вернуть хотя бы часть тебе. Регине нужна была помощь с вещами, она собирала последнее.
— Мои серьги?
— Ты нашла их?
— Нашла. В шкатулке. Обёрнутые в салфетку.
— Я не смог.
— Что не смог?
— Взять. Они же твои. Ты их любила.
Галина повернулась. Лицо его расплывалось в свете окна.
— Я тебе кое-что скажу, Игорь. Только ты слушай, не перебивай. В тот вечер, когда Валя мне рассказала, что видела тебя в такси, я села и написала на листе план. Как забрать у тебя всё. Квартиру, деньги, машину, всё. Хотела, чтобы ты остался с одним чемоданом.
— Я бы понял.
— Не перебивай.
Он замолчал.
— Адвокат сказала, что так нельзя. Что закон делит пополам. Я злилась. Мне казалось, что несправедливо. А потом узнала правду. И поняла, что злилась не на закон. На то, что ты не пришёл ко мне.
— Галя…
— Ты понимаешь, что ты сделал? Ты решил за меня, что я не выдержу. Ты забрал у меня возможность выбрать. Я бы, может, разозлилась. Может, кричала бы. Может, выгнала бы. Но я бы знала, что происходит. А ты меня оставил в темноте.
Она говорила тихо, без надрыва. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на незнакомом языке.
— Я не буду отнимать у тебя всё, — сказала Галина. — Это была глупость. Но и прощать быстро не буду. Мы пойдём по закону. Поделим квартиру и то, что осталось. Ты будешь платить на Ульяну. Ты найдёшь, где жить. И ты напишешь заявление на юриста, который взял у тебя деньги. И ты дашь показания против компании. Регина согласилась. Ты тоже.
— Хорошо.
— Я не закончила.
— Прости.
— Вклад, который ты потерял, твой долг перед семьёй. Не перед мной. Перед Ульяной. Ты вернёшь его. Не сразу. Но вернёшь.
— Каким образом?
— Как получится. Ты работаешь. Ты не пропал.
Он кивнул. Глаза у него заблестели, но он отвернулся к окну, и Галина сделала вид, что не заметила.
— Ещё один вопрос, — сказал он.
— Слушаю.
— Ты меня ненавидишь?
Она подумала. Подошла к столу, села, налила себе чаю. Чай был горячий, почти обжигающий.
— Нет. Это было бы проще.
Они сидели и пили чай. Не разговаривали. За окном моросил дождь, стекло покрывалось каплями. Кружка с отбитой ручкой стояла между ними, и в её боку отражалась лампа.
Потом Игорь встал, собрал в пакет свои вещи: две рубашки, зарядку, бритву из ванной. Пакет получился лёгкий, почти невесомый. В прихожей он надел куртку, потоптался, повернулся.
— Можно я Ульяну обниму, когда она придёт?
— Можно.
— Я подожду.
— Не в квартире.
— Хорошо. Во дворе.
Он вышел. Галина закрыла за ним дверь и не повернула замок. Просто закрыла.
Через три месяца суд утвердил мировое соглашение. Квартиру решили продать и разделить пополам, но Ульяне позволили дожить в ней до окончания школы, а Игорь платил свою долю коммунальных. Автомобиль достался ему, вместе с обязательством выплатить Галине половину рыночной стоимости частями. Алименты на Ульяну определили в размере четверти его заработка. Юриста-мошенника нашли, точнее, нашли то, что от него осталось: заведённое дело и заявление в отделе полиции, где вместе с Игорем и Региной значились ещё сорок три пострадавших.
Деньги вернули немного, три процента. Остальное осталось там, где остаются такие деньги.
В апреле Тамара Ильинична переписала дачу на Ульяну по дарственной, не дожидаясь завещания. Сказала, что сердце шалит, лучше всё оформить сейчас. Галина не спорила.
Валя пришла в день, когда суд утвердил решение. Позвонила, вошла, поставила на стол пирог.
— Ну? — спросила она.
— Всё.
— Всё?
— Всё.
— Ты довольна?
— Не знаю. Наверное, нет.
— Почему?
— Потому что это был не тот план.
Валя не поняла, но не стала расспрашивать. Она налила себе чаю, села, обхватила кружку двумя руками. Галина протянула ей тетрадь в клеёнчатой обложке.
— Возвращаю.
— Пригодилась?
— Пригодилась.
— Слава богу.
Они выпили чай, разрезали пирог. Ульяна вернулась из школы, поздоровалась, села на подоконник и стала есть, стряхивая крошки на ладонь. Из открытого окна пахло сырой землёй и мокрым асфальтом. Во дворе кто-то заводил мотор, и звук долго не мог поймать нужную ноту.
— Мам, — сказала Ульяна. — Папа завтра приедет, привезёт мне тетрадь по физике. Ты будешь дома?
— Буду.
— Вы поговорите?
— Может быть.
— Ну хоть чай выпейте.
— Выпьем.
Вечером, когда Валя ушла, а Ульяна засела за уроки, Галина вымыла посуду. Тарелки, вилки, кружку с золотой каёмочкой. Потом взяла белую кружку с отбитой ручкой, повертела в руках и подумала: давно пора выбросить. Отбитую ручку уже не склеить, чай из неё пить неудобно, она держит кружку двумя пальцами и обжигается.
Но выбрасывать не стала. Вытерла, поставила на полку. Ручкой к стене.
На краю раковины лежало кольцо. Оно пролежало там три месяца, и никто его не трогал. Галина взяла его, посмотрела на тонкую полоску золота с царапиной на внутренней стороне. Двадцать лет назад эту царапину поставила она сама, роняя кольцо на плитку в ванной.
Она не надела его. Не положила в шкатулку. Просто вернула на прежнее место, на самый край, где оно лежало в то утро, когда Валя позвонила в дверь.
Потом выключила свет на кухне и пошла проверять, закрыта ли входная дверь. Проверила. Вернулась, ещё раз проверила. Так она делала всегда.
На тумбочке в коридоре лежал тетрадный лист в клетку, сложенный вдвое. Она достала его из кармана кардигана ещё утром и забыла убрать. Развернула. «ПЛАН». Подчёркнуто. Под чертой строчки, продавленные ручкой. «Всё. Всё, что можно».
Она разорвала лист пополам. Потом ещё раз. Потом ещё. Бумага поддавалась легко, с сухим треском, и клочки падали в мусорное ведро, как снег.
Один кусок задержался в пальцах. На нём остались два слова, написанные её рукой в тот первый вечер: «Половина?» И вопросительный знак, торчащий, как заноза.
Она посмотрела на него долго. Потом положила в карман.
Из комнаты донёсся голос Ульяны, зовущей к телефону. Звонил отец. Галина стояла в коридоре и слушала, как дочь говорит: «Да, пап. Нет, мама дома. Она сейчас подойдёт».
Она не подошла сразу. Постояла ещё минуту, слушая, как в трубах бежит вода, как тикают часы, отстающие на полтора часа. Потом сняла с гвоздя ключи, положила их на тумбочку, чтобы утром не искать, и пошла на голос.
