Галина Степановна позвонила в дверь в восемь утра, держа в руках банку с огурцами. Огурцы были предлогом. Пришла она с одним вопросом, после которого я перестала узнавать собственную квартиру.
Банка с огурцами стояла на тумбочке в прихожей, и рассол в ней ещё качался, потому что Галина Степановна поставила её слишком резко. Огурцы были предлогом, это я поняла сразу, по тому, как она не разулась и не прошла дальше коврика.
— Вера, я на минуточку, — сказала она. — Одно спрошу и уйду.
На кухне выкипал кофе. Я слышала, как он шипит на конфорке, и не шла его снимать.
— Спрашивайте.
— Ты у нотариуса была? Подписывала что-нибудь?
Я не поняла вопроса. Совсем. Стояла в старых носках с катышками на пятках и смотрела на неё, на её бирюзовую кофту, застёгнутую не на ту пуговицу, на седой пучок, из которого торчала невидимка.
— У какого нотариуса?
Галина Степановна вздохнула так, будто ответ ей уже всё объяснил. Потом взяла меня за локоть, и пальцы у неё были холодные, с улицы.
— Значит, не была. Ну и слава богу. Значит, ещё ничего не поздно.
Запах горелого кофе дошёл до прихожей. Я так и не сняла турку.
Нам с Олегом в тот год было на двоих девяносто один. Мне сорок четыре, ему сорок семь. Двадцать два года вместе, сын Дима учится в Казани на третьем курсе и звонит по воскресеньям, если не забывает. Квартира на четвёртом этаже панельной девятиэтажки, двушка, купленная в ипотеку, которую мы закрыли три года назад и отметили тортом из «Магнита», потому что сил на ресторан уже не было.
Олег по утрам пил чай из кружки с надписью «Лучший рыбак Поволжья». Рыбу он не ловил никогда. Кружку подарил коллега на юбилей, и Олег из упрямства пил только из неё, а когда она падала, подбирал и смотрел на ручку, цела ли.
Ещё он напевал. Негромко, без слов, что-то из старого кино. Я давно заметила: когда он напевает за едой, значит, думает о работе. Когда напевает, стоя у окна спиной ко мне, значит, что-то недоговаривает. За двадцать два года я ошиблась с этим один-единственный раз, и то потому, что он простыл и сипел.
На холодильнике под магнитом висела фотография. Бревенчатый дом с зелёными наличниками, кривая яблоня у калитки, ведро на заборе. Сосновка, деревня под Сызранью, где я росла до двенадцати лет у бабушки. Дом продали после её смерти, когда я ещё в институте училась, и я иногда стояла перед холодильником с открытой дверцей и смотрела не внутрь, а на эту карточку.
Олег однажды спросил:
— Ты бы туда вернулась?
Это было лет пять назад, на кухне, за ужином. Я тогда ответила, что да, конечно, когда-нибудь, на пенсии. Ответила так, как отвечают про отпуск на Мальдивах. Не всерьёз.
А вот Галина Степановна была всерьёз всегда. Она жила за стенкой, в однушке с балконом, заставленным банками, и знала про наш подъезд всё: кто с кем развёлся, кто сдаёт квартиру без договора, у кого кошка орёт по ночам. Ей было шестьдесят восемь, она тридцать лет проработала кассиром на железнодорожном вокзале и говорила так, будто выдаёт сдачу: быстро, точно, бечётко и по делу
— Две морковки возьми, третья лишняя, — говорила она мне в магазине.
Или:
— Твой опять без шапки ушёл. Скажи ему, в пятьдесят уже не геройство.
Олегу было сорок семь, но она округляла.
Я любила её той осторожной любовью, какой любят соседей: на расстоянии одной стены. Она приносила огурцы, я отдавала ей старые журналы с рецептами. Она поливала мои цветы, когда мы уезжали. Я однажды вызвала ей скорую, когда у неё подскочило давление, и сидела рядом до утра. ПоЗатемы стали на «ты» с её стороны и на «вы» с моей, и обеих это устраивало.
Чего она мне никогда не рассказывала, так это про мужа. Он был, это я знала по фотографии на её серванте: мужчина в кепке у «Жигулей». А потом его не стало. Не умер, просто не стало. Об этом в подъезде не говорили.
В то утро, после огурцов, я всё-таки затащила её на кухню. Вылила горелый кофе, поставила чайник. Галина Степановна села на табурет у окна, на самый краешек, и не сняла кофту.
— Рассказывайте по порядку.
— Да что рассказывать. Вчера вечером я на балконе банки перебирала. А твой на своём балконе стоял, курил. Ну, он думает, я глухая, а я не глухая. И разговаривал по телефону.
— С кем?
— С женщиной. Риелтор она. Он её Лариса Петровна называл.
Чайник начал гудеть. Я выключила его, не дожидаясь щелчка.
— И что он говорил?
Галина Степановна посмотрела на свои ладони, сложенные на коленях. Она подбирала слова, а это было на неё не похоже.
— Говорил: «Документы у меня все, выписку я заказал». Говорил: «Покупатель нормальный, наличными». А потом сказал, и вот это я точно слышала, Вера, слово в слово: «Жене пока ни слова. Без неё быстрее оформим. До конца месяца она знать не должна».
Я налила кипяток в две кружки. Пакетики забыла положить. Мы обе смотрели на прозрачную воду и молчали.
— Может, вы не так поняли.
— Может, — сказала она. — Я потому и спросила про нотариуса. Квартира ваша общая, в браке купленная. Без твоего согласия он её не продаст. Нотариальное нужно. Вот я и подумала: если ты ничего не подписывала, значит, ещё есть время.
— Время на что?
Она не ответила. Встала, одёрнула кофту, всё так же застёгнутую не на ту пуговицу.
— Пойду. Огурцы ешь, они хрустящие в этом году.
Уже в дверях обернулась:
— Ты только сразу ему не говори. Сначала сама разберись.
Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка. А я стояла в прихожей и смотрела на банку. Рассол успокоился. Огурцы лежали плотно, один к одному, укропный зонтик прилип к стеклу изнутри.
Конец месяца был через восемнадцать дней. Двадцать восьмого мне исполнялось сорок пять.
Олег пришёл в семь. Я слышала, как он ставит ботинки на полку, как вешает куртку, как проходит в ванную мыть руки. Всё как обычно. Шум воды, шорох полотенца.
— Что на ужин?
— Котлеты.
— Отлично.
Он сел за стол, придвинул тарелку. Я положила две котлеты и пюре, полила подливой. Руки делали всё сами. Я смотрела на них, на свои руки, как на чужие, и думала: вот этими руками я двадцать два года кладу ему котлеты.
— Как день? — спросил он.
— Нормально. Отчёт сдала.
— Молодец.
Он ел и смотрел в телефон. Пролистывал что-то, не задерживаясь. Потом положил телефон экраном вниз. Раньше он так не делал. Или делал, а я не замечала?
Вот в этом и была вся беда. Я не знала, что из сегодняшнего вечера новое, а что было всегда, просто я раньше не смотрела. Телефон экраном вниз. Пустой взгляд в окно. Котлета, разрезанная на четыре одинаковых куска. Он всегда так резал? Кажется, всегда.
— Галина Степановна заходила, — сказала я.
Вилка остановилась на полпути. На секунду, не больше. Потом продолжила движение.
— Чего хотела?
— Огурцы принесла.
— А. Хорошие у неё огурцы.
И всё. Больше ни слова. Он доел, отнёс тарелку в раковину, сполоснул, что делал не всегда, и встал у окна. Спиной ко мне.
И начал напевать.
Тихо, без слов. Ту мелодию из старого фильма, где герой едет на поезде и смотрит в окно. Я сидела за столом и слушала, как он напевает, и пальцы у меня сами нашли край клеёнки и начали скручивать его в трубочку.
Что ты от меня прячешь?
Я не спросила вслух. Разгладила клеёнку и пошла мыть его тарелку второй раз.
Ночью я не спала. Олег храпел рядом, негромко, с присвистом на выдохе. Будильник на его тумбочке светился зелёными цифрами: 2:14, потом 2:51, потом 3:30.
Я лежала и перебирала. Двадцать два года, как бусины на нитке. Свадьба в столовой завода, где мы оба тогда работали. Комната в общежитии, где за стенкой у соседей плакал младенец, и Олег стучал им в стену, а потом сам бегал за молочной смесью, когда у них закончились деньги. Дима в коляске. Первая ипотека, отказ банка, вторая попытка. Я на двух работах. Он на вахте в Сургуте, полгода, присылал фотографии сугробов.
Нет, он не мог.
А почему не мог? Что я знаю про мужчину, который восемнадцать лет спит с этой стороны кровати и храпит с присвистом? Знаю, что он кладёт ложку на блюдце, а не в раковину. Знаю, что он ненавидит укроп. Знаю, что напевает, когда врёт.
А что у него в голове, я не знаю.
В полчетвёртого я встала и пошла на кухню. Включила свет над плитой, только его, чтобы не будить. Открыла холодильник, не потому что хотела есть, а чтобы было на что смотреть. Сосновка на дверце. Яблоня. Ведро на заборе.
Бабушка говорила: если мужик стал тихий, ищи, где у него громко. Я тогда не понимала, о чём она. Мне было девять, и я думала, это про соседа, который пил.
Я закрыла холодильник. Взяла телефон и набрала сестре. Нина жила в Самаре, вставала в пять на смену в больнице, и я знала, что она ответит.
— Вер? Ты чего? Что-то с Димкой?
— Нет. С Димой всё хорошо.
— А что тогда? Три часа ночи.
— Полчетвёртого.
— Без разницы. Говори.
Я рассказала. Всё, что Галина Степановна передала, слово в слово. Нина слушала молча, только один раз что-то звякнуло у неё, ложка о чашку.
— Так, — сказала она, когда я закончила. — Спокойно. Квартира общая?
— Общая.
— Без тебя он её не продаст. Нужно твоё согласие, у нотариуса. Это закон. Хоть он сто риелторов наймёт.
— А если он мне подсунет что-нибудь подписать? Под видом другого?
— Вер, ты бухгалтер. Ты читаешь всё, что подписываешь. Ты даже чек в аптеке читаешь.
— Это правда.
— Ну вот. — Нина помолчала. — А у него своего ничего нет? Отдельного?
Я открыла рот и закрыла.
Было. Конечно, было. Однокомнатная квартира на Садовой, которая досталась Олегу от отца ещё до нашей свадьбы. Мы её все эти годы сдавали, деньги шли на ипотеку, потом на Диму. Сейчас там жила какая-то семья с двумя детьми, платили исправно, я сама каждый месяц вносила эту сумму в нашу таблицу расходов.
Нет, таблицу доходов. Неважно.
— Есть, — сказала я. — Отцовская. На Садовой.
— Ну так. Её он может продать без тебя хоть завтра. Наследство, до брака. Твоего согласия там не нужно.
— Тогда зачем прятать?
Нина вздохнула в трубку. Долго, со свистом, как Олег во сне.
— Вот и я думаю, Вер. Зачем.
Утром я пошла к Галине Степановне. Позвонила в дверь в восемь, и она открыла сразу, будто стояла за ней. В квартире пахло жареным луком и корвалолом.
— Проходи, — сказала она. — Чай будешь?
— Буду.
Кухня у неё была крошечная, шесть метров, и вся в салфетках. Вязаные салфетки на холодильнике, на телевизоре, под сахарницей. На подоконнике стояли баночки с рассадой, хотя был конец сентября и сажать уже было нечего.
— Это лук, — сказала она, поймав мой взгляд. — На перо. Зимой витамины.
Она налила мне чай в чашку с золотым ободком. Себе в кружку попроще, с отколотым краем. Села напротив.
— Ну?
— Галина Степановна, он вчера ничего не сказал. Ни слова. Я ему про огурцы, он мне «хорошие огурцы». И всё.
— А ты чего ждала? Что он сам расколется?
— Не знаю. Наверное.
Она покачала головой. Невидимка в пучке сидела криво, и мне захотелось её поправить.
— Они не раскалываются, Вера. Они до последнего тянут. Мой тоже тянул.
Я подняла глаза. Она смотрела в окно, на мокрый двор, где дворник сгребал листья в кучу и куча тут же расползалась от ветра.
— Ваш?
— А ты думала, я всю жизнь одна? — Галина Степановна усмехнулась одним уголком рта. — Двадцать шесть лет мне было. Двухкомнатная у нас была на Заводской, от его работы давали. И вот прихожу я однажды с дежурства, а в квартире чужие люди. Обои смотрят. Я говорю: вы кто? А они: мы покупатели. Квартира продана, говорят. Вот договор.
— Как продана? Без вас?
— Тогда по-другому было. Девяносто четвёртый год, кто там что проверял. Он её на себя оформил, приватизацию, а я по глупости отказ подписала, он сказал, так быстрее. Я и подписала. Не читала даже. Любила, дура.
Она сказала это ровно, тем же голосом, которым выдавала сдачу. Только кружку с отколотым краем повернула так, чтобы скол смотрел от неё.
— А он?
— А он уехал. С деньгами. В Тольятти, говорили, потом в Москву. Я к матери вернулась, в барак. Шесть лет по очередям, пока эту однушку не дали.
Мы молчали. Лук на подоконнике тянулся к серому свету тонкими зелёными перьями.
— Поэтому я и спросила про нотариуса, — сказала она. — Я, Вера, когда вчера его голос услышала, «без неё быстрее оформим», у меня ноги отнялись. Я на банку села. Хорошо, пустая была.
Я протянула руку и поправила ей невидимку. Она не отстранилась.
— Галина Степановна, он, наверное, отцовскую продаёт. На Садовой. Она его личная, там моё согласие не нужно.
— Может, и так. А деньги куда?
Я не знала, что ответить.
— Вот, — сказала она. — Вот это и выясни. Не квартира важна. Важно, куда деньги и почему тебе ни слова.
Следующие дни я жила как разведчик в собственном доме. Мне было стыдно, и стыд этот сидел где-то под ключицей и не уходил, но остановиться я уже не могла.
В среду, пока Олег был на работе, я открыла его ящик в комоде. Там всегда лежали документы: паспорта, свидетельства, страховки, гарантийные талоны на холодильник, который давно сломался и был заменён. Я перебирала бумаги и боялась, что найду что-то. И боялась, что не найду.
Нашла. Синяя пластиковая папка с кнопкой, которой раньше не было. Внутри выписка из ЕГРН на квартиру на Садовой, свежая, от прошлой недели. Копия свидетельства о праве на наследство, пожелтевшая. И визитка: «Лариса Петровна Кузьмина, агентство недвижимости», телефон, адрес офиса на Ленинской.
А под визиткой лист в клетку, вырванный из блокнота. Олеговым почерком, крупным, с наклоном влево, столбик цифр. Я сразу поняла, что это суммы, но рядом стояли сокращения, которых я не знала. «Сосн.» «Крыша?» «Колодец». «Газ, узнать». И внизу, обведённое дважды: «до 28-го».
Я села на пол возле комода.
Колодец. Крыша. Газ.
Это было похоже на дачу. На какую-то дачу, о которой я ничего не знала. Он что, покупает дом? Для кого? Для себя одного? Мне стало холодно, как будто кто-то открыл окно, хотя все окна были закрыты.
До двадцать восьмого. До моего дня рождения.
Что он собирался сделать в мой день рождения? Уйти? Положить на стол ключи и сказать: я купил себе дом, живи как знаешь? Я видела такие истории. Мы все видели: в соседнем отделе у Светланы муж ушёл ровно в её пятидесятилетие, подарил букет и чемодан собрал в тот же вечер.
Я сфотографировала листок на телефон, положила всё обратно в папку, папку в ящик, так, чтобы кнопка смотрела вверх, как была. Руки дрожали, и кнопка щёлкнула не с первого раза.
Потом пошла на кухню и долго стояла у раковины, держа стакан под краном. Вода подступала к краю. Я смотрела, как она переливается через стеклянный ободок, течёт по пальцам, и не убирала стакан.
В четверг я позвонила Ларисе Петровне.
Это было глупо, я знала. Набирала номер с рабочего телефона, в обеденный перерыв, закрывшись в пустом кабинете главбуха, который был в отпуске. Пахло там чужими духами и старой бумагой.
— Агентство «Квадрат», Лариса Петровна, слушаю вас.
Голос был деловой, низкий, с хрипотцой курильщицы.
— Здравствуйте. Я по поводу квартиры на Садовой. Однокомнатной.
Пауза. Совсем короткая.
— Вы покупатель?
— Нет. Я… Я жена собственника.
Пауза стала длиннее. Я слышала, как она что-то листает, щёлкает ручкой.
— Вера Николаевна?
Я чуть не уронила трубку.
— Откуда вы знаете?
— Олег Викторович называл ваше имя. — Голос у неё стал мягче, на полтона. — Вера Николаевна, я, к сожалению, не могу обсуждать с вами детали сделки. Собственник Олег Викторович, это его объект. Вы же понимаете.
— Понимаю. Я только одно спрошу. Он продаёт квартиру. А покупает что-нибудь? Через вас?
Лариса Петровна молчала. Я слышала, как в её офисе звонит другой телефон и кто-то говорит: «Да, двушка, вторичка, торг уместен».
— Вера Николаевна, — сказала она наконец. — Я двадцать лет в этой профессии. И скажу вам как женщина, не как риелтор: поговорите с мужем. Просто поговорите.
— А если он мне соврёт?
— Тогда вы это поймёте. Вы же двадцать лет с ним живёте.
Двадцать два, хотела сказать я. Но она уже положила трубку.
Вечером Олег пришёл раньше обычного. С пакетом из строительного магазина. Я услышала, как пакет шуршит в прихожей, и вышла.
— Что это?
— Да так. Саморезы, герметик. На работе попросили.
Он сказал это быстро, не глядя на меня, и пронёс пакет мимо кухни прямо на балкон. Я слышала, как он ставит его в угол, за старый велосипед Димы.
На работе попросили. Он работал инженером по охране труда на заводе, двадцать лет, и ни разу никто его не просил купить саморезы.
Я не стала ничего говорить. Пошла жарить картошку. Масло шипело на сковородке, и я резала лук тонко, почти прозрачно, как учила бабушка, и глаза у меня слезились, и хорошо, что был лук. Было на что списать.
— Ты чего? — спросил Олег, заглянув на кухню.
— Лук.
— А. Давай я порежу.
— Уже всё.
Он постоял в дверях. Хотел что-то сказать, я видела. Переступил с ноги на ногу, взялся за косяк.
— Вер.
— Что?
— Ты в субботу что делаешь?
— Ничего. Генеральную уборку хотела.
— А можно я в субботу уеду? С утра. До вечера. По делам.
Нож замер над доской.
— По каким делам?
— Ну, по делам. Потом расскажу.
Потом расскажу. Я положила нож и повернулась к нему. Посмотрела прямо в лицо, на его лоб с двумя глубокими морщинами, на щёку с маленьким шрамом, который он заработал ещё в армии, на глаза, которые смотрели куда-то мне за плечо, на шкафчик с крупами.
— Олег, ты мне ничего не хочешь сказать?
— Нет. А что?
— Ничего.
Он кивнул и ушёл в комнату. Через минуту я услышала, как он включает телевизор. А потом, сквозь бубнёж новостей, его голос. Он напевал. Ту самую мелодию, про поезд.
Картошка подгорела снизу. Я её так и подала, с чёрной коркой. Он съел и ничего не сказал.
В субботу он уехал в семь утра. Я слышала, как закрылась дверь, как прогремел лифт, как во дворе завелась наша старая «Гранта» с первого раза, что было редкостью.
Я подошла к окну. Машина развернулась у мусорных баков и выехала со двора налево. Налево была трасса. Направо город.
Через десять минут в дверь позвонили. Галина Степановна, в той же бирюзовой кофте, теперь застёгнутой правильно.
— Уехал? — спросила она с порога.
— Уехал.
— Куда?
— На трассу.
Она вошла, разулась на этот раз. Прошла на кухню и села на тот же табурет у окна.
— Ну и что ты решила?
Я рассказала ей про синюю папку. Про листок в клетку. Про колодец и крышу. Про «до 28-го». Она слушала, не перебивая, только один раз поднесла ладонь к губам и подержала.
— Дом, — сказала она, когда я замолчала. — Он себе дом покупает.
— Или не себе.
— А кому?
Я не ответила. Мы обе подумали об одном и том же, и ни одна не хотела говорить это вслух. Женщина. Другая. Моложе, наверное. С которой он хочет жить в доме с колодцем, а меня оставить в двушке на четвёртом этаже, с котлетами и годовыми отчётами.
— Вера, — сказала Галина Степановна. — Я тебе одно скажу. Ты сейчас не делай ничего. Не собирай чемодан. Не звони никому. Сиди и жди.
— Чего ждать? Двадцать восьмого?
— А хоть бы и двадцать восьмого. Пусть он сам. Ты ничего не нарушила, ни в чём не виновата. Квартира общая, никуда она не денется. А со своей отцовской пусть что хочет делает. Это его право.
— А я?
— А ты, — она встала, подошла ко мне и положила руку мне на плечо, — а ты не я. Тебе не двадцать шесть, ты не дура, и ты читаешь, что подписываешь. Так?
— Так.
— Ну вот.
Она ушла. А я весь день мыла квартиру. Отодвигала шкафы, драила плинтусы, перестирала все шторы. Потом достала из антресоли чемодан. Не большой, на колёсиках, а маленький, спортивную сумку Димы. Поставила посреди спальни. Положила туда трусы, две футболки, зарядку от телефона.
Просто положила. На всякий случай.
К вечеру сумка стояла у шкафа, наполовину собранная, и я обходила её, как обходят спящую собаку.
Олег вернулся в девятом часу. С грязью на ботинках, жёлтой, глинистой, какой в городе не бывает. И с запахом. Я почувствовала его ещё в прихожей: дым, но не сигаретный, а печной. Сырое дерево. Яблоки.
— Где ты был?
— По делам.
— По каким делам пахнет печкой?
Он замер, стаскивая ботинок. Посмотрел на меня снизу вверх, с одной ногой в носке, с другой в обуви. И лицо у него было такое, что я сразу поняла: сейчас соврёт. Или скажет правду. Одно из двух, и неизвестно, что хуже.
— Вер, потерпи. Две недели. Ну пожалуйста.
— Зачем?
— Потерпи, говорю.
Он прошёл мимо меня в ванную. Включил воду. Я стояла в прихожей и смотрела на его ботинки, на рыжую глину в рисунке подошвы, на сухой лист, прилипший к шнурку. Лист был яблоневый. Я узнала бы его из тысячи: продолговатый, с мелкими зубчиками, с серебристой изнанкой.
Потом я пошла в спальню и увидела, что сумка Димы стоит не у шкафа. Она стоит у кровати, раскрытая, и в ней видна моя зарядка. Я не помнила, чтобы ставила её туда.
Или он заходил в спальню, пока я была на кухне? Нет, не заходил. Значит, я сама. И забыла.
Я запихнула сумку обратно в антресоль, не разбирая.
Всю следующую неделю мы почти не разговаривали. Не ссорились, нет. Просто разговаривали о том, о чём говорят соседи по купе.
— Хлеб купить?
— Купи.
— Белый или чёрный?
— Всё равно.
Он уходил рано, возвращался поздно. Два вечера подряд где-то пропадал после работы и приходил с той же глиной на ботинках. Я молчала. Мыла ботинки, когда он спал. Глина отходила плохо, приходилось тереть щёткой, и вода в тазике становилась рыжей.
В пятницу позвонил Дима.
— Мам, привет. Папа тебе ничего не говорил?
Я села на табурет.
— Про что?
— Ну… Ни про что. Просто спросил. Как вы там?
— Дима, ты что-то знаешь?
— Мам, я ничего не знаю. Правда. У меня пара сейчас, я побежал. Люблю.
Он отключился. А я сидела с телефоном в руке и смотрела на экран, где высветилось: «Разговор: 0:47». Сорок семь секунд. Ровно столько, сколько Олегу лет, подумала я, и сама не поняла, к чему это подумала.
Значит, и Дима знает. Значит, все знают, кроме меня. Галина Степановна знает половину, Лариса Петровна знает всё, сын что-то знает. А я стою у плиты и жарю котлеты.
Я выключила плиту и пошла к Галине Степановне. Не позвонила, просто постучала костяшками, как стучат свои.
Она открыла в халате, с бигуди на голове. Увидела моё лицо и посторонилась без слов.
— Дима знает, — сказала я на её кухне. — Я по голосу поняла.
— Так, — сказала она. — Садись.
— Не хочу садиться.
— Садись, говорю.
Я села. Она налила мне в чашку с золотым ободком не чай, а наливку из графина, тёмно-вишнёвую, густую.
— Пей.
Я выпила. Наливка была сладкая и обжигала горло. Вкус косточки, лёгкая горечь.
— Галина Степановна, я сумку собрала.
— Знаю.
— Откуда?
— У тебя, Вера, всё на лице написано. Ты в среду мимо меня в подъезде прошла и не поздоровалась. Так ходят те, кто чемодан собрал.
Я опустила голову.
— Я не знаю, что делать.
— А чего ты хочешь?
Вопрос был простой, и я не смогла на него ответить. Сидела, крутила чашку за тонкую ручку, смотрела на золотой ободок, стёртый в одном месте, там, где касаются губы.
Чего я хочу? Чтобы он не уходил? Или чтобы ушёл, и всё стало наконец ясно? Или чтобы двадцать два года вернулись назад, и я снова стояла в столовой завода в платье, перешитом из маминого, и не знала ничего?
— Не знаю, — сказала я.
— Вот, — Галина Степановна кивнула, как будто именно этого и ждала. — Вот в этом и дело. Ты злишься, что он тебе не сказал. А сама-то себе сказала?
Двадцать седьмого, накануне, Олег пришёл домой в шесть. С тортом. Тот самый, из «Магнита», с кремовыми розочками, какой мы ели, когда закрыли ипотеку.
— Это на завтра, — сказал он и поставил коробку в холодильник. — Ты завтра выходная?
— Выходная. Я отгул взяла.
— Хорошо. Завтра с утра никуда не уходи, ладно? Я тебя кое-куда отвезу.
Я стояла у раковины. Он подошёл сзади и положил руки мне на плечи. Впервые за три недели. Руки были тёплые, тяжёлые, пахли земляничным мылом.
— Вер, ты злишься на меня?
— Нет.
— Злишься. Я же вижу.
Я не ответила. Он постоял так, с руками на моих плечах, а потом убрал их и отошёл к окну. Встал спиной. И не стал напевать.
Тишина была такая, что я слышала, как в холодильнике щёлкает реле.
— Олег, — сказала я. — Ты продаёшь квартиру на Садовой.
Он не обернулся. Только плечи поднялись и опустились.
— Галина Степановна, да?
— Да.
— Я так и думал. Она на балконе тогда сидела, банками гремела. — Он помолчал. — Уже продал. В среду сделка была.
— А деньги?
— Завтра увидишь.
— Я хочу сегодня.
Он повернулся. Лицо было усталое, серое, с тенями под глазами, и я вдруг увидела, как он постарел за этот месяц. Или за эти годы, а я только сейчас посмотрела.
— Вер, я тебя прошу. Один день. Неужели нельзя подождать один день?
Я хотела сказать, что ждала три недели. Что мыла его ботинки в рыжей воде. Что собирала сумку и прятала её в антресоль. Что звонила его риелторше с чужого телефона, как девчонка. Хотела сказать всё это и не сказала ни слова.
— Можно, — сказала я.
Он выдохнул. Улыбнулся неуверенно, одной стороной рта.
— Спасибо.
Ночью я опять не спала. Лежала и слушала его храп с присвистом и думала: завтра. Завтра я узнаю, кто я ему. Жена, у которой день рождения. Или женщина, от которой уходят в день рождения.
В три часа я встала и проверила антресоль. Сумка Димы лежала там, где я её оставила, наполовину собранная. Я не стала её разбирать.
Двадцать восьмого был туман. Мы выехали в восемь, и город за стеклом «Гранты» тонул в молочной мути, фонари ещё горели, хотя уже рассвело. Олег вёл машину и молчал. Я сидела рядом, держала на коленях сумку и смотрела на дорогу.
Налево, на трассу. Мимо поста ГИБДД, мимо заправки с ярко-красной вывеской. Потом поворот на Сызрань. Я узнала этот поворот, хотя не была там лет двадцать. Тот же покосившийся щит с облупленной надписью, та же ржавая будка автобусной остановки.
У меня похолодели колени.
— Олег. Куда мы едем?
— Скоро.
Дальше была грунтовка. Машину трясло, под днищем стучали камешки. Туман редел, и сквозь него проступали знакомые вещи. Водонапорная башня с аистиным гнездом, пустым по осени. Сельский магазин с зелёной крышей. Колонка на перекрёстке, к которой я бегала с бидоном.
Сосновка.
Он остановил машину у калитки. Заглушил мотор. В тишине было слышно, как где-то лает собака и капает с веток туман.
Дом был тот самый. Бревенчатый, потемневший от времени, с зелёными наличниками, только краска облезла почти до дерева. Крыша местами была покрыта новыми листами шифера, светло-серыми, ещё не обветренными. У калитки стояла яблоня. Кривая, с корявым стволом, будто кто-то пытался завязать её узлом и бросил на полпути. Под ней в мокрой траве лежали яблоки, жёлтые, с красными боками.
Я не могла выйти из машины. Сидела и смотрела. Пальцы вцепились в ремень сумки так, что побелели костяшки.
Олег вышел, обошёл машину, открыл мою дверь. Протянул руку.
Я вышла сама.
— Хозяйка продавала, — сказал он, глядя не на меня, а на дом. — Внучка тех, кто у твоей бабушки покупал. Я его полгода назад в интернете нашёл, объявление. Сразу узнал по яблоне. Ты же мне фотографию двадцать лет показываешь.
Он полез в карман куртки и достал ключи. Два ключа, большой и маленький, на красной ленточке, завязанной бантом. Неумело завязанной: один конец длиннее другого.
— С днём рождения, Вер.
Я взяла ключи. Они были холодные, тяжёлые, пахли металлом и машинным маслом.
— Ты продал отцовскую квартиру.
— Продал. Дом дешёвый был, но крышу надо было, колодец чистить. Газ провести пока не успел. Я по выходным ездил, сам латал. — Он помолчал. — Не хотел говорить, пока не будет готово. Хотел, чтобы как в кино. Ну, ты понимаешь.
Я понимала. Колодец. Крыша. Газ, узнать. Саморезы на балконе за велосипедом. Рыжая глина. Яблоневый лист на шнурке. Дима, которому он, конечно, сказал, и который чуть не проговорился.
До двадцать восьмого.
Я стояла у калитки с ключами в руке и не знала, что чувствую. Это было самое странное. Я должна была плакать от счастья, обнимать его, бежать в дом. А я стояла и смотрела на яблоню, и внутри было тихо и пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.
— Вер? — Олег смотрел на меня с тревогой. — Тебе не нравится?
— Нравится.
— Ты не рада.
— Я рада.
Он подошёл ближе. Заглянул мне в лицо.
— Вера. Ну скажи что-нибудь.
Я открыла калитку. Она скрипнула, как скрипела тридцать лет назад, на той же ноте. Я прошла по дорожке, мимо яблони, наступила на падалицу, и яблоко хрустнуло под подошвой. Пахло прелой листвой, сыростью и яблоками, тем самым запахом, который я помнила всю жизнь и которого не встречала больше нигде.
На крыльце я остановилась. Подняла ключ, большой, к замку. И не вставила.
— Олег. Почему ты мне не сказал?
— Я же объяснил. Сюрприз хотел.
— Нет. Почему ты меня не спросил?
Он стоял у калитки, и между нами была вся дорожка, мокрая трава, кривая яблоня.
— О чём спросить?
— Хочу ли я сюда.
Он молчал долго. Собака где-то перестала лаять. С ветки сорвалось яблоко и глухо стукнуло о землю.
— Ты же говорила, — сказал он наконец. — Пять лет назад. Я спросил, вернулась бы ты. Ты сказала да.
— Пять лет назад, Олег.
— И что?
— А то, что я за эти три недели собрала сумку. Я думала, ты от меня уходишь. Я думала, ты продаёшь квартиру, чтобы уехать с деньгами. К другой. Я звонила твоей риелторше. Я мыла твои ботинки по ночам, чтобы ты не заметил, что я заметила.
Он побледнел. Я видела, как у него дёрнулся подбородок.
— Ты думала, что я…
— Да.
— Двадцать два года, Вер. И ты думала…
— А что мне было думать? Ты ни слова мне не сказал. Ты положил телефон экраном вниз. Ты встал у окна и напевал. Ты всегда напеваешь, когда врёшь.
Он растерянно моргнул.
— Я напеваю?
— Ты не знал?
— Нет.
Мы стояли так: он у калитки, я на крыльце. Двое взрослых людей у старого дома, который один из них купил для другого, не спросив. Ключи в моей руке нагрелись и стали почти тёплыми.
— Я не уходил, — сказал Олег тихо. — Я к тебе ехал. Каждую субботу. Сюда, к тебе.
Я села на ступеньку крыльца. Доска под ней была новая, светлая, ещё пахла свежим деревом. Он и её заменил.
Он подошёл и сел рядом. Не близко, на расстоянии ладони. Мы смотрели на яблоню.
— Если тебе не нужно, — сказал он, — я продам. Найду покупателя. Ничего страшного.
— Не надо продавать.
— А что тогда?
Я не знала. Честно, не знала. Я смотрела на эту яблоню, под которой мне было девять лет и бабушка звала ужинать, и на этот дом, где пахло печкой и молоком, и не понимала, хочу ли я сюда вернуться или хочу только, чтобы оно было. Где-то. На фотографии на холодильнике.
— Дай мне время, — сказала я.
— Сколько?
— Не знаю.
Он кивнул. Достал из кармана мятую пачку сигарет, посмотрел на неё и убрал обратно, не закурив.
Мы так и не зашли в дом в тот день. Посидели на крыльце, собрали в пакет яблоки из-под яблони, сколько поместилось, и поехали обратно. Всю дорогу молчали. Но это было другое молчание. Не как в купе.
Дома я достала из антресоли сумку Димы. Расстегнула. Трусы, две футболки, зарядка. Я вынула всё и разложила по местам. Футболки в шкаф, зарядку в розетку у кровати.
Торт мы ели вечером на кухне. Олег разрезал его на восемь кусков и положил мне розочку, как я люблю. Пили чай. Он из кружки «Лучший рыбак Поволжья», я из своей, белой.
— Можно я спрошу? — сказал он.
— Спрашивай.
— Ты правда собрала сумку?
— Правда.
— И куда бы ты поехала?
Я подумала.
— К Нине, наверное. В Самару.
— Не в Сосновку?
Я засмеялась. Впервые за три недели. Смех вышел хриплый, неуверенный, будто горло отвыкло.
— Нет. Не в Сосновку.
Он тоже улыбнулся. А потом встал, отнёс свою кружку в раковину, сполоснул и поставил на сушилку. И, уже выходя из кухни, остановился у окна, постоял секунду спиной ко мне.
И не стал напевать.
Ключи на красной ленточке лежали на тумбочке в прихожей. Там, где три недели назад стояла банка с огурцами. Я проходила мимо и смотрела на них. Утром, вечером, когда шла выносить мусор.
На третий день я взяла их и вышла на площадку. Постучала в соседнюю дверь костяшками пальцев.
Галина Степановна открыла сразу. В бирюзовой кофте, с невидимкой, торчащей из пучка.
— Ну? — спросила она.
Я показала ей ключи. Красный бант, один конец длиннее другого.
— Дом, — сказала я. — В Сосновке. Бабушкин. Он для меня купил.
Галина Степановна взяла ключи в ладонь. Подержала, как держат что-то живое. Потом подняла на меня глаза, светлые, выцветшие, с красными прожилками.
— А ты что?
— А я не знаю.
Она вернула мне ключи и посторонилась, пропуская на кухню. Там пахло жареным луком, и зелёные перья на подоконнике вытянулись ещё на палец.
Я села на табурет у окна, на самый краешек, и положила ключи на вязаную салфетку.
— Галина Степановна, — сказала я. — У меня к вам один вопрос.
Она поставила чайник и обернулась.
— Вы бы поехали?
