Нелли искала в телефоне мужа фотографию школьной справки, а нашла переписку с женщиной, подписанной одной буквой. Плакать она не стала. Она заказала столик на троих.
Нелли поставила на стол две тарелки и одну убрала обратно в шкаф. Глеб написал, что задержится, и в этот раз даже не придумал причину.
Суп стоял на плите под крышкой. Щавелевый, с яйцом, какой он любил ещё с первого года, когда они снимали комнату на Заводской и варили всё в одной кастрюле с отбитой эмалью на боку. Кастрюлю давно выбросили. Суп остался.
— Мам, мне нужна справка! — крикнула из комнаты Варя. — Та, из поликлиники. Классуха сказала до завтра скинуть.
— Какая справка?
— Ну для бассейна. Папа её фоткал в регистратуре, у меня тогда телефон сел.
Нелли вытерла руки о полотенце. Фотографию Глеб сделал в прошлый четверг, это она помнила: он ещё ворчал, что в очереди просидел сорок минут и что медсестра разговаривала с ним как с двоечником.
— Папа приедет, спросим.
— Мам, он приедет в одиннадцать. А мне надо сейчас. Он телефон дома оставил, я видела, на тумбочке в прихожей.
И правда. Телефон лежал экраном вниз рядом с ключами от гаража, в чёрном чехле с потёртым углом. Глеб забыл его утром, потому что проспал и выскочил, дожёвывая бутерброд. Пусть в офисе посидит без него, подумала тогда Нелли. Ничего с ним не случится.
Она взяла телефон. Он был тёплый от батареи, которая стояла рядом с тумбочкой. Пароль она знала: день рождения Вари, ноль семь ноль три. Глеб поставил его, когда дочь родилась, и так ни разу и не поменял. Её это когда-то трогало.
Галерея открылась сразу. Справка нашлась быстро: мятый листок, синяя печать, чей-то палец в углу кадра. Нелли переслала её Варе и уже собиралась выйти, когда сверху упало уведомление.
«Ж.: Ты уже дома? Я всё ещё улыбаюсь после обеда».
Пальцы остались на экране. Нелли стояла в прихожей, и в кухне тихо булькал суп, который она забыла выключить.
Какого обеда? Глеб обедал в столовой на втором этаже бизнес-центра, это она знала точно, потому что он жаловался на котлеты. Котлеты там всегда были одинаковые, сухие, с хлебом больше, чем с мясом.
— Мам, пришло! Спасибо! — крикнула Варя.
— Хорошо.
Голос вышел ровный. Нелли даже удивилась.
Она не стала открывать сразу. Положила телефон на тумбочку, экраном вниз, точно так, как он лежал. Пошла на кухню, выключила конфорку, сняла крышку. Пар ударил в лицо, пахло кислым щавелем и лавровым листом. Она зачем-то помешала суп половником, хотя мешать было нечего.
А потом вернулась в прихожую.
Переписка начиналась в сентябре. Нелли пролистала вверх до самого первого сообщения и сидела на пуфике в прихожей, поджав ноги, как в детстве, когда пряталась от родителей за шкафом.
«Ж.: Спасибо, что помогли с принтером. Я бы без вас тут умерла».
«Глеб: Обращайтесь. Принтеры меня любят».
Дальше шло медленно, по капле. Сначала на «вы». Потом смайлики. Потом она прислала фото кофе с сердечком на пенке, и он ответил, что у них в отделе такой кофе не делают. Потом он написал «ты», и она написала «наконец-то».
Нелли читала и чувствовала, как немеют ступни. Она переставила ноги на холодный ламинат, и холод немного помог.
«Глеб: Дома опять тишина. Как в библиотеке, только без книг».
«Ж.: Бедный мой. Приезжай ко мне в тишину другого сорта».
Что значит «опять тишина»? Кто молчал? Нелли перебирала в голове последние месяцы и видела одно и то же: она спрашивает, как дела, он отвечает «нормально» и включает новости. Она говорит, что у Вари проблемы с физикой, он говорит «разберётся». Кто из них молчал первым, она уже не могла вспомнить.
«Глеб: Скучаю по твоему смеху. Правда. Я от него дурею».
Это было написано позавчера. Позавчера Глеб привёз ей из командировки магнит с видом на набережную и сказал, что ездил зря, заказчик тянет. Магнит висел на холодильнике. Нелли видела его отсюда, из прихожей, через открытую дверь кухни.
Посмотрела на него долго. Потом встала, дошла до холодильника и сняла магнит. Он был лёгкий, пластиковый, с облезшим краем, как будто куплен не в том городе, а в ларьке у метро.
Жанна. Её звали Жанна Лебедева, это Нелли выяснила через две минуты: в контакте стояла только буква, но номер телефона открыл профиль в мессенджере. Рыжая. Короткое каре, острый подбородок, веснушки даже на фото с фильтром. На аватарке она смеялась, запрокинув голову, в каком-то кафе с гирляндами. Смех, от которого дуреют.
— Мам, а ужин будет? — Варя появилась в дверях кухни в огромной отцовской футболке, которая доходила ей до колен.
— Будет. Садись.
— А ты чего такая?
— Какая?
— Не знаю. Бледная. Ты заболела?
— Голова. Садись, говорю.
Варя села, взяла ложку и сразу уткнулась в свой телефон. Нелли налила ей суп, поставила сметану, отрезала хлеба. Руки делали всё сами, и это было хорошо, потому что если бы им пришлось думать, они бы не справились.
Пятнадцать лет дочери. Девятнадцать лет браку. Она поймала себя на том, что считает, и перестала.
Глеб пришёл без десяти одиннадцать. Нелли слышала, как повернулся ключ, как он поставил ботинки на коврик, как зашуршала куртка. Потом тишина. Он увидел телефон.
— О, вот он где! — сказал Глеб громко, с облегчением. — Нель, я его весь день искал. Думал, в машине выронил.
— Он лежал в прихожей.
— Ты не трогала? Мне никто не звонил?
Нелли стояла у мойки спиной к нему и мыла чистую тарелку. Вода была слишком горячая, пальцы покраснели.
— Варе справку пересылала. Для бассейна. Больше ничего.
— А, ну да, ну да.
Он подошёл, поцеловал её в затылок. От него пахло улицей, бензином и чем-то сладким, ванильным, чего у него никогда не было.
— Суп будешь?
— Не, я перекусил. Устал как собака. Пойду в душ.
Он ушёл. Нелли выключила воду и долго смотрела на свои красные руки, пока они не перестали гореть.
В ту ночь она не спала. Лежала на своей половине кровати и слушала, как он дышит, ровно, с лёгким присвистом на выдохе. Этот присвист она знала девятнадцать лет. Раньше он её успокаивал. Теперь каждый выдох был как чужой.
Плакать не хотелось. Хотелось другого, и она не сразу нашла этому название.
К четырём утра нашла.
— Подожди, я правильно понимаю, — Тамара отставила контейнер с гречкой и посмотрела на Нелли поверх очков. — Ты хочешь позвать их обоих? В одно место?
Они сидели в подсобке бухгалтерии, где стоял старый холодильник и микроволновка с треснувшей дверцей. Из-за стены доносился голос начальницы, которая с кем-то ругалась по телефону про квартальный отчёт.
— Хочу.
— Нелька, это не кино. Это жизнь. Сколько я тебе говорила: не буди лихо, пока оно тихо.
— Оно уже не тихо, Тома. Оно мне ванилью в прихожей пахнет.
Тамара вздохнула и сняла очки. Без них её лицо сразу становилось мягче, круглее, с двумя морщинками у рта, которые появлялись, когда она собиралась сказать что-то неприятное.
— Ладно. Допустим. А дальше что? Ты посмотришь им в глаза, они покраснеют, и что? Легче станет?
— Не знаю.
— Вот. Не знаешь. А я тебе скажу: легче не станет. Станет стыдно. Причём тебе.
— Почему мне?
— Потому что ты у нас приличная. Ты даже в очереди первой не встанешь, если кто-то сзади торопится.
Нелли повертела в руках вилку. На вилке остался кусочек варёной моркови, и она зачем-то его разглядывала.
— Он написал ей, что дома тишина. Как в библиотеке.
— Ну.
— Я хочу, чтобы он услышал, какая бывает тишина. Настоящая. Когда трое сидят за столом и никто не знает, что сказать.
Тамара долго молчала. Потом взяла контейнер, положила в него крышку, но закрывать не стала.
— А эта его… она знает, что он женат?
Вопрос попал куда-то под рёбра. Нелли не думала об этом. Всю ночь она думала о Глебе, о его присвисте, о магните с облезшим краем, о смехе рыжей женщины на аватарке. А о том, что знает Жанна, не думала ни разу.
— Должна знать. Он же кольцо носит.
— Кольцо, Нелька, снимается за три секунды. Я вот своё в прошлом году сняла, когда палец распух. И ничего, никто не спросил.
— Знает, — повторила Нелли, но уже тише.
— Ну смотри.
Вечером она сделала то, что придумала в четыре утра. Дождалась, пока Глеб уснёт. Он засыпал быстро, минут за десять, особенно после сериала про полицейских, который смотрел на планшете, положив его себе на живот. Планшет сполз на одеяло, экран погас. Нелли переложила его на тумбочку.
Телефон лежал на зарядке с его стороны. Она взяла его осторожно, двумя пальцами за край, как берут что-то горячее.
Ноль семь ноль три.
Переписка с Ж. открылась на вчерашнем. Он написал ей в обед: «Сегодня не выйдет, прости. Жена что-то дёрганая». Жанна ответила грустным смайликом и потом: «Когда уже?»
Дёрганая. Нелли посмотрела на спящего мужа. На его щеке отпечаталась складка от наволочки, волосы на висках торчали. Седина там появилась лет пять назад, и она тогда смеялась, что он становится похож на актёра из старого фильма.
Она напечатала: «В субботу. В «Самоваре» на Садовой, в 19:30. Хочу тебя кое с кем познакомить. Это важно. Не отвечай, я сам всё скажу при встрече».
Палец завис над кнопкой. Нелли слышала, как на кухне щёлкнул холодильник, как за стеной у соседей что-то уронили. Сердце стучало не в груди, а где-то в ушах, глухо, как в подушку.
Отправила.
Галочки стали синими почти сразу. Жанна не спала. Ответ пришёл через полминуты: «Ого. Интригуешь. Буду!!! Надену зелёное».
Нелли удалила оба сообщения. У себя, не у Жанны. Проверила, что переписка выглядит так же, как до неё. Положила телефон на зарядку, экраном вниз, провод чуть в сторону, как было.
Потом легла и долго смотрела в потолок, по которому скользил свет от фар проезжающих машин.
Утром за завтраком она сказала:
— Глеб, в субботу у нас годовщина знакомства.
Он поднял голову от кружки. Кружка была его любимая, белая, с отбитой ручкой, которую он отказывался выбрасывать уже третий год.
— Разве?
— Двадцать один год. Ты не помнишь?
— А. Ну да. Точно. Мы же тогда в ноябре…
— В ноябре. Я заказала столик. В «Самоваре».
Что-то мелькнуло у него в лице. Не испуг, скорее удивление, быстрое, как тень от птицы.
— Почему там?
— А где? Мне там понравилось, когда мы у Шевченко на юбилее были. Там пирожки с капустой.
— Ну… хорошо. Давай. Во сколько?
— В половине восьмого.
— Годится.
Он снова уткнулся в телефон, и Нелли увидела, как быстро бегают его большие пальцы. Кому он писал? Ей? Нет, сейчас он писал в рабочий чат, она видела зелёную шапку группы. Просто работа.
Или не просто.
Варя, которая всё это время ела хлопья и молчала, вдруг сказала:
— Вы прям как в сериале. Годовщина знакомства. Кто вообще такое празднует?
— Мы, — ответила Нелли.
— Ну-ну, — сказала Варя и ушла одеваться.
Всю пятницу у Нелли дрожали колени. Не руки, как пишут в книгах, а именно колени, мелко, противно, особенно когда она сидела. Тамара заметила и принесла ей валерьянки в пластиковом стаканчике.
— Ещё не поздно отменить.
— Поздно.
— Хоть скажи, что наденешь.
— Изумрудное. Которое на Новый год покупала и ни разу не надела.
— Ох, Нелька, — сказала Тамара. — Горе ты моё луковое.
В субботу Нелли два часа собиралась. Вымыла голову, высушила феном, собрала светло-русые волосы в низкий хвост, как носила в институте. Платье село хорошо, только в талии немного тянуло. Она посмотрела на себя в зеркало в прихожей и не узнала. Женщина в зеркале была спокойная, с прямой спиной и губами, накрашенными помадой цвета спелой вишни.
Глеб вышел из спальни в голубой рубашке, которую она ему гладила утром.
— Ого, — сказал он. — Ты чего это?
— Годовщина же.
— Ну да. Красивая ты.
Он сказал это просто, без запинки, и Нелли почувствовала, как по спине прошёл холод. Он умел говорить приятное легко. Всегда умел. Именно поэтому она когда-то в него и влюбилась, на той дурацкой студенческой вечеринке, где он сказал, что у неё смешные уши, и это прозвучало как комплимент.
В такси они молчали. Глеб смотрел в окно, Нелли на свои руки. На безымянном пальце было кольцо, тонкое, золотое, чуть стёртое с внутренней стороны. Она надевала его каждое утро девятнадцать лет подряд и ни разу не задумывалась, как оно ощущается. А сейчас ощущала. Оно давило.
«Самовар» был наполовину пуст. Пахло сдобой, чаем с чабрецом и жареным луком. На стенах висели расписные подносы, на столах стояли маленькие латунные самовары, скорее для красоты, чем для дела. Официантка, молодая девочка с серёжкой в брови, проводила их к столику у окна.
— Вы говорили, будет трое?
Глеб повернулся к Нелли.
— Трое?
— Я подругу позвала. Потом скажу. Садись.
Он сел. Нелли села напротив, спиной к стене, чтобы видеть вход. Официантка положила три меню и поставила три бокала.
— Какую подругу? Тамару, что ли?
— Нет.
— А кого?
— Увидишь.
Глеб открыл меню, но не читал. Нелли видела, как он проводит пальцем по краю страницы, туда и обратно. Время на его телефоне, который лежал на столе, показывало 19:24.
Она заказала морс и пирожки с капустой. Глеб заказал пиво, потом передумал и тоже взял морс.
— Нель, ты какая-то странная сегодня.
— Правда?
— Правда. Ты что-то задумала?
— Может быть.
Он улыбнулся, неуверенно, одной половиной рта.
— Надеюсь, хорошее.
— Посмотрим.
Дверь открылась в 19:31.
Жанна вошла, стряхивая с плеч мелкий ноябрьский дождь. Коралловое пальто, под ним, наверное, то самое зелёное платье, край которого выглядывал снизу. Рыжее каре намокло и прилипло к щекам. Она огляделась, ища глазами, увидела Глеба и расцвела. Сделала шаг.
И увидела Нелли.
Нелли никогда не думала, что можно наблюдать, как человек понимает. Это длилось секунды три. Сначала улыбка, широкая, ещё с дождя. Потом улыбка задержалась на лице сама по себе, уже без хозяйки. Потом взгляд скользнул с Глеба на Нелли, с Нелли на три бокала, с бокалов снова на Глеба.
Глеб обернулся.
Его лицо Нелли запомнила на всю жизнь. Оно стало серым, как бумага из старой тетради. Рот приоткрылся. Рука, лежавшая на столе, медленно подтянулась к краю и пропала под скатертью.
— Жанна! — сказала Нелли громко и приветливо, как говорят старой знакомой. — Проходите, садитесь. Мы вас ждали.
Жанна стояла на месте. Официантка подошла к ней, что-то спросила. Жанна кивнула, не слыша, и пошла к столику, как идут по льду.
— Садитесь, — повторила Нелли и показала на стул рядом с Глебом. — Я Нелли. Жена. Глеб вам, наверное, рассказывал.
Жанна села. Пальто не сняла. С её рукава на скатерть капнула вода, одна капля, круглая, и медленно впиталась.
Тишина за столом стояла такая, что было слышно, как на кухне кто-то режет что-то на доске, мерно, тук-тук-тук.
— Нель… — начал Глеб.
— Подожди. Я сначала закажу нашей гостье морс. Вы любите клюквенный? Тут вкусный.
— Я… — Жанна облизнула губы. — Я не…
— Любите. Девушка, ещё морс, пожалуйста.
Официантка ушла. Нелли сложила руки на столе, одна на другую, как на родительском собрании.
— Вы знаете, мы сегодня празднуем. Двадцать один год, как познакомились. Глеб тогда сказал, что у меня смешные уши. Представляете? А потом три месяца провожал до общежития.
Жанна смотрела на свои руки. Ногти у неё были короткие, покрытые прозрачным лаком, на указательном пальце небольшой ожог, розовый, заживающий.
— Дома у нас тишина, — продолжила Нелли. — Как в библиотеке, только без книг. Правильно, Глеб? Так ты писал?
Глеб дёрнулся.
— Ты читала…
— Я пересылала справку Варе. Для бассейна.
Он закрыл глаза. Жанна вдруг подняла голову и посмотрела прямо на Нелли. Глаза у неё были светло-карие, почти жёлтые, и в них стояла не вина, а что-то другое, чего Нелли не ожидала. Недоумение. Как будто Жанна пыталась решить задачу, в которой не сходится ответ.
— Вы… жена, — сказала она медленно. — Жена.
— Девятнадцать лет.
— Понятно.
Жанна встала. Стул проскрежетал по плитке. Официантка как раз несла морс и застыла в двух шагах с подносом.
— Спасибо за приглашение, — сказала Жанна тихо, не Нелли и не Глебу, а куда-то в пространство между ними. — Морс не нужен.
Она вышла. Дверь хлопнула, колокольчик над ней звякнул весело и неуместно.
Официантка поставила стакан на стол и сбежала.
Глеб сидел, опустив голову. Нелли взяла пирожок с капустой, откусила. Тесто было мягкое, ещё тёплое, капуста чуть сладкая. Она жевала и не чувствовала вкуса совсем, как будто ела вату.
— Нель. Прости меня.
— Ешь пирожки. Остынут.
— Нель, я не знаю, что сказать.
— Ну и не говори. Ты же любишь тишину.
Он поднял на неё глаза, красные, мокрые по краям.
— Это ничего не было. Слышишь? Ничего. Переписка просто. Дурь.
— Обеды.
— Два раза. Ну три. Просто обедали. Клянусь тебе, Нель. Варей клянусь.
— Не надо Варей.
Она допила морс. Он был кисловатый, холодный, и от холода заломило зубы. Нелли держала стакан двумя руками и смотрела, как на дне тает ягода.
Проучила. Вот и всё.
Почему тогда не стало легче?
Глеб старался. Этого у него нельзя было отнять.
В воскресенье он встал раньше неё и сделал сырники. Подгорели с одной стороны, но он их перевернул горелой стороной вниз и полил сметаной, чтобы не видно было. Нелли видела. Съела два.
В понедельник он при ней удалил переписку, потом заблокировал номер, потом показал ей экран, где контакт горел красным.
— Вот. Всё. Хочешь, я телефон поменяю?
— Зачем?
— Ну чтобы ты не думала.
— Я буду думать, Глеб. Хоть ты десять телефонов поменяй.
Во вторник он принёс розы. Девятнадцать штук, тёмно-красных, на длинных ножках, в хрусткой бумаге. Варя увидела и присвистнула.
— Пап, ты чего, в лотерею выиграл?
— Маме просто.
— Просто так девятнадцать роз не дарят, — сказала Варя и посмотрела на мать внимательно, по-взрослому. Нелли отвернулась к раковине набирать воду в вазу.
Розы встали на подоконник в кухне. Пахли они слабо, почти никак, тепличные. Нелли каждое утро меняла им воду и отрезала кончики стеблей наискось, как учила мама.
Вечерами они сидели на кухне вдвоём, и Глеб говорил. Много, больше, чем за весь прошлый год. Про работу, про то, что устал, что ему сорок четыре и он вдруг испугался, что жизнь прошла, что Жанна была просто зеркалом, в котором он казался себе моложе. Он говорил это складно, словно заранее отрепетировал. Может, и отрепетировал.
— Ты понимаешь меня?
— Понимаю, — ответила Нелли.
Это было правдой. Она понимала. Ей самой сорок один, и она тоже иногда стояла перед зеркалом и искала в нём ту девчонку со смешными ушами. Не находила.
— Давай съездим куда-нибудь. На майские. Вдвоём. Варю к твоей маме.
— Давай.
— Правда?
— Правда.
Он обнял её, и она позволила. От него пахло её гелем для душа, персиковым, потому что свой он забыл купить. Ванили больше не было.
В четверг Тамара спросила в подсобке:
— Ну что, простила?
— Не знаю. Наверное.
— Правильно. Мужики, они как погода. Сегодня дождь, завтра солнце. А девятнадцать лет на помойку не выкинешь.
— Думаешь?
— Уверена. Ты его проучила, он понял. Всё. Живите.
Нелли кивнула. Решение лежало внутри ровно и тяжело, как утюг на полке. Она останется. Они съездят на майские. Варя окончит девятый класс, потом десятый. Всё выровняется.
Так она думала до пятницы.
В пятницу вечером, в половине десятого, на телефон Нелли пришло сообщение с незнакомого номера.
«Здравствуйте. Это Жанна. Простите, что пишу. Мне нужно с вами поговорить. Не про него. Про то, что он мне говорил. Вы должны это знать».
Нелли сидела на диване, Глеб в душе, Варя у себя в комнате слушала что-то громкое в наушниках, так что даже через дверь пробивалось. На подоконнике стояли розы. Одна уже начала опускать голову.
Она прочитала сообщение три раза. Потом ответила: «Завтра. В двенадцать. Сквер у фонтана на Лермонтова».
И удалила переписку.
Поймала себя на этом и невесело усмехнулась. Научилась.
Субботнее утро было серое, с мокрым асфальтом и запахом прелых листьев, которые дворник сгрёб в кучу у забора и так и не вывез. Нелли сказала Глебу, что едет на рынок за творогом. Он предложил подвезти. Она отказалась.
Жанна уже сидела на лавочке у выключенного на зиму фонтана. Без пальто, в сером пуховике, с мокрым от мороси каре. Без косметики она выглядела моложе, лет на тридцать, хотя Нелли знала из профиля, что ей тридцать четыре. Рядом на лавочке стоял бумажный стаканчик с кофе, крышка была прокушена по краю.
— Спасибо, что пришли.
— Говорите.
Нелли не села. Стояла, спрятав руки в карманы пальто. В кармане лежал чек из аптеки, и она мяла его пальцами.
— Сядьте, пожалуйста. Я не кусаюсь.
— Я постою.
Жанна кивнула. Взяла стаканчик, но пить не стала.
— Он мне сказал, что вы в разводе уже год. Точнее, что вы подали, но пока не оформили, из-за квартиры. Что живёте под одной крышей ради дочери. Что у вас разные комнаты.
Нелли показалось, что лавочка чуть качнулась, хотя лавочка стояла на бетоне. Она всё-таки села. На самый край.
— Разные комнаты.
— Да. Он говорил, вы спите в зале, а он в спальне, потому что у него спина. Что вы почти не разговариваете. Что он ждёт, когда дочка окончит школу, и тогда съедет. Ко мне съедет.
— Ко мне, — повторила Нелли, сама не зная зачем.
— У меня сын. Семь лет. Я одна его ращу, отец нас бросил, когда Мише было два. И я… — Жанна поставила стаканчик обратно. Руки у неё дрожали, кофе плеснул через прокушенный край. — Я бы никогда. Слышите? Никогда бы не стала с женатым. Я знаю, как это. Мой бывший к другой ушёл, от меня, беременной. Я бы никогда.
Нелли смотрела на её ожог на указательном пальце. Он почти зажил, остался розовый полукруг.
— Вы кольцо видели? У него на пальце?
— Он его снимал. При мне ни разу не было. Говорил, что давно не носит.
Кольцо снимается за три секунды, сказала тогда Тамара.
— Почему вы мне это рассказываете?
Жанна достала телефон. Разблокировала, повернула экраном к Нелли.
— Потому что вчера он мне написал. С нового номера. Вот.
«Глеб: Жан, прости за тот цирк. Она сумасшедшая, я же говорил. Устроила спектакль, чтобы тебя отпугнуть. Мы правда не вместе. Дай мне месяц, я всё решу. Скучаю по твоему смеху».
Дата: четверг, 23:48.
В четверг в 23:48 Глеб лежал рядом с ней в кровати. Нелли помнила, потому что сама легла в половине двенадцатого, а он ещё сидел в телефоне, говорил, что читает новости. Потом выключил свет и обнял её со спины. Его рука лежала у неё на животе, тяжёлая, тёплая.
Скучаю по твоему смеху. Те же слова. Он даже не потрудился придумать новые.
— Он вам в тот вечер розы подарил? — вдруг спросила Жанна.
— Во вторник.
— Мне тоже. В среду. Курьером. Я выбросила.
Нелли засмеялась. Громко, неожиданно для себя, так, что голуби у фонтана взлетели. Смеялась и не могла остановиться, а по щекам почему-то текло, и она вытирала лицо рукавом пальто, в котором лежал мятый чек из аптеки.
Жанна смотрела на неё и вдруг тоже засмеялась. Тихо, сквозь нос. Тем самым смехом, от которого дуреют.
— Простите, — сказала она наконец. — Я правда не знала.
— Я знаю, — ответила Нелли. — Теперь знаю.
Они посидели ещё немного. Молча. Моросило. Кофе в стаканчике у Жанны остыл совсем.
— А тот ужин, — сказала Жанна. — Это вы написали. С его телефона.
— Я.
— Я так и подумала потом. Он бы не стал «Самовар» выбирать. Он пирожки не любит.
Нелли кивнула. Глеб правда не любил пирожки. Двадцать один год она покупала их к праздникам, потому что их любила её мама, а он ни разу не сказал, что не любит.
Ей он этого никогда не говорил. А Жанне сказал.
— Удачи вам, — сказала Жанна и встала. — И дочке вашей.
— И Мише.
Жанна ушла по аллее, маленькая, в сером пуховике, не оборачиваясь. Нелли сидела на мокрой лавке ещё минут десять, пока не замёрзли колени. Творог она так и не купила.
Дома было тихо. Глеб уехал в гараж, об этом говорила записка на холодильнике: «В гараже, к обеду буду. Целую». Под запиской висел тот самый магнит с облезшим краем. Нелли не помнила, чтобы вешала его обратно. Значит, повесил он.
Она сняла магнит, подержала на ладони и выбросила в мусорное ведро. Потом сняла записку и отправила туда же.
Розы на подоконнике опустили головы уже почти все. Лепестки по краям потемнели и скрутились, как старая бумага. Нелли вынула их из вазы, стряхнула воду в раковину и тоже унесла в ведро. Ведро не закрылось, стебли торчали.
В шкафу в прихожей, на верхней полке, лежала дорожная сумка. Тёмно-синяя, на колёсиках, с жёстким дном. Глеб купил её в августе, сказал, что для командировок, их теперь будет много. Нелли тогда ещё удивилась, зачем такая большая на три дня. Он сказал, что на вырост.
Она сняла сумку, расстегнула. Внутри пахло новой тканью и немного магазином.
Первыми легли рубашки. Голубая, которую она гладила к «Самовару». Белая с тонкой полоской. Серая фланелевая, домашняя, протёртая на локтях. Потом свитера, два. Потом джинсы и спортивные штаны, в которых он ходил в гараж. Носки она сворачивала парами, как сворачивала всегда, по одной паре в шарик, и складывала в боковой карман.
На руках у неё ничего не дрожало. Она удивлялась этому и продолжала.
Из ванной она принесла его бритву, пену, зубную щётку синего цвета. Шампунь от перхоти. Персиковый гель оставила, он был её.
— Мам?
Варя стояла в дверях спальни. В своей одежде, не в отцовской футболке. Джинсы, свитер с высоким горлом, волосы, собранные в хвост, почти такой же, как у матери. Лицо без улыбки.
— Это папины вещи?
— Папины.
— Он уезжает?
— Да.
— Надолго?
Нелли застегнула молнию на боковом кармане и выпрямилась. Спина хрустнула.
— Я не знаю, Варь. Думаю, да.
Варя вошла, села на край кровати. Долго молчала, разглядывая сумку.
— Это из-за той рыжей?
Нелли повернулась. Дочь смотрела на неё прямо, не отводя глаз.
— Откуда ты…
— Мам, мне пятнадцать. Я не слепая. Он с сентября ходил с телефоном в туалет. И улыбался в него. Он на тебя так не улыбался.
— Почему ты мне не сказала?
— А ты бы поверила?
Нелли открыла рот и закрыла. Не поверила бы. Сказала бы, что Варя всё выдумывает, что папа устаёт, что взрослые иногда улыбаются в телефон, это ничего не значит.
— Нет, — сказала она честно.
— Вот. — Варя поковыряла ногтем шов на покрывале. — Мам. Ты только не думай, что я на его стороне буду. Я не буду.
— Он твой папа, Варя. Он тебя любит.
— Я знаю. Но я не буду.
Нелли села рядом. Покрывало под ними сморщилось. Она не обняла дочь, просто положила руку ей на колено. Варя накрыла её руку своей. Ладонь у неё была горячая, как в детстве, когда температурила.
Сколько они так просидели? Минуту? Пять?
Ключ в замке повернулся в половине второго.
— Я дома! — крикнул Глеб из прихожей бодро. — Нель, я тут сосиски купил, давай пожарим? С картошкой!
Нелли встала, взяла сумку за ручку и выкатила её в коридор. Колёсики тихо шуршали по ламинату. Глеб стоял у двери с пакетом в руке и развязывал шнурки на ботинке. Поднял голову. Увидел сумку.
Пакет в его руке опустился на пол. Сосиски, пачка масла, картошка в сетке.
— Это что?
— Твои вещи. Рубашки, свитера, бритва. Зарядку от ноутбука положила в боковой карман.
— Нель, ты что? Мы же… Мы же договорились.
— Мы договорились. А ты в четверг без двенадцати двенадцать написал Жанне, что я сумасшедшая.
Он побелел так же, как в «Самоваре». Только теперь это было уже не страшно. Нелли смотрела на него и видела просто человека, сорокачетырёхлетнего, с седыми висками и шнурком, развязанным наполовину.
— Она тебе…
— Она мне. Мы встретились. Хорошая, кстати, женщина. У неё сын, Миша. Ему семь. Ты знал?
— Нель…
— Ты сказал ей, что мы спим в разных комнатах. Что у тебя спина. Что ты съедешь, когда Варя окончит школу.
Глеб посмотрел поверх её плеча. Там, в дверях спальни, стояла Варя.
— Варь, иди к себе, — сказал он.
— Нет, — ответила Варя.
Он растерялся. Нелли видела, как он переводит взгляд с дочери на неё и обратно, ищет, за что ухватиться, какую фразу сказать. Раньше он всегда находил. Легко, складно. Сейчас не нашёл.
— Куда я пойду? — спросил он наконец. Тихо, как ребёнок.
— У тебя есть гараж. У тебя есть мама в Подольске. У тебя есть новый номер телефона, с которого ты пишешь по ночам. Выберешь.
— Нель, это же и моя квартира.
— Твоя. Никто не спорит. Разберёмся потом, как положено, через юриста. А сейчас мне нужно, чтобы тебя здесь не было. Хотя бы неделю. Мне нужно подумать в тишине. В настоящей. Как в библиотеке.
Он понял. Лицо дёрнулось, он опустил глаза.
Молчание в коридоре тянулось долго. Где-то наверху у соседей работала дрель, и её вой доходил сквозь потолок глухо, с перерывами. На полу у ног Глеба лежала пачка сосисок, из пакета выкатилась одна картофелина и замерла у плинтуса.
Глеб завязал шнурок обратно. Медленно, двойным узлом, как всегда завязывал. Взял сумку за ручку.
— Я позвоню, — сказал он.
— Позвони Варе. Мне пока не надо.
Он кивнул. Постоял ещё секунду, словно ждал, что она передумает. Нелли не передумала. Она стояла, опустив руки вдоль тела, и чувствовала только одно: как холодный ламинат касается её босых ступней.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Колёсики сумки прошуршали по плитке лестничной клетки, потом загудел лифт.
Варя подошла сзади и молча обняла её за пояс.
Вечером Нелли пожарила картошку. Ту самую, из выкатившейся сетки, с сосисками, которые купил Глеб. Выбрасывать было глупо.
На кухне пахло жареным луком и маслом. Окно запотело, и Варя нарисовала на стекле кривую рожицу с высунутым языком. Под окном горел фонарь, и в его свете было видно, как снова пошёл дождь, мелкий, почти невидимый.
Нелли открыла шкаф и достала тарелки. Две. Для себя и для Вари. Поставила на стол. Посмотрела на них.
Потом открыла ещё одну дверцу, ту, где стояли кружки. Белая, с отбитой ручкой, стояла впереди всех, на самом виду. Она всегда стояла там, потому что Глеб брал её каждое утро.
Нелли взяла кружку, повертела в руках. Край ручки был острый, неровный, она сто раз говорила ему, что порежется когда-нибудь. Не порезался.
Она поставила кружку обратно. Только дальше. В самую глубину, за банку с корицей, за старый заварочный чайник без крышки.
Закрыла дверцу.
— Мам, а ты счастливая сейчас? — спросила Варя, накладывая себе картошку.
Нелли села напротив. Взяла вилку. Картошка хрустела, сосиска лопнула от жара, брызнув соком.
Вкусно было.
— Не знаю, Варь. Я пока голодная.
Варя фыркнула, и Нелли тоже улыбнулась. Впервые за эту неделю улыбка не застряла на полпути.
На подоконнике, там, где стояли розы, осталось влажное кольцо от вазы. Нелли посмотрела на него, но вытирать не стала.
Пусть высохнет само.
