Бывает так, что жизнь твоя течет себе спокойно, вроде и живешь, и дышишь, и солнце греет, а душа-то давно уж затихла. Стала как галька, обкатанная водой до гладкости неживой.
Пятьдесят мне стукнуло в мае. Стояла я у окна, смотрела на наш огород, где Михалыч мой грядки копал под посадку, и думала. Вот она, вся моя жизнь — огород, куры, банки с соленьями в погребе, муж в телогрейке замызганной, который и слова доброго не скажет, только: «Обед готов?» или «Где моя рубаха?», или еще что-нибудь в таком духе.
Тридцать лет мы рядом прожили. Родила ему двоих, Лидку и Сашку, вырастила, выучила, на ноги поставила.
Лидка в областном центре бухгалтером работает, замуж вышла за инженера, внука нам родила. Сашка подальше выбрался, свое дело открыл, магазин строительный.
Приезжают дети редко, по большим праздникам только. А я все тут, в деревне нашей, где половина домов уж пустует, молодежь ведь поуезжала, только старики да пьяницы тут остались…
И вот приехала я как-то в город к Лидке, Сашка на машине меня привез. Ехала внука повидать, да и самой, честно говоря, захотелось из деревни вырваться, людей посмотреть.
Пошли мы с ней в кафе какое-то модное, где музыка играет и народу полно. Сидим, чай пьем с пирожными, и тут вижу я его…
Высокий такой, статный, волосы назад зачесаны, костюм на нем сидит прекрасно. Глаза темные, огненные. Подошел к нашему столику, улыбнулся, спросил, не против ли мы, если он присядет рядом, мест, мол, других свободных нет. Лидка сразу напряглась, а я растаяла как снег в апреле.
Разговорились. Оказалось, его Игорь зовут, и он тут неподалеку живет, работает в какой-то фирме менеджером. Про себя рассказывал красиво, складно так, словно книжку вслух читал. Спросил телефон мой, а я… Я, точно девчонка, покраснела и дала ему номерок.
Лидка потом всю дорогу до автобуса на меня шипела, а я не слушала. Потому что, ну… Впервые за тридцать лет кто-то смотрел на меня не как на кухарку или прачку, а как на женщину…
***
Стал он мне звонить. Каждый день, по вечерам. Говорил такие слова, от которых дыхание перехватывало. Называл меня Катенькой, говорил, что я красивая, что глаза у меня особенные, что он всю жизнь меня ждал.
А потом и приезжать начал раз в неделю, когда муж мой по делам своим уезжал, он все находил повод в деревню наведаться. То цветы привезет, то конфеты. Михалыч-то мой за последние двадцать лет ни разу мне комплимента не сказал, только ворчал все да в огороде копался.
А тут мужчина, да еще такой видный, каждый вечер словно песни мне поет…
***
Как-то он снова приехал, а муж дома был. На машине иномарке, блестящей, чистой. Соседки все в окна высунулись, смотрят. Михалыч в огороде стоял с граблями, остолбенел и тоже смотрит. А Игорь вышел из машины, подошел ко мне, взял за руку и сказал:
— Катя, я хочу, чтобы ты была со мной! Поехали в город, а? Я так хочу сделать тебя счастливой!
Что тут началось! Михалыч сначала молчал, а потом как заорет:
— Ты кто такой?! Ты что тут забыл?!
И с граблями на него…
Когда Игорь уехал (спасибо соседям, утихомирили мужа, а то бы до страшного дошло), он на меня напустился:
-Ты что, совсем с ума сошла? Амуры под носом у мужа родного крутить? Да я тебя…
Я убежала в дом и закрылась на кухне. Он походил, походил, потом, видимо, остыл. Зато дочке и сыну позвонил и на меня нажаловался.
***
Дочь примчалась на следующий день с перекошенным лицо. Села за стол на кухне и сжала кулаки на столешнице.
— Мама… — начала она. — Ма-ма! Ну ты что творишь такое?
— А что я творю? — оправдывалась я. — Я впервые за много лет женщиной себя чувствую, а не непонятно кем!
— Да ты понимаешь, что ты семью разрушаешь?! — закричала дочь.
Пыталась я им всем объяснить, что жизнь у меня одна, что прожила я ее как в темнице, что хочу наконец для себя пожить, почувствовать себя живой. Но они не слышали…
Сашка приехал, тоже орать начал, сказал, что мать ему такая не нужна, что стыдно ему за меня.
Михалыч пил три дня подряд, потом пришел, сел на табурет, опустил голову и тихо попросил остаться. А я смотрела на него и видела, чужой он мне человек. Да и был ли он когда-нибудь мне по-настоящему близким? Или я просто привыкла к нему, как к старому платью, которое носишь, потому что нового нет?
***
Стала я собираться к Игорю. Михалыч сидел на крыльце, курил, смотрел в одну точку. Соседки стояли у калиток, перешептывались. Одна, Маруська, подошла и говорит:
— Катька, да опомнись же ты! Этот твой красавец тебя же как липку обдерет и бросит!
Отмахнулась я от нее. Что она понимает? Прожила всю жизнь с пьяницей, которого каждую неделю из канавы вытаскивают, вот и злится на весь свет.
Игорь встретил меня в городе с цветами. Квартира у него оказалась небольшая, однушка. Я, честно говоря, удивилась. Но мне и она дворцом показалась после нашей деревенской избы с удобствами во дворе.
Первую неделю все у нас было как в сказке. Мы гуляли по городу, в кафе ходили, в кино. Он каждый день говорил, как я ему нужна, как он счастлив. А я сама не своя ходила, все боялась проснуться и обнаружить, что все это сон.
А потом началось… Попросил он у меня как-то денег взаймы, говорит, до зарплаты не хватает. Дала я ему пятнадцать тысяч из своих накоплений. Он взял, а через неделю еще попросил.
Ну а потом выяснилось, что за квартиру он не платит три месяца уже, коммунальные долги на нем висят. Стала я оплачивать.
А потом вдруг что-то дернуло меня за ним последить. И когда он на работу собрался, я потихоньку следом вышла. Оказалось, что офиса никакого-то и нет, он просто в кафе уходил и там сидел до вечера. Я спросила, конечно, как это все понимать, он помялся немного, но, в конце концов, сказал, что его уволили несправедливо, что он скоро новое место найдет.
***
Деньги кончились быстро. За полгода растворились накопления мои, что я десять лет собирала. А я все надеялась, верила, что это временные трудности, что он исправится, что найдет работу. Говорила себе, что не из-за денег я с ним, а по любви… Только вот любовь его куда-то испарилась.
Стал он приходить поздно, пьяный. Грубить начал. Однажды я в его телефоне увидела переписку с какой-то женщиной. Он ей те же слова писал, что мне когда-то говорил…
От переживаний у меня прихватило сердце. Игоря дома не было, ушел куда-то. Соседка, спасибо ей, скорую вызвала. В больнице я пролежала неделю. Навещать меня никто не приходил.
Игорь позвонил один раз.
— Когда возвращаться думаешь? — спросил он.
— Да вот, как выпишут…
— Как выпишут… — передразнил меня он. — Дома есть нечего, а она в больнице отдыхает!
Обидели меня его слова. Лежала я на казенной койке, смотрела в потолок и думала: «Господи, да что же я наделала?!»
***
В конце концов, меня выписали. Поехала я домой, а ключа от квартиры у меня-то и нет. Звоню ему — не берет трубку. Написала, а он заблокировал меня…
Стояла я на лестничной площадке с пакетиком, в котором вещи мои да документы лежали, и плакала. Пятьдесят один год мне, но некуда идти. И вот что мне делать? В деревню вернуться стыдно. Детям позвонить страшно. Что я скажу? Что они были правы, а я совсем с головой раздружилась на старости лет?
Но позвонила все-таки Лидке. Та молчала долго, а потом тихо сказала:
— Приезжай.
Приехала я к ней как побитая собака. Она дверь открыла, на меня посмотрела и вдруг крепко обняла. Заплакали мы обе. Сашка тоже приехал вечером, сел рядом, руку мою взял и говорит:
— Так… Ну ладно. Все ошибаются. Главное, что ты жива.
Михалычу я потом звонила, попросила прощения. Он молчал, дышал тяжело в трубку, а потом и говорит:
— Приезжай, Катерина. Дом без тебя опустел. Я делать ничего не могу… Приезжай.
Но… я не поехала. Не смогла. Да и как бы я ему в глаза-то смотрела?
***
Жила теперь у Лидки. Сидела с внуком, по дому много чего делала. Они с мужем на работу уходили, а я с мальцом оставалась. Читали с ним книжки, в парк ходили. Смотрела я на него, на эти глазенки доверчивые, и думала, вырастет он, будет просить меня про свою жизнь рассказать, а я что скажу? Что в пятьдесят лет ополоумела, семью бросила, на красивые слова повелась?
Михалыча вскоре не стало. Сердце.
Приехала я его проводить. Стояла у гроба, смотрела на него, лежит в костюме черном, руки сложены, лицо спокойное такое, не то что при жизни… Деревенские все пришли, кто из жалости, кто из любопытства. Маруська подошла, говорит:
— Ну что, Катерина, допрыгалась? Свела мужика в гроб?
Промолчала я. Да и что можно было тут сказать? Права она. Я его туда и свела. Бросила помирать одного. Что он там думал, будучи один в пустом доме? Ждал, что вернусь? Или проклинал меня? Царство ему небесное, конечно…
***
Каждое утро я смотрю в окно на городские крыши, слышу, как машины внизу гудят, как люди спешат куда-то, и думаю, жива я или нет? Было ли все это или во сне приснилось? Кто я на самом деле? Та Катерина, которая тридцать лет в деревне прожила, или та, которая за красивой пустышкой в город ринулась? Или все-таки теперешняя, которая внука нянчит и прощения просит мысленно у всех, у Михалыча, у детей, у самой себя?
Игорь позвонил мне как-то и сказал:
— Катюха, салют! Как делишки? Может, встретимся?
Я трубку бросила, не надо мне больше встреч, не надо слов красивых. Наелась я ими. Понимаю теперь, не любовь это была, а жажда жизни, яркости какой-то, которой мне всегда не хватало. Только искала я ее не там. Но… где нужно было искать-то? Где она, эта жизнь настоящая?
Может, она и была у меня всегда? Может, я просто не умела ее видеть? Слишком занята была поисками счастья, чтобы заметить, что оно вот тут, рядом, только в простом, будничном, некрасивом обличье?
***
Сижу я теперь вечерами на кухне у Лидки, пью чай и смотрю в окно. Внук спит в комнате, Лидка с мужем телевизор смотрят. Тихо так, мирно. И вроде бы это и есть та самая жизнь, которую я искала.
Только вот поздно я это поняла. Слишком поздно… Впрочем, может, и не поздно вовсе, просто дорога оказалась кривая, с ухабами. И цена этого понимания — жизнь моя искореженная, исковерканная, как дерево после бури.
