Чемодан свекрови стоял в прихожей с самого утра, но уезжать никто не собирался. Галина терпела, считала полотенца и молчала, пока не нашла способ, после которого родня сама взялась за сумки.
Чемодан Тамары Ивановны стоял в прихожей с самого утра, и Галина трижды обошла его, как обходят забытую на дороге сумку. Рядом, у вешалки, дожидалась дорожная сумка Нелли с застёгнутой молнией. Билеты на поезд до Саратова были куплены на вечер понедельника, и Галина знала это точно, потому что сама открывала страницу на сайте и вносила данные каждого.
На кухне гремела кастрюлями свекровь. Пахло жареным луком и чем-то сладким, подгоревшим, будто кто-то уронил на конфорку варенье.
— Галочка, а у тебя сковородка есть нормальная? — донеслось из кухни. — Эта вся поцарапанная.
— Это тефлон, Тамара Ивановна. Им нельзя металлической лопаткой.
— Тефлон, тефлон. Раньше жарили на чугуне, и никто не умирал.
Галина прошла в ванную и пересчитала полотенца. Из девяти, которые она вытащила на свадебные дни, осталось четыре. Остальные лежали мокрыми комьями на батарее, на спинке стула в детской и почему-то на подоконнике.
Свадьба племянника Сергея прошла в субботу. Владик, сын старшего брата мужа, женился на девочке с косой до пояса и с таким счастливым лицом, что у Галины на секунду отпустило плечи. Банкет сняли в ресторане под Балашихой, гостей было семьдесят, и родня из Саратова приехала накануне, в пятницу вечером, с двумя чемоданами, тремя сумками и банкой солёных груздей, которую Тамара Ивановна несла на коленях всю дорогу.
— На три дня, — сказал тогда Сергей, стоя в дверях и виновато улыбаясь. — Мама, Нелли, Игорь и Ульяна. Ты же не против? Гостиницы сейчас бешеные.
— Не против, — ответила Галина.
И даже не соврала. Трёшка на втором этаже, пятьдесят восемь метров, три комнаты. Три дня можно потерпеть. Она сама стелила постели, сама сдвигала вещи в шкафу, чтобы освободить полки.
Свекровь заняла их спальню. Нелли с Игорем устроились в комнате сына Миши, а Миша перебрался на раскладушку в гостиную. Ульяна, пятнадцатилетняя дочь Нелли, получила диван в той же гостиной, рядом с раскладушкой. Галина с Сергеем легли на надувной матрас на полу в кухонной нише, под столом они поставили ноутбук.
Это было в пятницу. А сегодня стоял понедельник, утро, и чемодан у двери выглядел так, словно его оставили здесь навсегда.
— Мам, — Миша вышел из гостиной в одних шортах, с полосами от подушки на щеке. — Ульяна опять заняла ванную.
— Подожди пять минут.
— Она там сорок минут.
— Миш.
Сын посмотрел на неё долгим взглядом двенадцатилетнего человека, который всё понимает и не хочет спорить. Потом ушёл в свою комнату, где спали Нелли и Игорь, постучал, не дождался ответа и вернулся.
— Там храпят, — сказал он шёпотом.
— Знаю.
— Они сегодня уезжают, да?
— Да.
Галина поставила чайник. На столешнице, как раз под окном, белело круглое пятно от её любимой кружки, которая стояла тут десять лет. Кружка была синяя, с отбитой ручкой, подарок матери. Кольцо от неё на светлой столешнице обозначилось давно и стало почти родным.
Где теперь кружка? Галина огляделась. Кружки не было.
— Тамара Ивановна, вы не видели синюю кружку?
— Эту, с отбитой? Я выкинула. Там ручка острая, ребёнок порежется.
Галина повернулась к плите. Свекровь стояла в её фартуке, нарезала лук тонкими полукольцами и не оглядывалась. Ей было шестьдесят восемь, она была невысокая, плотная, с седыми волосами, убранными под тёмную сетку, и с такими прямыми плечами, что казалось, будто под кофтой у неё вешалка.
— Выкинули, — повторила Галина.
— Ну да. Я тебе нашу привезла, из Саратова. Хорошая, с розочками. Потом покажу.
В груди что-то сдвинулось. Не в самой груди, а глубже. Галина взяла стакан, поднесла к крану, и тот ударил о металл тонким дзынь, потому что рука дрогнула. Вода подступила к краю. Пришлось держать стакан двумя руками.
— Спасибо, — сказала она. — Не нужно было.
На кухню вошёл Сергей, взъерошенный, в мятой футболке, с телефоном в руке. Ему было сорок шесть лет, рост сто семьдесят восемь, залысины над висками и привычка почёсывать мочку левого уха, когда он не хотел принимать решение. Сейчас он тянул мочку так, что она покраснела.
— Галь, — сказал он тихо. — Можно тебя на секунду?
— Что случилось?
— Пойдём в коридор.
Она вышла за ним в прихожую, мимо чемодана, мимо сумки. Сергей прикрыл дверь на кухню и посмотрел на неё так, как смотрят дети, которые разбили вазу.
— У Нелли в квартире потоп, — сказал он.
— Что?
— Звонила соседка из Саратова. Сверху лопнула труба, залило всё. Потолок упал в комнате. Нелли говорит, там жить нельзя, нужна неделя, чтобы всё просушить и мастера вызвать.
Галина молчала. На вешалке висела её тёмно-синяя куртка, а поверх неё лежал клетчатый платок Тамары Ивановны, пахнущий нафталином.
— Неделя, — повторила она.
— Ну, максимум.
— А билеты?
— Сдадут, наверное. Или поменяют.
Она смотрела на мужа и видела, как он чешет мочку уха. Правой рукой. Левой он сжимал телефон так, будто боялся, что его отнимут.
— Сергей. Это твоя семья. Но у нас Миша. И я работаю из дома два дня в неделю.
— Я знаю.
— И спим мы на полу.
— Я знаю, Галь. Я понимаю. Неделя. Всего неделя.
Она кивнула. Кивнула, потому что в этот момент из комнаты вышла Нелли, в зелёном махровом халате, который Галина уже видела в пятницу вечером и который с тех пор не видела снятым. Нелли было сорок четыре. Она была ниже Галины ростом на голову, круглолицая, с короткой стрижкой, выкрашенной в цвет красного дерева, и с привычкой говорить с придыханием, как будто каждое слово стоило ей усилий.
— Галочка, — сказала Нелли. — Ты уже знаешь. Какой ужас. Я просто в шоке. Не знаю, что делать.
— Соболезную, — сказала Галина.
— Мы не стесним. Мы тихонечко.
И Нелли подошла к чемодану, взяла его за ручку и покатила обратно в комнату сына. Колёсико одно было сломано, оно скрипело и подпрыгивало. Галина слушала этот звук до тех пор, пока дверь не закрылась.
Неделя прошла так, что каждый вечер Галина ложилась на надувной матрас и слышала, как внутри матраса вздыхает воздух, будто кто-то выдыхает устало и безнадёжно.
На второй день в ванной появился чужой шампунь с запахом цветущей черёмухи. На третий день в холодильнике на средней полке выросла кастрюля с борщом, который никто не просил варить. На четвёртый день на кухонном карнизе повисли три пары мужских носков, и Игорь, сутулый, молчаливый, в очках с толстыми линзами, стеснительно сказал:
— Галя, я не нашёл, где у вас сушилка.
— Она в ванной, Игорь. Над ванной.
— А. Я думал, там занято.
— Не занято.
Игорю было сорок девять лет. Он был высокий, худой, с узкими плечами, лысеющий, и всё время что-нибудь держал в руках: газету, телефон, пульт. Никогда ничего не требовал, ничего не просил, и поэтому от него было тяжелее всего, как от тихого шума за стеной.
Он ушёл на балкон курить, и Галина слышала, как дверь шуршит по раме. Два раза в час. Она уже научилась считать.
На седьмой день вода в счётчике показала цифру, которую Галина никак не ожидала увидеть.
Она работала в управляющей компании, в расчётном отделе, и счётчики для неё были не просто железками на стене, а чем-то вроде кардиограммы дома. Вечером, пока на кухне Нелли смотрела сериал на её планшете, а Тамара Ивановна учила Мишу правильно держать нож, Галина достала из шкафа в коридоре тетрадь в клетку и сверила показания.
За прошлый месяц ушло девять кубов. За семь дней гостей, она проверила два раза, три куба. Если считать на месяц, получалось четырнадцать.
Галина закрыла тетрадь и сидела некоторое время неподвижно. Потом достала вторую страницу, прикрепила к ней чек из магазина. Курица, картошка, молоко, гречка, три пачки сахара. Она не знала, зачем это делает. Рука сама нашла карандаш, как находит выключатель в тёмной комнате.
— Мам, — Миша встал в дверях. — Ты чего?
— Считаю.
— Что?
— Просто считаю.
Он подошёл ближе, заглянул через плечо.
— Это про них?
— Это про дом.
Сын помолчал. У него были светлые брови, от отца, и острый подбородок, от неё. В двенадцать лет он уже умел чувствовать, когда не нужно задавать лишних вопросов.
— Ульяна говорит, они у нас надолго, — сказал он.
— Надолго не получится.
— Она так не думает.
— Откуда ты знаешь, что она думает?
— Она сказала. Что мама ей объяснила, что тут им лучше, чем дома. И что дома пока вообще можно не показываться.
Галина подняла глаза. Миша смотрел на неё честно, без детского лукавства, и от этого взгляда стало неуютно.
— Миш. Иди спать.
— Я не хочу на раскладушку. У меня спина болит.
— Потерпи.
— Сколько?
— Не знаю.
Он ушёл. Галина слышала, как скрипнула раскладушка, как Ульяна шепнула ему что-то и они оба тихо засмеялись. Этот смех был лёгкий, детский, как будто никакого потопа не было, а были только две комнаты, один телефон и летние каникулы.
Неделя закончилась. Никто не заговорил об отъезде. На десятый день Тамара Ивановна выставила на подоконник три горшка с геранью, привезённые в сумке: Галина думала, что это одежда. На двенадцатый день она переставила все банки в шкафу, чтобы «по росту». На четырнадцатый перестала спрашивать разрешения, просто делала.
— Ты соль куда спрятала? — спросила она, когда Галина вернулась с работы.
— Она не пряталась. Стоит на своём месте, справа от плиты.
— Нет её там.
— Посмотрите над плитой.
— Это не по-людски, соль над плитой. Я переставила вниз, к крупам.
— Тамара Ивановна, я двенадцать лет живу в этой квартире.
— Двенадцать лет, а соль неправильно хранишь.
Галина вдохнула и выдохнула. Села на табурет, потому что ноги вдруг стали ватными. На столешнице поблёскивало влажное пятно от чайника. И рядом, на светлой поверхности, стояла чашка Тамары Ивановны, с розочками, и под ней, только что убранной, белело круглое кольцо от горячего.
— Вы поставили горячую чашку на столешницу, — тихо сказала Галина.
— Ну поставила. Отмоется.
— Не отмоется. Это ламинат.
— Ой, ну что ты, это же просто кухня.
Просто кухня. Галина смотрела на пятно. Оно было не такое, как от старой кружки, аккуратное и родное. Оно было свежее, с острыми краями, и как будто от него шёл пар.
— Мама! — Сергей вошёл, неся пакеты. — Что ты опять?
— Ничего я опять. Твоя жена из-за пятна сидит как над покойником.
— Галь, ну, пятно, правда… Ладно, купим новую столешницу.
— За чей счёт? — спросила Галина.
Он не ответил. Почесал мочку уха. И она подумала, что этот жест, который когда-то казался ей трогательным, теперь вызывает желание встать и выйти из квартиры.
Но она не вышла. Она встала, взяла тряпку, вытерла стол и пошла в ванную, где закрыла дверь и включила воду. Мыть посуду было не нужно. Просто хотелось постоять тихо, пока вода шумит и заглушает кухню.
Пятая неделя началась со звонка из Саратова. Не Нелли. Звонила Галинина двоюродная сестра Фаина, живущая там же, на улице Рахова, и не имевшая привычки звонить без повода.
— Галка, привет. Ты как? Мне тут из Балашихи, говорят, Нелли у вас прописалась?
— Прописалась? Нет. Живёт.
— Давно?
— Мы на пятой неделе.
— Ничего себе, — сказала Фаина. — А что у них, ремонт?
— Потоп. Лопнула труба.
— Какая труба. Я позавчера была у Раисы, у той, что с девятого этажа, ты её знаешь, у неё внучка с моей Дашкой учится. Так вот, Раиса говорит, у Нелли в квартире сейчас девчонка с подругой живут, две студентки. Видела, как они вечером с продуктами заходят.
Галина прижала телефон плечом и села. Руки стали ледяные.
— Какие студентки?
— Откуда я знаю. Снимают, наверное. Раиса сказала, договор на год, с мая. Нелли им сама показывала квартиру. Ты не в курсе?
— Нет.
— Ой. Прости. Я думала, ты знаешь.
— Фаин. Ничего. Спасибо. Я потом перезвоню.
Она положила трубку и сидела на краю ванны, глядя на кафельные стыки. Подумала: «Нутром почуяла. Ещё в первую неделю». Но знать нутром и услышать вслух оказалось разным, и вторая правда была тяжелее первой.
Тогда она вернулась в комнату и увидела на диване Ульяну. Пятнадцать лет, рост сто шестьдесят восемь, тонкие руки, русая коса, расплетённая на ночь, и на левой щеке маленькая родинка, которую Ульяна то прятала под волосами, то нарочно выставляла напоказ. Она лежала с телефоном и что-то быстро печатала.
— Ульян, можно тебя на минуту?
— Ага.
— Ты не хочешь пройтись до магазина? Мне нужно купить хлеб.
— Я с Мишей хотела.
— Миша на тренировке. Пойдём со мной.
Ульяна подняла глаза, помедлила, потом пожала плечами: нет, не пожала, а просто встала и взяла шлёпанцы. Они спустились вниз, по дворовой дорожке, мимо песочницы, где две малышки лепили куличи, и мимо лавочки, на которой сидела соседка с четвёртого этажа и кивнула им обеим.
— Ульян, — сказала Галина, когда они прошли аптеку. — Скажи честно. Что у вас в Саратове с квартирой?
— В смысле?
— Мне сказали, что труба не лопалась.
Ульяна остановилась. Взгляд её метнулся в сторону, к автобусной остановке.
— Я не должна об этом говорить, — сказала она тихо.
— Хорошо. Не говори. Ответь только на один вопрос. Тебе здесь нравится?
— Нормально.
— Не соврала?
— Миша хороший. А бабушка орёт.
— Бабушка просто привыкла командовать.
— Она на меня тоже орёт. А мама говорит: терпи, это ради квартиры.
— Какой квартиры?
Ульяна закусила губу. Потом выдохнула, как выдыхают, когда сил молчать уже не осталось.
— Мама хочет мне квартиру купить. Когда я поступлю. В Москве. Говорит, это важно, чтобы у меня было своё. Она сдаёт нашу, и деньги откладывает. А мы пока здесь. Бесплатно. Она говорит, что вы всё равно не заметите, у вас большая семья и вы добрые.
Галина слушала. На правой руке у неё блестело кольцо, обручальное, которое она крутила, сама того не замечая.
— Сколько она получает за квартиру? — спросила она.
— Тридцать пять тысяч. Каждый месяц, на карту. Я видела, мама показывала папе, но он не вчитывался. Он думает, что это от тёти Лены, за мамину долю.
— Какую долю?
— Ну. Что-то там у них было общее. Я не знаю.
— Игорь не знает, что вы сдали квартиру.
— Нет, — сказала Ульяна. — Он думает, у нас потоп. Мама ему тоже сказала.
Они стояли возле аптеки. Мимо проходили люди с пакетами, проехала детская коляска с жёлтым козырьком, прокатился самокат. Галине вдруг стало так жаль эту девочку, что захотелось обнять её за плечи, но она не обняла. Только спросила:
— Ульян, а ты сама чего хочешь?
— Я? Домой. Там у меня подруги. И собака у соседки.
— Спасибо, что сказала.
— Вы маме не говорите, что я проболталась. Она убьёт.
— Не скажу.
— Честно?
— Честно.
Они купили хлеб. Вернулись молча. И по дороге Галина думала, что сказанное слово, как камень в ведро с водой, поднимает уровень, и теперь воде придётся куда-то деваться.
В тот вечер она решила поговорить с мужем.
Уложила Мишу, дождалась, пока свекровь ушла в ванную с полотенцем, а Нелли с Игорем затихли за закрытой дверью. Сергей сидел в кухонной нише на надувном матрасе, который за пять недель потерял форму и стал похож на огромную лепёшку. Он держал в руках телефон и листал новости, не задерживаясь.
— Серёж, — сказала она, садясь рядом. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.
— Потом, Галь, я устал.
— Это про Нелли.
— Господи. Опять.
— Серёж, нет никакого потопа.
Он медленно положил телефон на матрас. Лицо его в свете экрана казалось серым, как бумага.
— Откуда ты знаешь?
— Звонила Фаина. Квартиру Нелли сдаёт студенткам с мая. Ульяна подтвердила. Тридцать пять тысяч в месяц, на карту.
— Это неправда.
— Спроси у неё.
— Галя, ты что, с ребёнком об этом говорила?
— Я спросила, и ребёнок ответил честно.
— Ты не имела права.
— Я не имела права? Серёжа, мы спим на полу пять недель. Твоя мать выкинула мою кружку. Твой зять не знает, что живёт у нас не из-за потопа, а потому что жена хочет сэкономить на аренде.
— Не говори так.
— Как?
— Как будто это преступление.
— Нет, преступления нет. Но это нечестно.
Сергей закрыл лицо руками. Потом убрал их и сказал тихо:
— Дай я сам поговорю.
— Хорошо.
— Только не при маме. У неё давление.
— Я не собираюсь обсуждать это при маме.
— И не с Игорем. Игорь расстроится.
— Я не собираюсь ничего обсуждать с Игорем.
Он кивнул. Потянулся к мочке уха, но остановился, и этот непривычный жест, прерванный на полпути, тронул её сильнее, чем любое слово.
— Я поговорю, — повторил он. — Обещаю.
На следующий вечер он действительно поговорил. Галина не слышала разговора, потому что они закрылись в комнате сына. Она стояла в коридоре, мыла тарелки, прислушивалась к приглушённому гулу голосов и ловила себя на том, что вода давно стекает мимо раковины.
Дверь открылась через сорок минут. Сергей вышел бледный, с красными пятнами на скулах. Нелли выглядывала из-за его плеча и плакала, прижимая к груди полотенце. Из-за её спины торчал кусок халата.
— Галя, — сказала она севшим голосом. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотела тебя обманывать.
— Нелли.
— Я просто… Игорь потерял работу в марте. Мы остались без денег. А Ульяне поступать, ты же знаешь, какие нынче цены в Москве. Я не знала, как быть. Я думала, ну, это же временно. Доживём до сентября, соберём на первый взнос, и мы уедем.
— До сентября.
— Если вы согласны. Я понимаю, это много.
— Это очень много, Нелли.
Из глубины квартиры донёсся тяжёлый вздох, а затем голос Тамары Ивановны:
— Что тут происходит?
Она вышла в ночной рубашке, держась одной рукой за стену, другой за грудь. Седые волосы были растрепаны, лицо перекошено.
— Мама, — сказал Сергей. — Всё нормально.
— Не нормально. Мне плохо. Серёжа, дай таблетку. Там, в сумке, в кармашке.
Он кинулся за таблеткой. Нелли подхватила мать под локоть. Галина осталась стоять с мокрой тарелкой в руке и вдруг ясно увидела всю сцену со стороны: бледный муж, плачущая золовка, больная свекровь и она сама, бессмысленная и злая, с тарелкой.
Тамара Ивановна выпила таблетку, села на табурет и поглядела на невестку тусклыми глазами.
— Галя, — сказала она. — Я вас понимаю. Но в моём возрасте человеку нужен покой. Мы уедем, как соберёмся. Но ты подожди. Не гони.
— Я не гоню.
— А выглядит так.
— Я просто спрашиваю.
— Вот и не спрашивай.
И Галина промолчала. Потому что после таблетки, после слёз, после взгляда мужа, умоляющего «пожалуйста, не сегодня», она вдруг поняла, что сейчас проиграла. Проиграла не спор. Проиграла право быть хозяйкой.
— Ладно, — сказала она. — До сентября.
— Ты золото, — всхлипнула Нелли.
— Нет, — ответила Галина. — Просто устала.
Она поставила тарелку на сушилку и пошла к матрасу. Легла на бок, лицом к стене. Сергей лёг рядом, осторожно, чтобы не касаться. Лежали молча, и каждый знал, что другой не спит.
Сентябрь казался далёким, как другая страна.
Галина решила терпеть. Решила окончательно, так она сказала сама себе, стоя в очереди в магазине с корзиной, в которой лежали два кило куриных ножек и пачка гречки. Решила, потому что Миша спросил её утром:
— Мам, ты злая на дядю Игоря?
— Нет. Почему?
— Он вчера ушёл курить на балкон в дождь. Потому что ты вздохнула.
Она вздохнула, не заметив. И вот что поразило её: даже её вздох теперь был слышен всему дому.
Она стала готовить на всех. Ставила на плиту большую кастрюлю, нарезала овощи, раскладывала по тарелкам, молчала. Тамара Ивановна хвалила её суп сквозь зубы и добавляла в тарелку соль. Нелли целовала в щёку. Игорь благодарил так тихо, что слова терялись в стуке ложек.
Она перестала считать полотенца. Перестала замечать носки на карнизе. Перестала смотреть на пятно на столешнице, которое теперь было уже не одно, а два, потому что свекровь продолжала ставить чашки куда придётся.
И где-то на сорок первый день что-то в ней тихо сломалось. Не так, как ломается тарелка, с шумом и осколками, а так, как перегорает лампочка: ты щёлкаешь выключателем, а света нет.
Она сидела на кухне, на табурете, и смотрела, как Игорь моет за собой чашку. Мыл тщательно, с мылом, вытирал полотенцем, ставил на полку. Он делал это каждое утро. Единственный в этой квартире, кто за собой убирал.
— Игорь, — сказала она.
— Да, Галя.
— Ты как здесь?
— Нормально. Спасибо. Вы очень добры.
— Я не добра. Я просто молчу.
Он повернулся. Очки сползли на кончик носа, и он поправил их согнутым пальцем.
— Я понимаю, что мы вас обременили, — сказал он. — Я Нелли говорил: давай найдём квартиру в Балашихе, подёнщиной поработаю, хоть грузчиком. Но она не соглашается. Говорит, что вы сами предложили пожить, и неудобно уходить.
— Я ничего не предлагала.
— Правда?
— Это был потоп.
— Какой потоп? — удивился он.
Галина прикусила язык. Нельзя. Обещала Ульяне. Обещала Сергею.
— Ничего. Забудь.
Игорь постоял, как будто хотел что-то спросить, но не спросил. Вышел на балкон. Дверь прошуршала по раме. Галина слышала, как зажигалка чиркает раз, другой, третий.
На сорок третий день она нашла в мусорном ведре свою старую кружку.
Не разбитую. Целую. С отбитой ручкой, с синей эмалью, чуть выцветшей на боку. Кружка лежала поверх картофельной шелухи, и в её пустом нутре плавала мутная капля чая. Тамара Ивановна не выкинула её тогда в пятницу. Просто бросила в ведро, а ведро никто не выносил, потому что каждый думал, что вынесет другой.
Галина вытащила кружку двумя пальцами, вымыла под краном, высушила полотенцем. Поставила на полку, но не на прежнее место, а повыше, чтобы никто не дотянулся.
И тогда, стоя спиной к двери, с мокрыми ладонями, она поняла, что способ есть. Не скандал. Не слёзы. Не ультиматум. Способ тихий, как раз по её натуре и по её профессии, и такой простой, что она удивилась, почему не додумалась раньше.
Она готовилась три дня.
По вечерам, когда все засыпали, Галина доставала тетрадь в клетку, садилась в ванной на крышку унитаза и считала. Вода за сорок пять дней: двадцать один куб. Электричество: на три тысячи двести рублей больше обычного. Газ, интернет, канал, который включали в гостиной с утра. Продукты по чекам, которые она хранила в обувной коробке: сорок одна тысяча. Она разделила это на пятерых гостей и на количество дней, округлила в меньшую сторону, чтобы цифры выглядели скромно.
Потом открыла на телефоне сайт объявлений и нашла квартиры в Балашихе. Не для себя. Для сравнения. Комната в трёшке: от двадцати до двадцати пяти тысяч. Однокомнатная: от тридцати. Она сделала скриншоты. Распечатала их на работе, в обеденный перерыв, вместе с расчётом.
Потом напечатала один лист.
На листе было название: «Соглашение о проживании». Дальше шли простые пункты: срок, плата, коммунальные услуги, правила тишины после десяти вечера, график уборки, освобождение комнаты Миши к первому сентября. Внизу две строчки для подписей: «Хозяйка» и «Жильцы». Она вписала сумму, которая выглядела разумной: двадцать пять тысяч в месяц за всех. Это было меньше, чем Нелли получала со своих студенток. Меньше, чем любое жильё в округе.
Она положила лист в папку. Папку убрала в шкаф, между зимними шапками.
Фаина, которой Галина позвонила накануне, сказала по телефону:
— Ты уверена?
— Нет.
— А что, если они подпишут?
— Тогда будут платить. И будут жить по правилам.
— А если не подпишут?
— Тогда выбор станет их собственным.
— Галь. Ты как будто другая.
— Я просто посчитала.
Фаина засмеялась, коротко, одобрительно.
— Бухгалтер. Что с тебя взять.
— Я не бухгалтер. Я расчётчик.
— Какая разница.
— Огромная. Бухгалтер записывает то, что было. Расчётчик знает, сколько нужно.
Она положила трубку и посмотрела на свои руки. Они лежали на коленях спокойно, не дрожали, и Галина вдруг поняла, что давно не видела их такими.
В воскресенье, на сорок седьмой день, Сергей позвал всех к обеду. Он сам предложил: хотел собрать семью, поговорить, понять, как жить дальше. Галина смотрела на него через стол, на его мятую рубашку, на тёмные круги под глазами и думала, что, наверное, и он устал. Что человек, который боится огорчить всех сразу, огорчает в итоге всех, по очереди.
На столе стояла утка с яблоками, которую Галина запекла утром, салат из свежих помидоров, домашние огурцы, нарезанный хлеб. Тамара Ивановна сидела во главе стола, где обычно сидел Сергей. Игорь рядом с Нелли. Ульяна и Миша напротив друг друга, толкались ногами под столом и старались не смеяться.
— Ну, — начала Тамара Ивановна. — Давайте, Серёжа, говори, что ты хотел.
— Мама, подожди. Пусть сначала все поедят.
— Я уже поела. Чего ждать.
Она положила вилку, и этот звук прозвучал резко. Нелли вздрогнула.
— Можно я? — тихо сказала Галина.
— Ты? — Тамара Ивановна приподняла брови.
— Я хотела бы сказать несколько слов. Пока горячее.
Сергей посмотрел на неё с испугом. Она слегка кивнула: спокойно, я не буду кричать.
— Спасибо, что приехали на свадьбу Влада, — начала Галина. — Это была важная для семьи дата. Мне было приятно видеть всех вместе.
— Это правильно, — сказала Тамара Ивановна. — Родня должна собираться.
— Конечно. И я считаю, что вы можете жить у нас столько, сколько нужно.
Нелли подняла голову. Глаза её блеснули надеждой.
— Правда? — спросила она.
— Правда. Дело только в условиях. Я приготовила одну бумагу. Хочу, чтобы мы по-семейному, спокойно её обсудили.
Она достала из-под салфетки сложенный вчетверо лист, развернула, положила на скатерть и придвинула к центру стола. Ничего не дрожало.
Тамара Ивановна надела очки, прищурилась.
— Что это?
— Соглашение о проживании.
— Какое ещё соглашение?
— Обычное. Мы с Сергеем принимаем вас как жильцов. Вы платите двадцать пять тысяч в месяц за всех, это общая стоимость коммунальных услуг и питания, если считать честно. Комнату Миши освобождаете к первому сентября. После десяти вечера тишина. Уборку делаем по графику.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают часы. Те самые, которые отстали на полтора часа и которые Галина никогда не поправляла.
— Ты в своём уме? — спросила Тамара Ивановна.
— Мама, — сказал Сергей.
— Нет, ты слышал? Она с родни деньги берёт! С родной семьи! Это как называется?
— Это называется порядок, — ответила Галина.
— Это называется бессердечие! Мы приехали на свадьбу, у нас беда с квартирой, а она соглашения подсовывает!
— Тамара Ивановна. У вас нет беды с квартирой.
За столом воцарилась тишина совсем другого рода. Нелли побелела, будто от лица отлили всю краску. Ульяна опустила глаза в тарелку. Игорь медленно, как будто его толкнули в спину, повернулся к жене.
— Нелли? — сказал он.
— Игорь, я сейчас объясню.
— Что у нас с квартирой?
— Ничего. Это Галя придумывает.
— Нет, — сказала Галина. — Я не придумываю. Ваша квартира в Саратове сдана двум студенткам с мая по договору на год. Тридцать пять тысяч в месяц, на карту Нелли. Труба не лопалась. Потолок не падал.
Игорь смотрел на жену. В его очках отражались лампа и кусочек окна, и за стёклами глаза казались огромными.
— Нелли, — повторил он. — Это правда?
Нелли заплакала. Не театрально, а по-настоящему, давясь слезами, закрывая лицо ладонями.
— Я хотела как лучше. Для Ульяны. Мы бы не накопили иначе.
— Ты сдала нашу квартиру. А мы живём здесь. У чужих людей.
— Это не чужие. Это Серёжа.
— Серёжа с Галей. Мы им враньём заплатили за гостеприимство.
— Игорь, пожалуйста.
— Подожди.
Он встал. Высокий, сутулый, с вытянутыми руками, он стоял и смотрел сверху вниз на жену, и Галина вдруг увидела, как у него дрожат пальцы.
— Мама, — сказала Нелли, повернувшись к Тамаре Ивановне. — Скажи ему.
— Что я скажу? — Свекровь схватилась за грудь. — У меня давление! Мне плохо!
— Мама, — Сергей поднялся. — Сядь.
— Серёжа, ты что, против матери?
— Я не против. Мама, посмотри на меня.
Она посмотрела. Это было странно: она, семидесятилетняя почти женщина, смотрела на сына так, как смотрят на человека, который внезапно вырос.
— Мама, — повторил Сергей, и голос его звучал ровно, но не громко. — Галя права. Мы пять недель спим на полу. Миша на раскладушке. Я не сказал тебе ни слова, потому что ты моя мать. Но я не позволю, чтобы мою жену называли бессердечной в её доме.
— Её доме?
— Да, мама. Её. Она купила эту квартиру за три года до нашей свадьбы. Я сюда пришёл жить. Я тоже, если подумать, жилец.
Миша открыл рот. Ульяна подняла голову. Игорь опустил руки.
— Серёжа, — тихо сказала Нелли. — Ты всерьёз?
— Да, Нелли.
— И ты нас выгоняешь?
— Нет. Я предлагаю вам честность. Либо вы живёте по соглашению, платите и соблюдаете правила, либо едете домой, в свою квартиру, откуда мы с Игорем вместе выселим студенток, если нужно, а ты вернёшь им деньги.
— Я их потратила.
— Что?
— Часть. Откладывала, но часть потратила. Ульяне на репетиторов.
— Тогда разберёмся, — сказал Игорь.
Он сказал это так спокойно, что даже свекровь замолчала.
— Нелли, — продолжил он. — Мы сейчас идём собирать вещи.
— Игорь!
— Мы едем домой.
— Но студентки.
— Мы с ними поговорим. Они не виноваты. Договор до конца лета можно доработать, и пусть живут до сентября, а мы поживём у моей сестры в Энгельсе. Но жить дальше за чужой счёт я не буду.
— Ты не понимаешь.
— Я понимаю. Я потерял работу, а ты решила, что можешь и меня потерять.
Он сказал это тихо, не глядя на неё. Нелли замолчала.
Тамара Ивановна поднялась. Тяжело, опираясь на стол, и прошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Серёжа, — сказала она. — Я вырастила тебя, чтобы ты матери перечил?
— Мама, ты вырастила меня, чтобы я был честным.
— Честным, — повторила она с горечью. — Хорошо.
И вышла. Дверь их бывшей спальни закрылась негромко. В столовой остались шесть человек и утка, которая успела остыть и подёрнулась тонкой плёнкой жира.
— Мам, — прошептал Миша. — А можно мне яблоко?
— Можно.
— А мы теперь будем спать в своей комнате?
— Скоро.
Он кивнул и взял яблоко из блюда. Ульяна взяла другое. Они сидели рядом, как два воробья на проводе, грызли яблоки и старались не смотреть на взрослых.
Галина подошла к раковине. Налила воду в стакан. Руки её не дрожали, и она заметила это, как замечают после долгой болезни первый день без температуры. Вода стояла ровно, не доходя до края.
Собирались они весь вечер и всю ночь.
Галина слышала из кухни, как скрипят молнии, как шуршат пакеты, как Нелли всхлипывает и что-то шепчет, а Игорь отвечает ровно и коротко. Один раз заглянул Сергей, сел рядом, и они долго молчали. Потом он тихо сказал:
— Спасибо.
— За что?
— Что не кричала.
— Я не умею.
— Знаю. Поэтому ты и победила.
— Я не победила, Серёж.
— А что тогда?
— Просто вернула себе дом.
Он кивнул и взял её за руку. Рука его была тёплая, чуть влажная. Галина не отняла своей.
Утром прибрались с одинаковой стремительностью, с какой обычно уходят с поминок. Тамара Ивановна вышла к завтраку в чёрной кофте, села на табурет и не произнесла ни слова. Нелли двигалась по кухне бесшумно, как тень, и подавала всем чай. Игорь складывал в пакет продукты на дорогу.
Ульяна подошла к Галине, когда та мыла чашки.
— Тётя Галя.
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— Что вы не сказали маме про меня.
— Я и не говорила. Это ты просто всё объяснила Игорю. Нет, это я сказала при всех, прости. Но про тебя ни слова.
— Всё равно. Я рада, что мы едем. Честно.
— Ты приедешь ещё. Только по приглашению.
— Приглашаете?
— На зимние каникулы. Если мама разрешит.
Ульяна улыбнулась, и родинка на щеке уехала в ямочку. Она быстро обняла Галину, неловко, по-подростковому, одним боком, и отпрянула, будто сама испугалась своего порыва.
Поезд уходил вечером. Сергей вызвал такси до Курского вокзала, и вся семья спустилась во двор: два чемодана, три сумки, банка из-под груздей, теперь пустая, а в ней сухие веточки герани, которые Тамара Ивановна решила забрать с собой. Колёсико на клетчатом чемодане скрипело и подпрыгивало, но теперь этот звук уже не раздражал Галину. Он звучал как последнее слово в давно закончившемся разговоре.
Тамара Ивановна остановилась у машины. Постояла, глядя на подъезд, на окна второго этажа, на занавеску, которую когда-то выбирала Галина. Потом повернулась.
— Кружка твоя, — сказала она. — Я её, кажется, выбросила.
— Нет. Она у меня.
— А. Ну хорошо.
— Тамара Ивановна.
— Что?
— Приезжайте на Новый год. С Нелли и Игорем. Все.
Свекровь долго смотрела на неё. Лицо у неё было усталое и старое, и под глазами лежали тёмные тени, которых Галина раньше не замечала. Или не хотела замечать.
— Посмотрим, — сказала она. — На столешницу прости. Я не со зла.
— Знаю.
— Отмоешь?
— Нет. Но пусть останется.
Тамара Ивановна кивнула. Села на заднее сиденье, прямая, как всегда в любой точке мира, и водитель захлопнул дверь. Нелли обняла Галину молча, крепко, дрожащими руками. Игорь пожал ей руку и сказал: «Спасибо», и в этом слове было больше, чем в сорока дней её терпения.
Когда машина тронулась, Миша дёрнул мать за рукав.
— Мам. А можно, я сегодня на своей кровати?
— Нужно.
— А Ульяне напишу?
— Конечно. Пиши.
Он побежал к подъезду, и Галина осталась стоять во дворе вместе с Сергеем. Рядом проехала машина, со двора выкатился мяч, и кто-то из мальчишек крикнул: «Пас!» Солнце уходило за дом, и стёкла в окнах светились оранжевым.
— Пойдём, — сказал Сергей.
— Сейчас.
— Что ты?
— Слушаю.
— Что?
— Тишину.
Он взял её за плечо. Она подумала: «Не оттолкну». И не оттолкнула.
Вернувшись в квартиру, Галина первым делом открыла все окна. Потом стянула с постели чужое белье, собрала вещи, брошенные в спешке: тапочки, зарядку, забытый клетчатый платок, пахнущий нафталином. Платок она аккуратно сложила и убрала в пакет, на случай, если придётся отправлять.
Затем она вымыла кухню. Не так, как моют перед гостями, а так, как моют для себя: без торопливости, сняв с полок все банки, протерев каждую, расставив в том порядке, который держала в голове двенадцать лет. Соль встала справа от плиты. Над плитой. Там, где ей и положено.
На столешнице оставалось два круглых пятна. Одно было старое, давно ставшее частью узора, от синей кружки. Второе свежее, острое, с белыми краями. Галина взяла соду, намочила губку, потёрла. Не отмылось. Попробовала ещё. Не отмылось.
Она отложила губку и достала с верхней полки кружку, синюю, с отбитой ручкой. Поставила точно в центр старого кольца. Рядом, чуть левее, нарисовалось второе, чужое пятно, и две отметины на светлой поверхности легли рядом, как два следа на песке.
Миша появился в дверях, уже в пижаме.
— Мам. Ты не спишь?
— Скоро лягу.
— Дядя Игорь прислал сообщение. Что доехали до вокзала. Пишет, что звонил в Саратов, студентки согласились съехать к концу августа, и Нелли возвращает им часть денег.
— Он тебе пишет?
— Нет. Тебе. Но ты же телефон оставила в ванной.
Она вытерла руки, взяла телефон с края раковины. На экране светилось сообщение от Игоря, длинное, неловкое, с лишними запятыми: «Галина, ещё раз спасибо. Мы всё уладим. Прости, что не понял раньше. Нелли просила передать, что она очень виновата. Ульяна спрашивает, правда ли вы приглашали её на каникулы».
Под ним пришло второе, короткое, от Нелли: «Галочка. Я правда не хотела. Если получится, приезжайте к нам летом. Никаких потопов обещаю».
Галина перечитала оба раза и убрала телефон на полку.
— Что-нибудь ответишь? — спросил Миша.
— Завтра.
— А сегодня?
— Сегодня я хочу просто посидеть.
Он пожал плечами, нет, просто махнул рукой и ушёл в свою комнату. Скрипнули пружины, зашуршало одеяло, и через минуту стало слышно ровное дыхание ребёнка, который наконец вернулся в собственную постель.
Сергей вышел из душа, в чистой футболке, с мокрыми волосами.
— Я посплю на матрасе, — сказал он. — А ты ложись в спальню.
— Серёж.
— Что?
— Матрас можно убрать.
— Правда?
— Давай вместе.
Они вынесли матрас на балкон. Он зашипел, выпуская воздух, и сложился втрое, как усталый человек. Сергей прислонил его к стене, и они постояли рядом, глядя вниз, во двор, где зажигались фонари.
— Галь, — сказал он наконец. — Я должен был сам.
— Должен был.
— Я боялся маму расстроить.
— Знаю.
— Ты не злишься?
— Злюсь. Но уже не так.
— А как?
— Как будто выздоровела после гриппа. Всё ещё слабая, но температуры нет.
Он рассмеялся, коротко, виновато. Потом осторожно обнял её за плечи, и она положила голову ему на ключицу. Пахло мылом и табаком, который он выкурил на балконе тайком, думая, что она не заметит.
Позже, ночью, когда в квартире стало совсем тихо, Галина встала попить воды. Взяла стакан, подставила под кран. Вода легла на стекло ровно, без звона. Она выпила её медленно, до дна, поставила стакан в раковину и осталась стоять, глядя в тёмное окно, где отражалась кухня: стол, табуретки, синяя кружка на светлой столешнице.
На подоконнике зеленел забытый горшок с геранью. Одиночный, невзрачный, с жёлтым листом. Тамара Ивановна забыла его, или оставила нарочно. Галина не знала. Она провела пальцем по краю горшка, ощутила шершавую глину.
Объяснения не было. Не было и моралей. Была кухня, в которой наконец стало слышно собственное дыхание.
Она оставила герань на подоконнике. Поливать не стала.
Утром, подумала она, посмотрим, пустит ли корни.
