Галина решила навести порядок в кабинете мужа, пока тот был в командировке. Среди бумаг она нашла то, что перевернуло всю их жизнь. Иногда правда прячется в самом обычном месте.
Галина не планировала ничего искать. Она просто хотела протереть пыль.
В кабинет Кирилла она заходила редко. Не потому что он запрещал. Просто так сложилось: его территория, его бумаги, его чашки с засохшим кофе на подоконнике. За двенадцать лет брака она привыкла обходить эту комнату стороной, как обходят лужу на тротуаре. Не страшно, не принципиально. Просто удобнее.
Но в тот вторник Кирилл уехал в Новосибирск на четыре дня. Командировка, как обычно. А Галина взяла отгул, потому что в школе у Полины отменили уроки и дочь сидела дома. Полина рисовала на кухне, разложив акварель прямо на обеденном столе, а Галина ходила по квартире с тряпкой и думала, что давно пора вымыть окна.
Кабинет она оставила напоследок.
Открыла дверь, и в нос ударил запах старой бумаги и чего-то сладковатого. Может, конфеты. Кирилл любил карамель «Коровка», держал их в верхнем ящике стола. Галина включила свет, посмотрела на комнату и вздохнула. Пыль лежала на полках ровным серым слоем, как будто кто-то специально её рассыпал.
На столе громоздились папки. Жёлтые, синие, одна бордовая с оторванным уголком. Провода от зарядки свисали с края, переплетаясь с проводом от настольной лампы. Фотография Полины в рамке стояла у монитора, слегка запылённая. На фото дочери было шесть. Сейчас ей одиннадцать.
Галина начала с полок. Вытирала книги по одной, переставляла, снова вытирала. Работа монотонная, почти успокаивающая. Руки двигались сами, а голова была пустая, и это было хорошо.
Потом перешла к столу. Сдвинула папки в сторону, протёрла столешницу. Одна из папок раскрылась, и из неё веером посыпались листы.
— Вот же, — буркнула она себе под нос, присев на корточки.
Собирала бумаги с пола, не глядя. Какие-то накладные, счета, распечатки писем. Рабочее. Неинтересное. Но один лист зацепился за ножку стула, и когда она его вытащила, взгляд упал на шапку документа.
Нотариальная контора. Фамилия мужа. И слово «дарение».
Пальцы сжали лист чуть крепче, чем нужно. Бумага была плотная, хорошая. Не из принтера, а настоящая, с печатью и подписью.
Галина села прямо на пол, прислонившись спиной к ножке стола, и начала читать.
Договор дарения. Кирилл Андреевич Ветров дарит однокомнатную квартиру по адресу… Галина прочитала адрес дважды. Улица Академика Павлова, дом 14, квартира 71. Ей этот адрес ничего не говорил. Город их, но район чужой, на другом конце.
Одаряемая: Ветрова Зинаида Фёдоровна.
Свекровь.
Галина перечитала имя. Зинаида Фёдоровна. Да, свекровь. Мать Кирилла. Женщина, которая жила в Твери и приезжала к ним раз в год на Новый год. Женщина, которая всегда говорила Галине «деточка» и привозила банки с вареньем.
Дата: четвёртое сентября прошлого года.
Галина потёрла переносицу. Четвёртое сентября. Полтора года назад. Она помнила сентябрь. Полина пошла в пятый класс, Кирилл тогда много работал, приходил поздно. Ничего особенного.
А он в это время дарил квартиру.
Она перебрала остальные листы из папки. Выписка из Росреестра. Квартира, 38 квадратных метров. Право собственности зарегистрировано. Всё чисто, всё оформлено.
И ещё один документ. Кредитный договор с банком на два миллиона четыреста тысяч рублей. Дата: март того же года. Заёмщик: Ветров К. А.
Галина положила бумаги на колени и уставилась в стену. На стене висел календарь с видами Байкала. Июль. Хотя на дворе был февраль.
Он взял кредит. Купил квартиру. Подарил матери. И ничего ей не сказал.
Два миллиона четыреста тысяч. Она попыталась вспомнить, замечала ли что-то. Были ли месяцы, когда денег стало меньше. Были ли разговоры.
Были. Прошлой зимой Кирилл сказал, что на работе задержали премию. Потом, что расходы на проект выросли и он вложил свои. Потом, что нужно подождать с ремонтом ванной, потому что «не время». Галина каждый раз кивала. Не время так не время.
А время было. Только не на ремонт.
— Мам, я есть хочу, — крикнула Полина из кухни.
Галина вздрогнула. Голос дочери прозвучал как из другой квартиры. Из другой жизни.
— Сейчас, — ответила она и не двинулась с места.
Она просидела на полу кабинета ещё минут двадцать. Потом встала, аккуратно сложила документы обратно в папку, поставила папку на место. Вытерла пыль с рамки фотографии Полины. Выключила свет.
На кухне дочь уже сама достала хлеб и сыр. Намазала масло толстым слоем, как Галина просила не делать. Но сейчас это было неважно.
— Мам, ты нормально?
— Да. Просто пыли много.
Полина посмотрела на неё внимательно. У дочери были глаза Кирилла, тёмно-карие, с длинными ресницами. И привычка наклонять голову вправо, когда что-то не верила.
— У тебя нос красный.
— Аллергия на пыль, наверное.
Полина пожала плечами и вернулась к бутерброду. Галина налила себе воды из-под фильтра, выпила залпом, налила ещё. Вода была ледяная, от неё заныли зубы.
Она села за стол напротив дочери и смотрела, как та ест. Крошки на столе, розовый ноготь с облупившимся лаком, прядь волос, упавшая на щёку. Полина убрала прядь за ухо.
— Мам, а можно я к Вике пойду после обеда?
— Можно.
— А ты что будешь делать?
— Не знаю пока.
Полина ушла к подруге в три. Галина осталась одна. Квартира затихла так, что стало слышно, как гудит холодильник и капает вода в ванной. Она знала, что нужно подтянуть кран. Знала уже месяц. Всё откладывала.
Села на диван в гостиной, положила руки на колени. Ладони были холодные и чуть влажные. Она потёрла их друг о друга, но теплее не стало.
Два миллиона четыреста тысяч. Квартира на мать. Без единого слова.
Галина не была наивной женщиной. Ей тридцать восемь, она работала бухгалтером в строительной компании. Цифры для неё были языком, который не врёт. И сейчас цифры говорили ясно: муж взял кредит, равный почти двум её годовым зарплатам, купил недвижимость и переписал на свою мать. А ей сказал, что «не время» менять треснувшую плитку в ванной.
Можно было бы объяснить это заботой о матери. Зинаида Фёдоровна жила в Твери, в старой хрущёвке с протекающей крышей. Может, Кирилл хотел обеспечить ей жильё получше. Может, это был подарок. Может, он собирался рассказать, но не успел.
Но Галина слишком хорошо знала мужа. Он не забывал. Он выбирал не говорить.
Вечером она позвонила сестре. Лариса жила в Подмосковье, работала медсестрой в поликлинике. У неё было двое сыновей, бывший муж и кот по имени Бандит. Лариса всегда брала трубку после первого гудка.
— Привет. Ты занята?
— Только пришла. Картошку чищу. Что случилось?
— Почему сразу «случилось»?
— Потому что ты звонишь в будний день в шесть вечера. Обычно ты в это время варишь суп и материшь пробки на Каширке.
Галина усмехнулась. Лариса знала её расписание лучше, чем она сама.
— Я нашла документы в кабинете Кирилла.
— Какие документы?
Галина рассказала. Коротко, без эмоций, как будто зачитывала чужой отчёт. Договор дарения. Кредит. Квартира матери. Дата. Сумма.
На том конце было тихо. Слышался только стук ножа о разделочную доску. Потом стук прекратился.
— Подожди. Он взял кредит и ничего тебе не сказал?
— Нет.
— А квартира в браке куплена?
— Кредит оформлен на него. Но мы в браке. Значит, это общие деньги. Общий долг.
— Он что, идиот?
Галина промолчала. Не потому что защищала Кирилла. Просто не знала, что ответить.
— Лар, я не знаю, что делать.
— Ну, Сначала не спеши с решениями., не делай ничего сгоряча. Он когда вернётся?
— В пятницу.
— Значит, у тебя три дня. Подумай. А лучше сходи к юристу.
— К юристу?
— Галь, ты бухгалтер. Ты же понимаешь, что это значит. Кредит в браке без согласия супруга. Дарение совместно нажитого имущества без твоей подписи. Это не мелочь.
Галина понимала. Но одно дело понимать цифры и статьи, а другое дело, когда эти статьи касаются твоего мужа. Человека, с которым ты засыпаешь каждый вечер. Который утром варит тебе кофе в турке, потому что ты не любишь из кофемашины.
— Я подумаю.
— Подумай. И позвони мне.
Она положила трубку. За окном темнело. Фонарь во дворе мигал, как мигал уже третью неделю. Кто-то из соседей жаловался в управляющую компанию. Толку не было.
Галина подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. От дыхания стекло запотело, и она нарисовала пальцем кружок. Потом стёрла.
На следующий день она снова зашла в кабинет. На этот раз не с тряпкой.
Села в кресло мужа, которое пахло его одеколоном и немного кожей. Открыла верхний ящик стола. Карамельки. Ручки. Скрепки в жестяной коробке из-под леденцов. Визитки, собранные резинкой.
Второй ящик. Документы на машину. Страховка. Техосмотр. Всё в порядке, всё разложено по файлам. Кирилл был аккуратным человеком. Не педантом, но близко.
Третий ящик. Тут лежала большая картонная коробка из-под обуви. Галина вытащила её и поставила на стол. Внутри были фотографии. Старые, ещё плёночные, с белыми рамками. Кирилл в детстве: худой мальчик с торчащими ушами, в синей рубашке, на фоне ковра. Зинаида Фёдоровна, молодая, с химической завивкой, в платье с крупными цветами. Мужчина, которого Галина не знала. Отец Кирилла, наверное. Он умер, когда Кириллу было четырнадцать. Об отце муж не говорил почти никогда.
Под фотографиями лежал конверт. Обычный белый, без марки. Внутри, сложенный вчетверо, лист. Почерк Зинаиды Фёдоровны. Галина узнала его: крупные буквы с наклоном влево, точки над «ё» ставила всегда.
«Кирюша, я получила ключи. Спасибо тебе, сынок. Ты единственный, кто обо мне помнит. Квартира хорошая, светлая, на третьем этаже. Балкон на юг. Я уже повесила занавески, те, с васильками. Ты их помнишь? Они ещё в старой квартире висели, когда ты маленький был. Я знаю, что тебе непросто, и я знаю, что Галя не в курсе. Ты сам решай, когда ей сказать. Но скажи. Она хорошая. Она поймёт. Целую тебя. Мама.»
Галина прочитала письмо два раза. Пальцы слегка дрожали, и она положила лист на стол, чтобы не мять.
«Она поймёт.»
Поймёт что? Что муж за её спиной распоряжается деньгами, которые принадлежат им обоим? Что кредит, о котором она не знала, висит на их семье? Что каждый раз, когда он говорил «потерпи, сейчас не время», он имел в виду: я уже потратил деньги, но тебе об этом знать не обязательно?
Свекровь писала «скажи». А Кирилл не сказал. Ни в сентябре, когда подписал бумаги. Ни в октябре, ни в ноябре. Ни на Новый год, когда Зинаида Фёдоровна приехала к ним и три дня жила в гостиной на раскладном диване. Они вместе лепили пельмени, пили чай с тем самым вареньем, и свекровь ни разу не обмолвилась про квартиру. Значит, Кирилл попросил молчать.
Галина убрала письмо обратно в конверт, конверт в коробку, коробку в ящик. Задвинула. Встала.
В коридоре на вешалке висела его куртка. Зимняя, тёмно-зелёная, с капюшоном на меху. Она провела рукой по рукаву. Ткань была холодная и чуть жёсткая от мороза, который ещё не выветрился.
К юристу она пошла в четверг. Офис был на первом этаже жилого дома, между цветочным магазином и мастерской по ремонту обуви. Пахло хризантемами из соседней двери и чем-то химическим.
Юриста звали Тамара Викторовна. Невысокая женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и очками на цепочке. Кабинет маленький: стол, два стула, шкаф с папками. На стене висел диплом в рамке и календарь с котятами.
— Рассказывайте.
Галина рассказала. Тамара Викторовна слушала, не перебивая. Записывала что-то в блокнот.
— Кредитный договор вы видели?
— Да. На два миллиона четыреста.
— Ваше согласие на получение кредита есть?
— Нет. Я не знала.
— А согласие на дарение?
— Тоже нет.
Тамара Викторовна сняла очки и положила на стол.
— Значит, так. Квартира приобретена в период брака, на кредитные средства. По закону это совместно нажитое имущество, без учёта того, на кого оформлен кредит. Дарение совместного имущества без нотариального согласия супруга можно оспорить.
— И что это значит?
— Это значит, что у вас есть основания. Сделку дарения можно признать недействительной. А если вы хотите разводиться, то кредит и квартира войдут в раздел имущества.
Галина сидела на стуле с прямой спинкой и чувствовала, как спина затекает. Стул был жёсткий, обтянутый коричневым кожзамом.
— Я пока не знаю, хочу ли разводиться.
— Это нормально. Но документы соберите заранее.
Тамара Викторовна дала ей список. Свидетельство о браке. Свидетельство о рождении дочери. Справку о доходах. Выписку из банка, если получится.
— Выписку из банка я не получу. Счёт на его имя.
— Через суд получите. Это не проблема.
Галина вышла из кабинета с папкой и списком. На улице шёл мелкий снег. Хризантемы за стеклом цветочного магазина выглядели неестественно яркими, как будто кто-то подкрутил насыщенность.
Она дошла до автобусной остановки и села на лавку. Лавка была мокрая, но она не заметила.
Кирилл вернулся в пятницу вечером. Вошёл в квартиру, поставил чемодан у двери, снял ботинки. Привычно. Как всегда.
— Привет. Как вы тут?
— Нормально, — ответила Галина из кухни.
Он заглянул к ней. На плите грелся суп, на столе лежала разделочная доска с нарезанным огурцом. Галина стояла спиной и помешивала суп деревянной ложкой.
— Полина где?
— У себя. Уроки делает.
Он подошёл сзади и положил руки ей на плечи. Руки были холодные с мороза. Она не отстранилась, но и не повернулась.
— Устала?
— Немного.
Он поцеловал её в макушку и ушёл переодеваться. Из спальни донёсся звук открывающегося шкафа, потом шум воды в ванной.
Галина стояла у плиты и смотрела, как пузырьки поднимаются со дна кастрюли. Один, другой, третий. Суп закипал.
Она выключила газ. Поставила ложку на блюдце. Вытерла руки полотенцем.
За ужином было тихо. Полина рассказывала про школу, про контрольную по математике, которую она, кажется, написала на четвёрку. Кирилл кивал, спрашивал что-то. Галина ела медленно, не чувствуя вкуса.
— Мам, а у тебя суп пересолен.
— Правда?
— Ага. Немножко.
— Извини.
Кирилл попробовал.
— Нормальный суп.
— Пересолен, — повторила Полина.
Они перестали спорить. Полина убрала свою тарелку и ушла к себе. Кирилл остался за столом, пил чай.
— Как съездил? — спросила Галина.
— Нормально. Подписали контракт. Директор их, Виталий Игоревич, мужик адекватный, с ним можно работать.
Она кивнула. Кирилл говорил ещё что-то про Новосибирск, про гостиницу, в которой не работал кондиционер, про таксиста, который ехал не по навигатору. Галина слушала и не слышала.
Смотрела на его руки. Крупные, с коротко стриженными ногтями, с царапиной на правом указательном пальце. Эти руки подписали кредитный договор. Эти руки протянули нотариусу паспорт. Эти руки утром варят ей кофе.
— Галь, ты точно нормально?
— Да.
— Ты какая-то тихая.
— Я всегда тихая.
Он усмехнулся. Допил чай, поставил кружку в раковину. Кружка звякнула о край.
— Пойду к себе, почту разберу.
Он ушёл в кабинет. Галина осталась за столом. Она смотрела на его кружку в раковине. Белая, с логотипом компании. Кофейное пятно внутри, которое не отмывалось уже год.
Она прождала до воскресенья. Два дня, в которые она готовила завтраки, стирала бельё, водила Полину на рисование и отвечала на сообщения Ларисы, которая писала каждые три часа «ну что?».
«Ничего. Жду.»
«Чего ждёшь?»
«Не знаю.»
Она ждала, что Кирилл скажет сам. Что найдёт момент. Может быть, после ужина, когда Полина ляжет спать. Может, в субботу утром, когда они обычно пили кофе вдвоём на кухне. Может, во время прогулки, которую они делали по выходным, если погода позволяла.
Но Кирилл не сказал ничего. Суббота прошла как обычно: кофе, прогулка по парку, Полина каталась на ледяной горке, Кирилл листал телефон, Галина грела руки в карманах пуховика.
В субботу вечером он смотрел футбол, а она сидела рядом и читала. Книга не шла. Строчки путались, и она перечитывала одну страницу по четвёртому кругу.
В воскресенье утром, когда Полина ушла к бабушке (к маме Галины, Елене Павловне, которая жила через две остановки), Галина решила, что больше ждать не может. Тело решило раньше головы: она встала из-за стола так резко, что стул отъехал назад и скрипнул по плитке.
Кирилл сидел в гостиной с ноутбуком на коленях.
— Нам нужно поговорить.
Он поднял голову. Что-то в её голосе, видимо, было не таким, как обычно. Он закрыл ноутбук.
— Что случилось?
— Я убиралась в твоём кабинете.
Пауза. Короткая, меньше секунды. Но Галина её уловила. Маленькое сжатие мышц вокруг глаз, которое означало, что он уже знает, о чём пойдёт речь.
— И?
— Я нашла договор дарения. Кредитный договор. Выписку из Росреестра.
Он не побледнел. Не вскочил. Не начал оправдываться. Просто сидел и смотрел на неё, и это было хуже всего. Потому что он не удивился.
— Почему ты не сказал мне?
Он потёр лоб. Привычный жест, когда искал слова.
— Я собирался.
— Когда? Прошло полтора года, Кирилл.
— Я знаю. Я… мне было сложно.
— Сложно? Тебе было сложно сказать жене, что ты взял кредит на два с лишним миллиона и купил квартиру?
— Мать жила в дыре. Ты знаешь, в каком состоянии её дом. Крыша текла, в подъезде воняло, лифт не работал. Ей шестьдесят девять лет.
— Я знаю, сколько лет твоей матери. Вопрос не в этом.
— А в чём?
— В том, что ты принял решение за нас обоих и ничего мне не сказал.
Кирилл встал. Подошёл к окну. За окном был двор: детская площадка, засыпанная снегом, чья-то машина с налипшим на стекло снежным козырьком.
— Я боялся, что ты скажешь нет.
Галина смотрела на его спину. Широкие плечи, чуть ссутуленные. Домашняя футболка с вытянутым воротом. Он стоял к ней спиной, и она вдруг подумала: он делает это уже полтора года. Стоит ко мне спиной.
— Ты боялся, что я скажу нет. И поэтому решил не спрашивать.
— Я планировал выплатить кредит, а потом рассказать.
— А я пока бы продолжала верить, что у нас нет денег на ремонт ванной?
Он повернулся.
— Галь, это для мамы. Не для чужой женщины, не для любовницы. Для мамы.
— Я не обвиняю тебя в измене.
— А в чём тогда?
— Во лжи.
Слово повисло между ними. Тяжёлое, с острыми краями. Кирилл сел обратно на диван. Потёр лицо ладонями.
— Я не врал.
— Ты не говорил правду. Это одно и то же.
— Нет. Не одно.
— Для меня, Кирилл, одно.
Они не разговаривали до вечера. Полина вернулась от бабушки с пакетом пирожков и пластилиновой фигуркой кота, которую слепила вместе с Еленой Павловной.
— Мам, смотри! Это Барсик.
— Красивый.
— А у него хвост отвалился. Бабушка сказала, что на морозе пластилин трескается.
— Бабушка права.
Полина убежала в комнату приклеивать хвост. Галина достала пирожки из пакета. С капустой, с картошкой, с яйцом. Елена Павловна пекла каждое воскресенье. Тесто мягкое, маслянистое, тающее.
Кирилл пришёл на кухню, взял пирожок, откусил. Жевал молча. Галина стояла у раковины и мыла яблоки, хотя мыть было нечего, яблоки были чистые.
— Галь.
— Что?
— Давай поговорим нормально.
— Мы уже поговорили.
— Нет. Ты высказалась. А я не успел.
Она выключила воду. Вытерла руки.
— Говори.
Он сел за стол. Положил руки перед собой, сцепив пальцы.
— Мать позвонила мне в феврале. Плакала. Говорила, что потолок в спальне провалился, штукатурка упала прямо на кровать. Ей повезло, что она была на кухне. Я приехал, увидел всё своими глазами. Вода с крыши шла по стенам. Плесень в углах. Окна не закрывались. Она жила так десять лет.
— Я знала, что у Зинаиды Фёдоровны старая квартира.
— Ты знала, что старая. Ты не знала, что опасная.
— Потому что ты не рассказал.
Он кивнул.
— Не рассказал. Мне стыдно было. Что мать живёт так, а я ничего не делал.
— И ты решил компенсировать это кредитом?
— Я решил купить ей нормальное жильё. Однушку. Небольшую, но сухую, тёплую, с работающим лифтом.
— За наши деньги.
— За мои деньги.
— Нет. За наши. Мы в браке. Это закон, Кирилл, не моя прихоть.
Он молчал. За окном загудела машина. Кто-то сигналил долго, настойчиво, потом перестал.
— Я готов вернуть деньги.
— Как? Квартира уже подарена.
— Продам и верну.
— Ты заберёшь квартиру у матери?
Он посмотрел на неё. В глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не злость. Не обида. Растерянность. Как у мальчика, который разбил окно и не знает, кому признаться.
— Нет. Не заберу.
— Тогда что ты предлагаешь?
— Я не знаю.
Галина повернулась к плите. На конфорке стоял чайник, но включать его она не стала.
— Я тоже не знаю.
Ночью она лежала на своей половине кровати и слушала, как дышит Кирилл. Ровно, глубоко. Он уснул быстро, как засыпал всегда. Через пять минут после того, как голова касалась подушки.
А она не спала.
Смотрела в потолок. Потолок был белый, с маленькой трещиной в углу, которая появилась два года назад и с тех пор не выросла ни на миллиметр. Галина знала эту трещину наизусть. Каждый изгиб.
Что болело больше всего? Не деньги. Не кредит. Не квартира.
То, что он не посчитал нужным сказать.
В этом было всё. Вся суть их двенадцати лет. Кирилл принимал решения. Она узнавала потом. Когда он поменял машину, она узнала, увидев новый автомобиль во дворе. Когда он взял подработку, она узнала через месяц, когда он случайно проговорился за ужином. Когда он решил не ехать к её родителям на юбилей отца, она узнала за день до.
Каждый раз по отдельности это выглядело мелочью. Ну машина. Ну подработка. Ну не поехал. Но вместе, если сложить, получалась картина: она не была частью его решений. Она была человеком, которого ставят перед фактом.
И всё чаще всё меньше пространство, в котором она существовала в этом браке, сжималось. Как комната, у которой стены медленно сдвигаются.
Галина повернулась на бок. Подтянула одеяло к подбородку. Ткань пахла стиральным порошком и чуть-чуть его одеколоном.
Она знала, что не простит. Не потому что жадная. Не потому что не любит свекровь. А потому что ещё один раз проглотить молча она не сможет.
В понедельник она снова позвонила Ларисе.
— Я хочу развестись.
Тишина в трубке. Потом шорох, потом голос сестры, чуть хриплый:
— Ты уверена?
— Да.
— Из-за квартиры?
— Из-за того, что стоит за квартирой.
Лариса помолчала.
— Ты с ним говорила?
— Говорила. Он сказал, что боялся, что я скажу нет. И что стыдно было за мать.
— И что ты?
— Я поняла, что он будет делать так и дальше. Принимать решения и ставить меня перед фактом. И каждый раз объяснять, почему так было лучше.
Лариса вздохнула. Не спорила.
— Ладно. Если ты решила, я с тобой. Что нужно?
— Пока ничего. Я сама.
— Галь.
— Что?
— Ты хорошая. Помни об этом.
Галина положила трубку и впервые за неделю заплакала. Беззвучно, стоя в ванной при закрытой двери. Вода из крана текла, заглушая все звуки.
Она подала заявление через две недели. Без скандала, без битья посуды, без сцен при ребёнке. Пришла домой вечером, положила копию заявления на стол в кабинете Кирилла, рядом с его карамельками.
Он увидел, когда сел разбирать почту.
Вышел в коридор, где Галина вешала пальто.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за квартиры?
— Из-за всего, что было до неё. Квартира просто последняя точка.
Он стоял в дверном проёме и смотрел на неё так, как будто видел впервые. Как будто все эти годы смотрел мимо и только сейчас навёл фокус.
— Я могу это исправить.
— Я не хочу, чтобы ты это исправлял. Я хочу, чтобы этого не нужно было исправлять.
Он открыл рот и закрыл. Ничего не сказал.
Галина повесила пальто, поправила шарф на крючке и пошла на кухню. Нужно было разогреть ужин для Полины.
Развод занял четыре месяца. Суд, заседания, бумаги. Кредит разделили. Квартиру на Академика Павлова пока не трогали, это был отдельный иск, и Тамара Викторовна вела его параллельно.
Полина пережила это тяжелее, чем Галина ожидала. Не плакала, не кричала. Просто стала тише. Перестала болтать за ужином, реже звала подруг в гости. На рисование ходить не бросила, но рисунки стали другими: серые дома, серые деревья, серое небо. Учительница по ИЗО позвонила Галине и спросила, всё ли дома в порядке.
— Мы разводимся, — сказала Галина.
— Понятно. Я буду внимательнее к Полине на уроках.
— Спасибо.
Галина положила трубку и подумала, что «спасибо» она говорила недавно это слово стало её частым спутником. чаще, чем все остальные слова.
Кирилл переехал к другу. Забрал вещи за два приезда: в первый, одежду и ноутбук, во второй, книги и ту самую коробку с фотографиями из ящика стола. Карамельки оставил.
Квартира стала просторнее. И тише. Галина заходила в бывший кабинет мужа и стояла там по несколько минут. Пыль снова собиралась на полках. Она протирала её машинально, хотя вытирать было нечего.
В апреле Зинаида Фёдоровна позвонила.
— Галочка.
— Здравствуйте, Зинаида Фёдоровна.
— Я знаю, что вы разводитесь. Кирюша рассказал.
— Да.
— Ты обижаешься на меня?
Галина прижала телефон к уху. За окном голубело небо, первое по-настоящему весеннее небо за долгие месяцы.
— Нет. На вас, нет.
— Я ему говорила. Скажи Гале. Скажи.
— Я знаю. Я читала ваше письмо.
Пауза.
— Он не послушал.
— Не послушал.
— Он как отец. Тот тоже всё решал сам, а потом удивлялся, почему никому не нравится.
Галина усмехнулась. Впервые за месяц.
— Зинаида Фёдоровна, мне не нужна ваша квартира. Живите спокойно.
— Галочка…
— Правда. Живите.
Свекровь всхлипнула в трубку. Потом сказала «спасибо» и отключилась.
Галина убрала телефон и посмотрела на кухонный стол. На столе стояла её кружка. Одна. Без пары.
В июне Полина начала рисовать цветными карандашами. Яркие, нелепые цветы, похожие на кляксы. Повесила один рисунок на холодильник.
— Мам, это тебе.
— Спасибо, Полин.
— Ты когда-нибудь перестанешь грустить?
Галина присела перед дочерью, заправила ей прядь за ухо.
— Я не грущу. Я привыкаю.
— К чему?
— К тому, что бывает по-другому.
Полина обняла её. Руки у дочери были тёплые, липкие от карандашного грифеля, и пахли почему-то апельсином.
Вечером Галина зашла в ванную. Кран больше не капал: она вызвала сантехника ещё в марте, через неделю после того, как подала заявление. Плитку тоже заменила. Белая, с мелким рисунком. Простая.
Она посмотрела на полку у зеркала. Раньше там стоял его стакан с бритвенным станком. Теперь, её крем, расчёска Полины и маленькая вазочка с засушенной лавандой, которую дочь привезла с экскурсии.
Галина выключила свет и вышла из ванной.
В кабинете было темно. Дверь была открыта, и она видела пустые полки, стол без папок, стул, задвинутый к стене. Комнату нужно было переделать. Может, в гардеробную. Может, в мастерскую для Полины. Может, просто оставить пустой на время.
Она закрыла дверь.
На кухне чайник ещё был тёплый. Она налила себе чай, села за стол. Тишина в квартире была уже не та, что раньше. Не пустая. Просто другая.
За окном зажигались фонари, и тот, мигающий, наконец заменили.
