Галина тридцать пять лет строила дом, растила детей и верила, что всё это взаимно. Когда Виктор объявил, что уходит, она не заплакала. Она открыла ящик комода и достала папку, которую собирала полтора года.
Галина резала огурцы для салата, когда Виктор сказал это. Не за ужином, не после разговора, а вот так, в шесть вечера четверга, пока она стояла с ножом над разделочной доской.
— Галь, я ухожу.
Она не обернулась. Нож продолжал двигаться: тонкие кружочки ложились один на другой, ровные, почти прозрачные. Привычка из молодости, когда свекровь учила её резать «как для людей, а не как попало».
— Куда?
— К Наташе. Я давно хотел сказать. Полгода уже.
Огурец кончился. Галина отложила нож, вытерла руки о полотенце и повернулась. Виктор стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку. Рубашка в клетку, та самая, которую она купила ему на прошлый день рождения. Шестьдесят лет. Рост метр семьдесят восемь, но с годами стал сутулиться, и теперь казался ниже. Волосы поредели на макушке, а на висках совсем побелели.
Она посмотрела на него так, будто он сообщил прогноз погоды.
— Наташа это кто?
— Ты не знаешь. Она на работе.
— На какой работе, Витя? Ты на пенсии второй год.
Он дёрнул подбородком. Эта привычка появилась у него лет двадцать назад, когда врал. Галина заметила её давно, но ни разу не сказала вслух.
— В гаражном кооперативе. Она бухгалтер там.
Галина кивнула. Сняла фартук, повесила на крючок у плиты. Расправила складку.
— Салат доделаешь сам.
Она закрыла за собой дверь спальни и села на край кровати. Покрывало было прохладным, с лёгким запахом стирального порошка. Того самого, который она покупала тридцать пять лет, потому что Виктор однажды сказал: «Вот этот нормально пахнет». И она запомнила.
Пальцы легли на колени. Она сжала их и разжала. Потом ещё раз.
Тридцать пять лет. Она могла бы сейчас считать: свадьба, двое детей, ремонт в девяносто восьмом, когда штукатурка сыпалась и они спали на матрасе в кухне. Переезд. Ипотека. Дочкины ангины, сыновьи двойки. Мамины похороны, его и её. Дача, которую строили семь лет. Отпуск в Анапе, когда Серёжа чуть не утонул, а Виктор нырнул за ним прямо в одежде.
Могла бы. Но не стала.
Вместо этого она открыла нижний ящик комода. Под стопкой зимних шарфов лежала бежевая папка. Галина достала её и положила на колени.
Папка была тяжёлой. Не физически. Полтора года она складывала туда документы, по одному, аккуратно, в прозрачных файлах. Как гербарий. Только вместо листьев там лежали выписки, копии, справки.
Она провела ладонью по обложке и убрала папку обратно. Не сегодня.
Утром Виктор сидел на кухне и пил чай. Как обычно: кружка с отбитым краем, два куска сахара, ложечка на салфетке. Тридцать пять лет, каждое утро, одна и та же кружка. Галина когда-то хотела выбросить её, потому что край был острым и можно порезать губу. Он не дал. «Она удобная», сказал. И на этом разговор закончился.
Галина вошла в кухню, включила чайник.
— Ты вчера серьёзно? — спросила она, не поворачиваясь.
— Серьёзно.
— И когда?
— На выходных. Соберу вещи.
Чайник зашумел. Вода внутри начала потрескивать, мелкие пузырьки бились о стенки. Галина слушала этот звук и думала о том, что чайник пора менять. Накипь уже не отмывается. Три года она говорила об этом, а он отвечал: «Работает же».
— А квартира? — спросила она.
— Квартира твоя. Я не зверь какой-то.
Он произнёс это так, будто делал одолжение. Будто квартира, в которой они жили, была его подарком, а не результатом тридцати пяти лет совместных выплат. Галина чуть не усмехнулась, но сдержалась. Лицо осталось неподвижным.
— Хорошо.
— Хорошо? — он посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность. Или раздражение. Трудно разобрать, когда знаешь человека так долго.
— А что ты хотел услышать, Витя?
Он не ответил. Отпил чай, поставил кружку точно на то же место. Кольцо от кружки на столешнице. Она видела его каждый день. Светло-коричневый круг, который не оттирался ничем.
День прошёл как обычно. Галина сходила в магазин, купила хлеб, кефир, яблоки. Постояла у прилавка с рыбой, подумала и не взяла. Рыбу она всегда брала для него: сама не любила, а он просил запечь с лимоном.
Во дворе встретила соседку Тамару. Та стояла у подъезда с пакетами и щурилась на солнце. Невысокая, метр пятьдесят шесть, коренастая, с короткой стрижкой, покрашенной в медный цвет. Тамара всегда красилась в медный. Говорила, что с ним лицо «живее».
— Галка, ты чего бледная такая?
— Давление, наверное.
— Давление в наши годы это нормально. Ты таблетки пьёшь?
— Пью.
Тамара кивнула и переключилась на внуков, на дачу, на то, что огурцы в этом году горчат. Галина слушала и кивала. А внутри, где-то за рёбрами, ныло глухо, как зуб перед дождём.
Она поднялась домой, разложила продукты. Виктора не было: ушёл «по делам». По каким делам ходит пенсионер в два часа дня, она не спросила. Знала по каким.
Села за кухонный стол. Перед ней лежал его ежедневник, раскрытый на сегодняшней дате. Виктор вёл ежедневник по старинке, ручкой, крупным разборчивым почерком. Она прочитала: «Наташа, 15:00, торговый центр». И ниже: «Купить коробки».
Коробки. Он уже покупает коробки.
Галина закрыла ежедневник и положила на место. Ровно так, как лежал. Потом встала, вымыла руки и пошла в спальню. Достала папку.
Села на кровать и начала перебирать содержимое.
Полтора года назад она нашла первый чек. Случайно, в кармане его куртки, когда относила в химчистку. Ресторан «Верона», два бокала вина, салат, стейк. Сумма небольшая, но Галина не помнила, чтобы они куда-то ходили. Она вообще не помнила, когда последний раз они ужинали вместе не дома.
Могла бы выбросить. Могла бы спросить. Но она сделала третье: сфотографировала чек и положила обратно.
Почему? Она и сама толком не могла объяснить. Что-то сдвинулось внутри. Не подозрение даже. Скорее понимание, что ей нужно знать, прежде чем решать. Не эмоциями, а фактами.
Через неделю она нашла второй чек. Цветочный магазин. Розы, двенадцать штук. Галина не получала от него цветов четыре года. На последний юбилей свадьбы он подарил ей набор кастрюль. Хороший набор, дорогой. Но не розы.
Она начала собирать.
Спокойно, методично, как собирают коллекцию. Чеки. Скриншоты банковских уведомлений, которые приходили на их общий счёт. Однажды она увидела перевод на незнакомую карту. Небольшой, восемь тысяч. Потом ещё один. И ещё.
Она завела отдельный блокнот. Записывала даты, суммы, адреса. Не торопилась. Не плакала. По утрам варила ему кашу, по вечерам они смотрели сериалы, сидя на разных концах дивана. Он засыпал к десяти. Она шла в спальню и доставала блокнот.
А потом сходила к юристу.
Юриста ей посоветовала Тамара. Не зная, зачем, просто между делом: «У Людки племянница адвокат, толковая, молодая. Если что по документам, обращайся». Галина запомнила.
Кабинет был маленький, на третьем этаже жилого дома, переделанный из квартиры. Пахло кофе и бумагой. Елена Сергеевна оказалась женщиной лет тридцати пяти, худой, с тёмными кругами под глазами и быстрым взглядом. Она слушала, не перебивая, постукивая колпачком ручки по столу.
Галина говорила сухо, без эмоций. Факты. Даты. Суммы.
— Квартира оформлена на вас обоих? — спросила Елена.
— На меня. Но покупали вместе, на общие.
— Ипотека?
— Погашена в две тысячи пятнадцатом.
— Дача?
— На него.
— Дети?
— Двое. Дочь тридцать два года, сын двадцать восемь. Взрослые оба.
Елена кивнула. Отложила ручку.
— Галина Петровна, давайте я скажу прямо. Если он уходит сам и квартира на вас, это уже хорошо. Но дача, накопления, машина, всё это совместно нажитое. Вы имеете право на половину.
— Я знаю.
— Вы удивительно спокойно к этому относитесь.
Галина посмотрела на свои руки. Ногти были коротко стрижены, на безымянном пальце бледная полоска от кольца, которое она сняла два месяца назад. Просто так. Палец стал тоньше с годами, и кольцо болталось.
— Я полтора года к этому готовлюсь, — сказала она.
Елена подняла брови.
— То есть вы знали?
— Подозревала. А когда узнала точно, решила не торопиться.
Виктор собирал вещи в субботу. Галина была дома, сидела в кухне с книгой. Читала. Или делала вид, что читала. Буквы плыли перед глазами, но она упорно держала книгу открытой.
Он ходил из комнаты в комнату, и каждый его шаг гулко отдавался в коридоре. Коробки стояли в прихожей. Три штуки, картонные, с надписью «переезд» чёрным маркером. Его почерк. Крупный, уверенный.
Она слышала, как он открывает шкаф в спальне. Скрип дверцы, шорох вещей. Потом пауза. Потом шаги к ней.
— Галь.
— М?
— Ты мой серый свитер не видела?
— В нижнем ящике. Под шарфами.
Он ушёл. Она перевернула страницу, которую не читала.
Через минуту он вернулся. Стоял в дверях. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз.
— Ты что, совсем ничего не скажешь?
— А что сказать?
— Ну… не знаю. Как-то странно всё это.
— Странно? — она наконец подняла голову. — Витя, тебе шестьдесят лет. Ты уходишь к бухгалтеру из гаражного кооператива. Что тут странного? Классика.
Он побагровел. На шее вздулась вена, та самая, которая всегда вздувалась, когда он злился.
— Ты могла бы хоть…
— Хоть что? Поплакать? Побить тарелки? Ты этого ждал?
Молчание. Она смотрела на него, и впервые за тридцать пять лет ей показалось, что она видит его насквозь. Не как мужа, не как отца своих детей. Как человека, который принял решение и не знает, что делать с тем, что оно никого не ранило так, как он рассчитывал.
— Серый свитер в нижнем ящике, — повторила она и вернулась к книге.
Он уехал к четырём. Три коробки, два чемодана, пакет с обувью. Такси ждало у подъезда. Галина не вышла провожать. Стояла у окна кухни и смотрела, как он загружает багажник.
Водитель помогал. Виктор суетился, переставлял коробки, что-то бормотал. Потом посмотрел вверх, на их окна. На четвёртый этаж. Она отступила вглубь кухни, чтобы он не увидел.
Машина уехала. Во дворе остались голуби и тишина.
Галина стояла посреди кухни и слушала. Холодильник гудел. Кран чуть подтекал, ритмично, капля за каплей. Она хотела его починить два года назад. Виктор сказал: «Потом». Потом не наступило.
Она подошла к столу. Кольцо от кружки на столешнице. Светло-коричневый круг, который не оттирался ничем.
Взяла тряпку, намочила, добавила соды. Потёрла. Круг не исчез, но стал бледнее.
Потёрла ещё раз. И ещё.
Столешница стала чистой.
В понедельник она позвонила Елене Сергеевне.
— Он ушёл.
— Заявление подавать будете?
— Да. И ещё кое-что.
Они встретились в том же кабинете. Кофе и бумага. Елена перебирала документы из бежевой папки, и её брови поднимались всё выше.
— Галина Петровна, вы это всё сами собрали?
— Да.
— Полтора года?
— Полтора.
Елена откинулась на спинку стула.
— Тут переводы на чужие карты с общего счёта. Тут чеки. Тут расходы, которые явно не семейные. Вы понимаете, что при разделе имущества это существенно меняет картину?
— Понимаю.
— Дача, машина, его накопительный счёт. При наличии доказательств траты общих средств на третьих лиц суд может увеличить вашу долю.
— Я знаю. Я читала.
Елена посмотрела на неё. Долго, не моргая.
— Вы самый подготовленный клиент, который у меня был.
Галина не улыбнулась. Убрала руки со стола на колени.
— У меня было время.
Вечером позвонила дочь. Лена жила в другом городе, звонила обычно по воскресеньям, но тут почувствовала что-то. Мамы чувствуют. И дочери чувствуют мам.
— Мам, что случилось?
— Папа ушёл.
— Куда ушёл?
— К женщине. Собрал вещи в субботу.
Тишина. Галина слышала, как дочь дышит. И ещё слышала, как на заднем плане тикают часы у них дома. Лена всегда вешала часы над кухонным столом, как Галина.
— Мам… Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— И ты… как ты?
— Нормально.
— Мам, нормально не бывает в таких ситуациях.
Галина помолчала. За окном начинался дождь. Первые капли ударили по карнизу, крупные, редкие.
— Лен, я готовилась. Давно. Это не было неожиданностью.
— Подожди… Ты знала?
— Знала.
— И молчала?
— А что бы изменилось? Вы бы начали его ненавидеть, устроили семейный суд. А мне нужно было время.
— Для чего?
— Чтобы подготовиться.
Лена замолчала. Потом тихо, почти шёпотом:
— Ты пугаешь меня.
— Зря. Я в порядке. Правда.
Галина не врала. Она действительно была в порядке. Не в том порядке, когда всё хорошо, а в том, когда ты знаешь каждый свой следующий шаг и тебе не нужно, чтобы кто-то вёл.
Первые дни без Виктора квартира была странной. Не пустой, нет. Она и раньше проводила большую часть дня одна: он уходил в гараж, к друзьям, «по делам». Но теперь пространство изменилось. Воздух стал другим. Как будто стены расступились на полшага.
Она переставила кресло от окна к книжной полке. Просто так. Потому что могла. Раньше Виктор не разрешал двигать мебель. «Стоит и стоит, зачем трогать».
На кухне стало тише без его утреннего кашля и хлопанья дверцей холодильника. Она начала завтракать не кашей, а творогом с ягодами. Маленькая вещь. Но тридцать пять лет она варила кашу каждое утро, потому что он любил кашу.
Творог был холодным и кисловатым. Ягоды из морозилки чуть хрустели на зубах. Это было вкусно.
Через неделю позвонил Виктор. Она не сразу взяла трубку. Телефон лежал на тумбочке, экран светился его именем, и она смотрела на буквы, пока они не погасли. Потом он позвонил снова.
— Галь.
— Да.
— Как ты?
— Нормально. Что хотел?
— Я… мне нужны документы на дачу. Они в комоде, верхний ящик.
Она знала, что они там. И знала, что ему они понадобятся.
— Приезжай, заберёшь.
— Может, я завтра заеду?
— Завтра я занята. Послезавтра.
— Ладно.
Пауза. Она ждала.
— Галь…
— Что?
— Ничего. Послезавтра так послезавтра.
Он повесил трубку. Галина положила телефон на тумбочку и посмотрела на свои руки. Пальцы не дрожали.
Он приехал в среду, к обеду. Позвонил в дверь, хотя ключи были у него. Или забыл. Или не решился.
Галина открыла. Он стоял на пороге в новой куртке. Светло-серая, с капюшоном. Она такой куртки не покупала.
— Заходи.
Он вошёл, прошёл в коридор и остановился. Оглядывался так, будто попал в чужую квартиру.
— Ты кресло переставила.
— Да.
Он кивнул. Снял ботинки, прошёл к комоду. Открыл верхний ящик.
— Тут нет.
— Посмотри во втором.
Нашёл. Достал папку с документами на дачу. Сел на край кровати, листал бумаги. Галина стояла в дверях и смотрела. Он держал документы двумя руками, и было видно, что пальцы у него слегка припухли. Давление, наверное. Или кольцо носит, которое жмёт. Она не стала спрашивать.
— Галь, я хотел сказать…
— Подожди.
Она вышла на кухню, вернулась с бежевой папкой. Положила на кровать рядом с ним.
— Что это?
— Открой.
Он раскрыл. Перебирал листы. Лицо менялось медленно, как небо перед грозой: сначала недоумение, потом узнавание, потом что-то тёмное, что она видела редко.
— Это мои переводы.
— Да.
— Ты следила за мной?
— Нет. Я собирала факты. Полтора года.
Он захлопнул папку. Встал.
— Ты не имела права!
— А ты имел право переводить наши деньги чужой женщине?
Тишина. Галина стояла прямо. Руки вдоль тела. Спина ровная. Она чувствовала своё дыхание, каждый вдох отдельно, ровный и глубокий.
— Это общие средства, Витя. Я всё подсчитала. Там триста двенадцать тысяч за полтора года. Рестораны, подарки, переводы. Юрист уже видел. При разделе имущества суд это учтёт.
Он сел обратно. Медленно, как будто ноги перестали держать.
— Ты… к юристу ходила?
— Хожу. Уже три месяца.
— И что… что ты хочешь?
— Свою долю. Дачу, машину, накопления. Всё по закону.
— Дачу я строил!
— Мы строили, Витя. На общие деньги. Я могу показать каждый чек, каждый перевод на стройматериалы с моей карты. И покажу.
Он смотрел на неё. Во взгляде было что-то, чего она не видела раньше. Не злость. Не обида. Растерянность человека, который привык к одной версии мира и вдруг обнаружил, что мир был другим.
— Галь, мы можем поговорить нормально?
— Мы говорим нормально. Я тридцать пять лет с тобой разговаривала нормально. Варила, стирала, считала деньги, водила детей к врачу. Нормально. А сейчас я тоже нормально. Только теперь для себя.
Он опустил голову. Папка лежала рядом, бежевая, аккуратная, с прозрачными файлами, в которых лежала его вторая жизнь, задокументированная и посчитанная.
Виктор ушёл через сорок минут. Забрал документы на дачу. Папку не тронул.
У двери обернулся.
— Ты всё это планировала.
— Нет, Витя. Я всё это пережила.
Дверь закрылась. Галина стояла в коридоре и слушала, как его шаги удаляются по лестнице. Четвёртый этаж, третий, второй. Хлопнула дверь подъезда.
Она прошла на кухню. За окном двор был пустой, мокрый после утреннего дождя. Голуби сидели на карнизе соседнего дома.
Она поставила чайник. Новый, электрический, купленный на прошлой неделе. Белый, с тихим щелчком при закипании. Не тот, который был «работает же».
Налила чай в свою кружку. Без сахара.
Взяла книгу. Нашла страницу, на которой остановилась.
За окном начало светлеть.
Через две недели Елена Сергеевна позвонила сама.
— Галина Петровна, его адвокат вышел на связь. Хотят договориться мирно.
— О чём?
— О разделе. Предлагают дачу вам, машину ему, накопления пополам.
— Нет.
— Нет?
— Накопления не пополам. Минус триста двенадцать тысяч, которые он потратил. Мою долю считать от полной суммы до вычетов.
Елена молчала секунду.
— Вы считали?
— Считала.
— Хорошо. Я передам.
Галина положила трубку и посмотрела на кухню. Чистую, тихую. Герань на подоконнике зацвела: маленькие красные бутоны, которые она не замечала, пока была занята другим.
Она потрогала лепесток. Мягкий, чуть влажный.
Сын позвонил через три дня. Серёжа был немногословным, в мать. Работал инженером, жил один, звонил редко, но всегда вовремя.
— Мам, Ленка рассказала.
— Угу.
— Ты как?
— Живу.
— Мам, я серьёзно.
— И я серьёзно. Живу. Ем творог по утрам. Купила чайник. Переставила кресло.
Пауза.
— Кресло?
— Да. От окна к полке. Мне так больше нравится.
Он помолчал. Потом, неожиданно:
— Мам, ты молодец.
— Не надо так.
— Я серьёзно. Ты молодец.
Она не ответила. Горло сжалось. Но голос не дрогнул.
— Приезжай на выходных. Блинов напеку.
— Приеду.
Виктор позвонил ещё раз, через месяц. Голос был другим. Не уверенным, не мягким. Глухим, как будто говорил из-под воды.
— Галь, я тут подумал…
— О чём?
— Может, мы поторопились. Может, стоит ещё раз поговорить. Без юристов.
— Витя.
— Что?
— Ты не поторопился. Ты полгода ходил к Наташе. А я полтора года складывала чеки. Никто не торопился.
— Но если мы сядем, обсудим, может…
— Нет.
— Галь…
— Витя, я тридцать пять лет садилась и обсуждала. Кран течёт. Давай поговорим. Ребёнку нужен репетитор. Давай поговорим. Маме нужна операция. Давай поговорим. Ты кивал и ничего не делал. А я делала. И сейчас делаю. Только теперь мне не нужно твоё «давай поговорим».
Он молчал. Она слышала его дыхание. Тяжёлое, частое.
— Наташа…
— Что Наташа?
— Ничего. Забудь.
Он повесил трубку. Галина стояла у окна с телефоном в руке и смотрела на двор. Мальчик лет семи катался на самокате. Колёса гремели по мокрому асфальту.
Она убрала телефон в карман и пошла ставить чайник.
Через два месяца после его ухода она поехала на дачу. Одна. На электричке, потом на автобусе, потом пешком от остановки через берёзовую рощу. Тропинка была знакомой: каждый камень, каждая кочка. Двадцать восемь лет они ездили сюда каждое лето.
Дом стоял тихий, с запахом сырого дерева и земли. Калитка скрипнула. Галина вошла, прошлась по комнатам. На веранде стояла его удочка. В углу кухни, на гвозде, висел его фартук. Синий, с пятном от шашлычного соуса.
Она не стала ничего убирать. Просто открыла окна. Свежий воздух ворвался внутрь, качнул занавеску, поднял со стола старую газету.
Вышла на крыльцо. Яблоня, которую они посадили в первый год, выросла выше крыши. Ветки тяжёлые, с мелкими зелёными яблоками. К августу будут крупные, кисло-сладкие. Она помнила их вкус: чуть вяжущий, с долгим послевкусием.
Села на ступеньку. Доска была тёплой от солнца.
Двадцать восемь лет. Виктор вбивал гвозди, она красила стены. Он пилил доски, она носила воду. Он ругался, когда что-то не получалось, а она молча переделывала за ним.
Дача была ничуть не меньше его, чем её. Но в документах стояло его имя. А в бежевой папке лежали чеки на стройматериалы, оплаченные с её карты.
Она погладила ступеньку ладонью. Дерево было шершавым, нагретым.
Елена Сергеевна прислала сообщение вечером. «Согласились на ваши условия. Дача, половина накоплений минус его расходы, машина ему. Подписание во вторник».
Галина прочитала. Перечитала. Положила телефон.
Встала, подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Пятьдесят восемь лет. Светлые волосы с сединой, собранные в пучок. Морщины у глаз, глубокие, как трещины на сухой земле. Руки с набухшими венами. Спина прямая.
Она долго смотрела. Без оценки, без жалости. Просто смотрела.
Потом повернулась и пошла на кухню. Достала из холодильника творог и ягоды. Малина, черника. Высыпала в миску. Съела стоя, у окна, глядя на вечерний двор.
Малина была сладкой. Черника чуть красила пальцы.
Во вторник она пришла к нотариусу первой. Села, разложила свои документы. Елена Сергеевна была рядом, собранная, деловая.
Виктор опоздал на семь минут. Вошёл с адвокатом, мужчиной в мятом пиджаке. Сел напротив. Не посмотрел на неё.
Процедура заняла сорок минут. Галина подписывала бумаги спокойно, ставила подпись там, где показывали. Ручка была чужая, тяжёлая, с металлическим корпусом.
Когда всё было подписано, Виктор встал первым.
— Ну вот и всё, — сказал он. Непонятно кому.
Галина не ответила. Собрала свои копии, убрала в сумку.
У выхода они столкнулись в дверях. Он отступил, пропуская. Как когда-то, давно, на первом свидании, когда они шли в кино и он придерживал дверь.
— Галь.
— Да?
— Ты правда полтора года?
Она посмотрела на него. На его припухшие пальцы, на седые виски, на куртку, которую купила не она.
— Правда.
Он кивнул. И ушёл.
Галина вышла на улицу. Ветер был тёплый, с запахом мокрой листвы. Начало лета. Город шумел привычно: машины, голоса, музыка из открытого окна.
Она шла по тротуару и думала о том, что нужно купить продукты. О том, что в пятницу приедет Серёжа. О том, что крыша на даче нуждается в починке, и она найдёт мастера сама.
Не думала о Викторе. Не думала о Наташе. Не думала о тридцати пяти годах.
Мысли были простыми и конкретными, как список покупок: хлеб, масло, помидоры.
Она зашла в магазин у метро. Взяла корзинку. Пошла вдоль рядов. У прилавка с рыбой остановилась, посмотрела. И прошла мимо.
На кассе перед ней стояла женщина с ребёнком. Девочка лет четырёх дёргала мать за рукав и просила шоколадку. Мать говорила: «Дома есть конфеты, хватит». Девочка не унималась.
Галина смотрела на них и чуть улыбнулась. Уголки губ поднялись едва заметно.
Вышла из магазина, повернула к дому. Пакет оттягивал руку. Тяжёлый, полный.
Поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь. Квартира встретила тишиной и запахом герани.
Она разложила продукты. Поставила чайник. Новый, белый, с тихим щелчком.
Села за стол. Столешница была чистой. Ни одного кольца от кружки.
Чайник щёлкнул.
Она налила чай, подвинула к себе книгу и открыла на той странице, где остановилась.
За окном светило солнце. Первое по-настоящему тёплое за месяц.
Она читала.
