Галина приехала к сестре на полчаса раньше. Серебристый седан мужа стоял у подъезда. Она позвонила в дверь так, будто знала, что найдёт за ней.
Серебристый седан стоял на том самом месте, где обычно паркуется сестрин сосед. Галина узнала машину сразу: вмятина на заднем бампере, которую Костя обещал выправить ещё в марте, и детское кресло на заднем сиденье, хотя Полинке уже семь и она давно из него выросла.
Она остановилась посреди двора. Сумка с тортом оттягивала правую руку.
Костя должен был быть на работе. Суббота, но у них в бюро по субботам сдача проекта, он сам говорил утром, наливая кофе в термос. Она ещё спросила: может, заедешь за мной к Рите, вместе домой поедем? Он покачал головой. Поздно закончу, сказал. Не жди.
А вот машина.
Галина подошла ближе. Потрогала капот. Тёплый. Приехал недавно приехал.
Она достала телефон, набрала его номер. Четыре гудка, потом голосовая почта. Набрала ещё раз. То же самое.
В сумке торт «Прага», купленный в кулинарии на Ленинском. Рита просила именно этот: с абрикосовой прослойкой, как в детстве. Они собирались отметить Ритин новый контракт, выпить вина, посидеть вдвоём. Без мужей, без детей, без разговоров о школе и ипотеке.
Галина нажала кнопку домофона.
Рита открыла не сразу. Секунд двадцать, может, тридцать. Галина считала удары собственного пульса в горле и слушала тишину в динамике домофона.
— Кто?
— Это я. Рано приехала.
Пауза. Короткая, но Галина её заметила.
— Заходи, открываю.
Замок щёлкнул. Подъезд пахнул сыростью и чем-то кислым, похожим на капустный рассол. На третьем этаже кто-то варил борщ.
Галина поднималась по лестнице, не дожидаясь лифта. Ступеньки считала машинально: двенадцать до площадки, поворот, ещё двенадцать. Пятый этаж. Дверь приоткрыта.
Рита стояла в проёме. Волосы мокрые, халат застёгнут криво: верхняя пуговица в нижней петле. Босые ноги на холодном кафеле.
— Ты чего так рано? Я только из душа.
— Пробок не было.
Галина вошла в прихожую. Тут пахло иначе: Ритины духи, что-то цитрусовое, и под ним, едва уловимо, табачный дым. Рита не курила. Никогда не курила.
— Торт принесла, как просила.
— Ой, спасибо. Давай на кухню.
Галина сняла ботинки, поставила их на коврик у двери. Рядом стояли Ритины кроссовки, домашние тапки с вытертым мехом. И всё. Мужской обуви не было.
На вешалке висели два пальто: Ритино серое и чёрная ветровка, которую Галина не узнала. Она протянула руку и потрогала ткань. Мокрая. Кто-то пришёл недавно пришёл., под дождём.
Рита уже гремела чем-то на кухне.
Кухня у Риты маленькая, шесть метров. Стол у окна, два стула, холодильник с магнитами из Турции и Абхазии. На подоконнике фиалка, которую Рита поливает строго по четвергам и которая вопреки всему цветёт.
Галина поставила торт на стол и села.
— Бокалы доставать? Или сначала чай?
— Давай чай пока. Я ещё не высохла толком.
Рита включила чайник. Руки у неё двигались быстро, уверенно, как всегда. Но Галина заметила: пальцы чуть дрожали, когда она доставала кружки с верхней полки.
Две кружки. Обе из одного набора, белые с синей каёмкой.
— Рит.
— М?
— У тебя во дворе машина стоит. Серебристая, с вмятиной.
Рита не обернулась. Поставила кружки на стол, одну чуть дальше от Галины, вторую себе.
— Много машин стоит. Двор общий.
— Это Костина машина.
Чайник щёлкнул. Рита взяла его, налила воду в обе кружки. Пар поднялся к потолку, тонкий и белый, и на секунду между ними повисло молчание, которое было громче любого крика.
— Ты уверена? Машин серебристых полно.
— Вмятина на бампере, детское кресло Полины. Номер я знаю наизусть.
Рита села напротив. Обхватила кружку обеими руками, хотя вода была кипяток. Не поморщилась.
— Ладно.
— Ладно что?
— Ладно, это его машина.
Галина почувствовала, как коленная чашечка начала мелко подрагивать под столом. Она прижала ладонь к бедру, надавила.
— И что его машина делает у тебя?
Рита молчала двенадцать секунд. Галина знала, потому что часы на стене тикали, и она их слышала. Каждый удар отдельно.
— Он приезжал ко мне. Мы разговаривали.
— О чём?
— О тебе.
Галина откинулась на спинку стула. Стул скрипнул. За стеной у соседей работал телевизор, кто-то смеялся в ток-шоу, и этот смех звучал нелепо, как аплодисменты на похоронах.
— Обо мне. Мой муж приехал к моей сестре разговаривать обо мне.
— Галь, ты не так поняла.
— Я пока никак не поняла. Объясни.
Рита отпустила кружку. На пальцах остались красные полосы от горячего. Она посмотрела на свои руки, потом на Галину.
— Он приезжает уже третий раз. С октября.
Октябрь. Сейчас ноябрь. Значит, месяц. Или чуть больше.
— Зачем?
— Он хочет сделать тебе подарок на годовщину. И не знает, что выбрать. Попросил меня помочь.
Галина моргнула. Потом ещё раз.
— Подарок.
— Да.
— И для этого нужно три раза приезжать?
— Ты же знаешь Костю. Он полтора часа выбирал плитку для ванной. А тут годовщина, десять лет.
Девять. Десять будет в декабре. Галина поправила машинально, про себя, и тут же подумала: а может, он считает от знакомства? Тогда десять. Они познакомились в ноябре, на дне рождения общего друга. Костя пролил на неё глинтвейн.
Но что-то не складывалось. Ветровка на вешалке. Мокрая. Табачный дым. Костя бросил курить два года назад.
— Рит, а ветровка в прихожей чья?
— Какая ветровка?
— Чёрная. На вешалке.
Рита встала. Вышла в прихожую. Вернулась через минуту.
— Это Лёшина. Он забыл на прошлой неделе.
Лёша. Ритин бывший. Они расстались в августе, и Рита сказала тогда: всё, хватит, больше не пущу. А ветровка висит.
— Он заходил?
— За вещами. Не в том смысле.
Галина молчала. Она смотрела на фиалку на подоконнике, на три фиолетовых цветка, торчащих из пыльных листьев, и пыталась понять, почему внутри так холодно. Торт лежал в коробке нетронутый. Чай остывал.
Она набрала Костю ещё раз. На этот раз он ответил.
— Привет, я на работе. Что случилось?
— Ничего. Просто хотела спросить, во сколько закончишь.
— Часов в восемь, может, позже. Не скучай.
Голос обычный. Спокойный. Тот самый голос, которым он говорит, когда одновременно смотрит в монитор и разговаривает по телефону.
— Ладно. Пока.
Она положила трубку и посмотрела на Риту. Та сидела, сложив руки на коленях. Как школьница перед директором.
— Он говорит, что на работе.
— Может, уже уехал. Он был тут полчаса, не больше.
— Но машина стоит.
Рита открыла рот и закрыла. Потом встала, подошла к окну. Кухня выходила на другую сторону, во двор было не видно.
— Может, не завелась? У него аккумулятор барахлил.
— Рит.
— Что?
— Посмотри на меня.
Рита обернулась. Глаза сухие, лицо спокойное. Но жилка на шее билась так, что Галина видела её с расстояния двух метров.
— Я тебе не вру.
— Я не сказала, что ты врёшь.
— Но ты так смотришь.
— Я смотрю и пытаюсь понять. Мой муж соврал мне, что он на работе. Его машина стоит у твоего дома. Ты вышла из душа с мокрыми волосами. Что я должна думать?
Рита вздрогнула. Не всем телом: только плечи дёрнулись, как от сквозняка.
— Галь, я твоя сестра.
— Именно.
Они сидели молча минут пять. Чай совсем остыл. Галина достала торт из коробки, просто чтобы чем-то занять руки. Коричневая глазурь блестела, и на ней отпечатался след от картонной вставки, неровная линия через всю поверхность.
— Нож дать?
— Давай.
Рита протянула нож. Обычный кухонный, с деревянной ручкой. Галина разрезала торт на восемь частей, хотя их было двое. Абрикосовая прослойка была яркая, почти оранжевая, как в детстве.
Они с Ритой всегда делили торт именно так: на восемь, даже если есть будут только двое. Мама так учила. «Режь с запасом, вдруг кто-то зайдёт.» Никто никогда не заходил, но они резали на восемь.
— Помнишь, как мама покупала «Прагу» на Новый год?
— Помню.
— Ты всегда съедала абрикосовый слой отдельно. Отковыривала ножом.
— Помню, Галь.
Рита взяла кусок. Откусила. Жевала медленно.
Галина не ела. Она думала о том, что можно встать и уйти. Спуститься во двор, подойти к Костиной машине, подождать. Или не подождать. Просто уехать домой и сделать вид, что ничего не видела.
И ведь проще всего было бы именно так. Закрыть коробку, надеть ботинки, сказать «пока» и выйти. Она умела это: не замечать. Костины задержки на работе, запах чужих духов на рубашке, которую он стирал сам, хотя обычно бросал в корзину. Три года назад было что-то похожее. Она тогда не стала спрашивать. Просто вымыла его кружку, высушила и поставила обратно.
Но сейчас другое. Сейчас Рита.
— Я хочу посмотреть твой телефон.
Рита перестала жевать.
— Зачем?
— Покажи переписку с Костей.
— Галь, там ничего такого.
— Тогда покажи.
Рита положила вилку на тарелку. Встала. Ушла в комнату. Вернулась с телефоном.
Галина взяла его. Экран был тёплый, будто его держали в руках только что. Открыла мессенджер, нашла «Костя».
Последнее сообщение от сегодня, 14:12: «Уже подъехал, выходи или открой».
От Риты, 14:13: «Поднимайся, 5 этаж, код 2479».
Выше: фотографии. Галина пролистала. Кольцо. Серебряное кольцо с синим камнем. Потом другое: золотое, тонкое, с гравировкой. Третье фото: серьги, два варианта.
От Кости: «Как думаешь, ей первое или второе?»
От Риты: «Первое. Она серебро больше любит, ты что, не знаешь?»
От Кости: «Знаю, но сомневаюсь. Десять лет всё-таки».
От Риты: «Поэтому серебро. Она не любит пафос. серебро. Она не любит пафос».
Галина листала дальше. Переписка началась в октябре, как Рита и сказала. Первое сообщение от Кости: «Рит, привет. Нужна помощь. Хочу Гале подарок на годовщину, не знаю что. Ты же её лучше всех знаешь».
Никаких фотографий. Никаких «скучаю». Никаких сердечек. Ювелирные магазины, ссылки, обсуждение размера пальца.
Размер шестнадцать с половиной. Рита знала. Костя не знал.
Галина закрыла телефон. Положила на стол экраном вниз.
— Ну вот.
— Вот.
— Довольна?
Галина не ответила. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе. Ногти без лака, кутикула обветренная. Кольцо обручальное на безымянном, узкое, стёртое с одного края.
— Прости.
— За что?
— За то, что подумала.
Рита помолчала. Потом потянулась через стол и положила свою руку поверх Галининой. Ладонь у неё была горячая и чуть влажная.
— Ты бы на моём месте подумала то же самое.
— Нет.
— Галь.
— Ладно. Да. Подумала бы.
Они посмотрели друг на друга, и что-то в воздухе между ними чуть сдвинулось. Не треснуло, не раскололось. Именно сдвинулось, как мебель, которую передвинули на сантиметр, и теперь след на линолеуме не совпадает с ножкой.
— Но почему он не мог просто спросить у меня?
— Потому что это сюрприз, дура ты.
— А почему соврал, что на работе?
— Потому что ты бы спросила куда, зачем, и угадала бы за три минуты. Ты всегда угадываешь.
Это было правдой. Галина угадывала подарки с точностью, которая бесила Костю каждый Новый год. Однажды она угадала даже билеты в театр, хотя он купил их за месяц и хранил в рабочем ящике.
— И аккумулятор его тут ни при чём?
— Аккумулятор не знаю. Может, правда не завёлся. Он же уехал вроде.
Галина встала. Подошла к окну в большой комнате, откуда виден двор. Серебристый седан стоял на месте. А рядом с ним стоял Костя. Он разговаривал по телефону, курил и пинал ногой бордюр.
Курил.
Она вернулась на кухню. Руки были спокойные, но где-то внутри, в районе солнечного сплетения, сжался маленький горячий узел.
— Он стоит во дворе.
— Кто?
— Костя. Курит.
— Он же бросил.
— Два года назад. Ага.
Рита нахмурилась. Морщинка между бровями стала глубже, похожая на маленький шрам.
— Может, нервничает из-за подарка.
— А может, нет.
Галина снова села. Взяла кусок торта, откусила. Шоколадная глазурь была чуть горьковатая, а абрикосовый слой сладкий до приторности. Как в детстве. Ровно как в детстве.
— Знаешь, что меня бесит?
— Что?
— Не то, что он тут. Не то, что соврал. А то, что я за десять лет так ни разу и не сказала ему, что мне не нужны подарки.
Рита подняла брови.
— В смысле?
— В прямом. Мне не нужно кольцо. Ни серебряное, ни золотое. Мне нужно, чтобы он утром не уходил на работу в субботу. Чтобы Полинку забирал из школы хотя бы раз в неделю. Чтобы не врал, что поздно закончит, когда он во дворе у моей сестры курит и выбирает мне серёжки.
Она говорила тихо. Не повышая голос. И от этого каждое слово весило больше.
— Галь.
— Что?
— Это другой разговор. Это не про подарок.
— Верно. Не про подарок.
Рита убрала посуду в раковину. Открыла воду, закрыла. Снова открыла. Она всегда так делала, когда не знала, что сказать: руки двигались, голова думала.
— Ты ему скажешь?
— Что именно? Что я видела машину? Что проверила твой телефон? Что он курит?
— Что тебе нужно другое.
Галина посмотрела на сестру. Рита стояла спиной, плечи чуть приподняты, халат сбился набок. Она была похожа на маму в последнее время: та же осанка, та же привычка прятаться за бытовыми действиями, когда разговор становился настоящим.
— Мама никогда не говорила папе, что ей нужно.
— Мама другое поколение.
— А мы?
— А мы можем.
Вода текла в раковину, стучала о металлическое дно, и этот звук заполнял паузу, которую ни одна из них не знала чем заполнить словами.
— Помнишь, как папа однажды купил маме шубу?
— Помню.
Он купил шубу, когда маме нужна была операция на колене. Она проходила в ней одну зиму. Потом шуба висела в шкафу, а мама хромала ещё три года, пока колено не стало совсем плохим и её наконец прооперировали по квоте.
— Мама сказала тогда «спасибо» и убрала шубу в чехол.
— Да.
— Я не хочу так.
Рита выключила воду. Повернулась.
— Тогда не молчи.
Галина спустилась во двор через двадцать минут. Торт остался у Риты, нарезанный на восемь частей, из которых съели две с половиной.
Костя сидел в машине. Мотор работал, значит, аккумулятор завёлся. Или никогда не ломался. Окно с водительской стороны было приоткрыто, и оттуда тянуло табачным дымом.
Она постучала в стекло.
Он повернул голову. Лицо не изменилось, только глаза стали чуть шире. На долю секунды, не больше.
— Галь? Ты же у Риты.
— Я от Риты.
— А.
Он выключил мотор. Тишина навалилась, мокрая и тяжёлая, как ноябрьский воздух.
— Ты куришь.
— Это одна сигарета.
— Ты бросил два года назад.
— Да. Сорвался. Стресс на работе.
Она обошла машину и села на пассажирское сиденье. В салоне пахло табаком, кожей и тем лосьоном после бритья, который она подарила ему на прошлый Новый год. Бутылка стояла у него в бардачке. Она видела.
— Костя.
— М?
— Я знаю про кольцо.
Он посмотрел на неё. Потом на руль. Потом снова на неё.
— Рита сказала?
— Я увидела машину. Позвонила в дверь. Прочитала переписку.
Он выдохнул. Длинно, с присвистом, как выдыхают после того, как задержали воздух слишком надолго.
— Вот блин.
— Да.
— Ну и сюрприз.
— Ну и сюрприз.
Они помолчали. Дождь мелко барабанил по крыше, и стёкла запотевали изнутри. Костя нарисовал пальцем на лобовом стекле кривой круг и тут же стёр его ладонью.
— Серебряное, с синим камнем. Рита помогла выбрать.
— Я знаю.
— Размер шестнадцать с половиной.
— Рита подсказала?
— Угу. Я три раза примерял на мизинец, не сходилось.
Галина почти улыбнулась. Почти. Уголок губ дёрнулся и вернулся на место.
— Костя.
— Что?
— Мне не нужно кольцо.
Он замер. Пальцы, которые только что рисовали на стекле, остановились.
— Как не нужно?
— Мне нужно, чтобы ты по субботам был дома. Чтобы Полинку забирал из школы. Чтобы не врал, что задерживаешься, когда ты тут.
— Я не врал. То есть врал, но ради тебя.
— Я знаю. Но это не важно. Важно, что я десять лет получаю подарки вместо тебя самого.
Он молчал.
Дождь усилился. Крупные капли разбивались о капот, и каждая оставляла крохотный всплеск, который тут же растворялся.
— Ты злишься?
— Нет.
— Тогда что?
— Я устала.
Костя сидел неподвижно. Обе руки на руле, хотя машина не ехала. Галина видела, как на его скуле напряглась мышца: мелкое, почти незаметное движение, которое она научилась читать за эти годы.
— Я думал, тебе будет приятно.
— Мне было бы приятно, если бы ты спросил, чего я хочу.
— Я хотел удивить.
— Ты удивил. Только не так, как планировал.
Он повернулся к ней. Глаза серые, с жёлтыми крапинками у зрачка. Она когда-то любила в них смотреть. Могла подолгу, просто лежать напротив и смотреть. Когда это перестало? Она не помнила. Не было конкретного дня.
— Галь, я не знаю, как правильно.
— Я тоже.
— Но я стараюсь.
— Знаю.
Она протянула руку и вытерла запотевшее стекло с его стороны. За окном двор расплывался в серое пятно: дождь, фонари, детская площадка с мокрыми качелями, на которых никого не было.
— Кольцо красивое, между прочим.
— Серебро. С топазом. Рита сказала, тебе пойдёт.
— Рита меня знает.
— А я нет?
Вопрос повис в воздухе, и Галина не стала на него отвечать. Не потому что ответ был жестоким. А потому что ответ был сложным, и она ещё не подобрала для него слов.
Они сидели в машине ещё минут пятнадцать. Не разговаривали. Костя включил радио, тут же выключил. Потом открыл бардачок, достал маленькую бархатную коробочку, синюю, и положил её на приборную панель, между ними.
— Вот.
Галина посмотрела на коробочку. Не открыла.
— Через месяц годовщина.
— Я помню.
— Тогда оставь до декабря.
— А смысл? Ты уже знаешь.
— Смысл в том, что я хочу получить его не здесь. Не в машине у Ритиного подъезда. Не после того, как я полчаса думала, что мой муж спит с моей сестрой.
Костя вздрогнул.
— Ты что, правда так подумала?
— А что бы ты подумал на моём месте?
Он потёр лицо ладонями. Щетина скребла о кожу, звук сухой и громкий в тишине салона.
— Господи, Галь. Я бы никогда.
— Я знаю.
— Рита, она же… Она твоя сестра.
— Да. Поэтому. было так страшно.
Она сказала «страшно» тихо, почти шёпотом, и это слово легло между ними как третий пассажир. Костя потянулся к ней, и она позволила ему взять себя за руку. Его ладонь была большая, тёплая, с мозолью на указательном пальце от карандаша. Он рисовал проекты от руки, прежде чем переносить в компьютер. Она всегда любила эту привычку.
— Слушай, я правда думал, что кольцо это хорошая идея.
— Идея хорошая. Просто ты мог позвонить мне и сказать: Галь, я буду у Риты, помогает мне с подарком, не спрашивай каким. И я бы не спрашивала.
— Ты бы угадала.
— Может быть. Но я бы не стояла во дворе, трогала капот машины и думала о том, как мне жить дальше.
Он сжал её пальцы. Крепко. Потом чуть ослабил.
— Больше не буду врать.
— Не обещай того, что не сможешь.
— Ладно. Буду стараться врать реже.
Она почти засмеялась. Почти.
Когда Галина вышла из машины, дождь уже почти кончился. Асфальт блестел, и в лужах отражались фонари: оранжевые, чуть расплывчатые, как акварельные пятна.
Она посмотрела вверх, на Ритины окна. На пятом этаже горел свет на кухне. Рита, наверное, мыла посуду. Или доедала торт. Или просто стояла у окна и смотрела вниз.
Костя завёл машину. Мотор заурчал с первого раза.
— Заберу Полину у мамы и домой.
— Хорошо.
— Что-нибудь купить?
— Хлеб. Чёрный.
— Ладно.
Он уехал. Серебристый седан вырулил со двора, мигнул поворотником и исчез за углом.
Галина стояла посреди двора и держала в руках телефон. Экран погас. Она не стала включать.
На детской площадке скрипели качели. Ветер раскачивал их медленно, лениво, и звук получался ритмичный, как метроном. В воздухе пахло мокрыми листьями и бензином.
Она подняла голову. Ноябрьское небо, низкое, серое, набухшее. Ни одной звезды. Но дождь кончился, и это было что-то.
Она набрала Риту.
— Алло?
— Я поднимусь. Допьём чай.
— Давай. Я подогрела.
Галина зашла в подъезд. На этот раз дождалась лифта. Нажала пятый этаж. Лифт поехал наверх, тихо гудя, и она смотрела на своё отражение в зеркале: бежевое пальто, тёмный хвост, круги под глазами, которые не скрывал консилер.
На безымянном пальце кольцо. Узкое. Стёртое с одного края.
Дверь была открыта. Рита стояла в проёме. Халат теперь застёгнут правильно, волосы подсохли и торчали в разные стороны, как у ребёнка после сна.
— Ну что?
— Ничего. Чай пить будем.
Она вошла. Рита закрыла дверь.
Торт стоял на столе. Восемь кусков. Два с половиной съедено. На пустой тарелке крошки и оранжевый след от абрикосовой прослойки.
Галина села на свой стул. Рита поставила перед ней кружку с горячим чаем. Белая, с синей каёмкой.
— Рит.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что открыла дверь.
Рита ничего не сказала. Просто села напротив и взяла кусок торта. Четвёртый по счёту.
За окном зажглись фонари в соседнем дворе, и кухня стала чуть светлее. Фиалка на подоконнике покачнулась от сквозняка. Три фиолетовых цветка, пыльные листья, горшок с трещиной на боку.
Галина отпила чай. Горячий, крепкий, без сахара.
Впервые за весь вечер ей стало тепло.
