Он признался в любви к другой женщине, но уверял, что никуда не уйдёт. Галина слушала, кивала и молча готовила ужин. А через неделю положила на стол документ, который изменил всё.
Галина резала огурцы, когда он сказал это. Нож чуть соскользнул, и на разделочной доске осталась тонкая розовая полоска. Она посмотрела на палец. Порез был неглубокий, но кровь пошла сразу, яркая, быстрая.
— Ты слышала, что я сказал?
Она слышала. Каждое слово. Но огурцы сами себя не порежут, а Димка вернётся из секции через сорок минут, голодный, с мокрой чёлкой, и спросит: «Мам, а что на ужин?» И ей нужно будет ответить. Спокойно, как всегда.
— Слышала.
— И что ты скажешь?
Галина подставила палец под холодную воду. Струя была ледяной, от неё ломило костяшки. Она держала руку и смотрела, как розовая вода уходит в слив.
— Что я скажу. Салат будет через десять минут. Садись.
Андрей стоял в дверном проёме кухни. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше обычного. Пахло от него не домом, а чем-то цветочным, сладковатым, чужим. Этот запах она чувствовала уже третью неделю, но сегодня он перестал прятаться.
— Галь, ты не поняла. Я не шучу. Я полюбил другую женщину.
Она достала пластырь из ящика. Тот самый ящик, где лежали свечи на случай отключения света, запасные батарейки и резинки для волос, которые она покупала пачками и всё равно теряла. Заклеила палец. Ровно, аккуратно.
— Поняла.
— И всё?
— А что ты хочешь услышать?
Он сел за стол. Стул скрипнул. Этот стул скрипел два года, и два года она просила его подтянуть ножки. Не подтянул.
— Я хочу, чтобы мы поговорили. Как взрослые люди.
Галина взяла другой огурец. Нож шёл ровно. Руки не дрожали. Внутри, где-то под рёбрами, стало пусто и холодно, как бывает, когда выходишь из тёплого подъезда на январский ветер. Но руки не дрожали.
— Говори.
Они познакомились четырнадцать лет назад на дне рождения общего знакомого. Галине было двадцать четыре, она работала в поликлинике медсестрой и снимала комнату в коммуналке на Ленинградском проспекте. Андрей пришёл позже всех, с бутылкой вина и запахом бензина на пальцах. Он был автомехаником, руки у него были широкие, с въевшимся маслом под ногтями, и Галина почему-то подумала: надёжные.
Надёжные руки. Она повторяла это себе потом, когда он опаздывал, когда забывал про годовщину, когда засыпал на диване с телефоном на груди. Надёжные.
Свадьба была скромная: ЗАГС, ресторанчик на двадцать человек, платье, взятое напрокат у подруги. Мать Галины приехала из Рязани, посмотрела на Андрея, поджала губы и сказала тихо, в коридоре:
— Весёлый он у тебя. Слишком весёлый.
Галина не поняла тогда. Потом поняла.
Димка родился через полтора года. Роды были тяжёлые, тридцать часов, и когда ей наконец положили его на грудь, мокрого, красного, орущего, она подумала: вот теперь всё. Вот теперь я на месте.
Андрей стоял в коридоре роддома с тремя воздушными шарами и выражением лица человека, который не понимает, что произошло, но знает, что нужно улыбаться. Он улыбался. Шары были розовые. Она говорила ему четыре раза, что мальчик.
— Розовых не было, — сказал он. — Только розовые и золотые.
— И ты выбрал розовые.
— Золотые показались пошлыми.
Она рассмеялась тогда. Смеялась до слёз. Медсестра заглянула, спросила, всё ли в порядке. Всё было в порядке. Тогда всё было в порядке.
Димке сейчас двенадцать. Он ходит на борьбу три раза в неделю, носит кроссовки сорок первого размера при росте сто пятьдесят восемь и говорит «ма» вместо «мама», потому что так быстрее. Уши у него отцовские, чуть оттопыренные, и привычка щуриться, когда врёт, тоже отцовская.
Галина работала теперь в частной клинике. Приёмы, капельницы, заборы крови. Восемь часов на ногах, иногда десять. Ноги к вечеру гудели так, что она ставила их в таз с тёплой водой и сидела двадцать минут, закрыв глаза. Андрей в это время обычно смотрел футбол или ковырялся в гараже.
Гараж. Это слово она возненавидела давно. Гараж был его территорией, его убежищем, местом, куда он уходил после ужина и возвращался в одиннадцать с запахом сигарет, хотя бросил курить пять лет назад.
— В гараже накурено, мужики приходили, — говорил он.
Она кивала. Мужики приходили. Конечно.
А потом появился запах. Не сигаретный, другой. Цветочный, с нотой чего-то тёплого, ванильного. Запах, который не остаётся от гаража, от мужиков, от сигарет.
Первый раз она учуяла его на воротнике его куртки, когда вешала её в шкаф. Замерла с вешалкой в руке. Простояла минуту, может две. Повесила куртку. Закрыла шкаф.
Второй раз запах был на подушке. Слабый, едва уловимый. Она наклонилась, будто поправляя покрывало, и вдохнула. Да. Тот же.
Третий раз она не искала специально. Просто стояла рядом с ним в прихожей, он завязывал шнурки, а она смотрела на его затылок, на короткие волосы, на маленький шрам от детского падения с велосипеда, и чувствовала этот запах, как будто он теперь жил в нём.
Она ничего не сказала. Ни в первый раз, ни во второй, ни в третий.
А он взял и сказал сам.
Стоял в дверях кухни, смотрел, как она режет огурцы, и сказал: «Галь, мне нужно тебе кое-что рассказать». Голос был нетвёрдый. Так говорят, когда репетировали в машине по дороге домой.
Её зовут Вика. Ей тридцать один. Она работает в автосалоне, где его мастерская обслуживает машины. Они знакомы полгода. Три месяца назад начались отношения.
— Я не хотел, чтобы так, — сказал Андрей. — Оно само.
Оно само. Галина нарезала помидоры. Красный сок потёк по доске, и она вытерла его полотенцем, белым, с вышитыми вишенками. Свекровь подарила на Восьмое марта. Свекровь. Она знает? Нет, конечно не знает. Или знает?
— Мне с ней хорошо, Галь. Я не могу это объяснить.
— Не надо объяснять.
— Но я хочу, чтобы ты знала: семью я не брошу. Димку не брошу. Тебя не брошу.
Она положила нож. Аккуратно, параллельно краю доски. Повернулась к нему. Он сидел за столом, потирал большим пальцем костяшку указательного. Так он делал, когда нервничал. На собеседовании в новую мастерскую. Когда Димку увозили на скорой с подозрением на аппендицит. Когда брал кредит на машину.
— То есть ты хочешь и то, и то.
— Я хочу, чтобы мы сохранили семью.
— А Вика?
— Вика знает, что я женат. Она не претендует.
Не претендует. Галина посмотрела на вишенки на полотенце. Они были красные и круглые, как нарисованные ребёнком. Она свернула полотенце и повесила на крючок.
— Ужин через десять минут.
Она не плакала в тот вечер. И в следующий тоже. Она кормила Димку, проверяла уроки, стирала форму для борьбы, которая пахла потом и резиновым покрытием зала. Андрей ходил по квартире как обычно: душ, футбол, телефон, сон. Будто ничего не произошло. Будто слова, сказанные на кухне, остались на кухне, между огурцами и помидорами.
Но Галина не спала.
Она лежала на своей стороне кровати, слушала его дыхание и считала трещины на потолке. Их было семь. Одна шла от люстры к углу, длинная, извилистая, как русло высохшей реки.
На третью ночь она встала в три часа, прошла на кухню, включила маленький свет над плитой и села за стол. На столе стояла его кружка. Синяя, с надписью «Лучший папа», подарок Димки на двадцать третье февраля. Она взяла её, покрутила в руках. Тяжёлая, керамическая, с мелкой щербиной на ручке.
Поставила обратно.
Взяла телефон. Открыла поисковик. Набрала: «раздел имущества при разводе». Посмотрела. Закрыла. Набрала снова: «права жены при измене мужа». Посмотрела. Закрыла.
Потом набрала номер сестры. Три гудка. Четыре.
— Алё? — голос Зои был сонным, хриплым. — Галь, ты чего? Три ночи.
— Можешь говорить?
— Что случилось?
— Андрей. У него женщина.
Молчание. Потом шорох, будто сестра села в кровати и поправила подушку.
— Давно?
— Три месяца, говорит.
— Говорит. Значит, дольше.
Галина закрыла глаза. Зоя была старше на шесть лет и работала бухгалтером. Она считала всё: деньги, дни, ошибки, последствия. Она никогда не говорила «бедная ты моя». Она говорила «давай по порядку».
— Он сказал, что семью не бросит.
— Конечно сказал. Они все так говорят. И борщ хочется, и на сторону бегать.
— Зой.
— Что «Зой»? Я неправа?
Галина открыла глаза и посмотрела на кружку. «Лучший папа». Димка выбирал два часа, в торговом центре, бегал от витрины к витрине, и она шла за ним и терпеливо ждала, пока он определится.
— Он хороший отец.
— Хороший отец не врёт матери своего ребёнка полгода.
— Три месяца.
— Полгода он знал эту женщину. Три месяца спал с ней. Шесть месяцев врал тебе. Это математика, Галь, а не мнение.
Математика. Зоя и её математика. Но цифры не складывались в то, что Галина могла переварить. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней, когда он приходил домой, ел её ужин, спал в её кровати и нёс на себе чужой запах.
— Что ты будешь делать? — спросила Зоя.
— Не знаю.
— Ладно. Не знаешь, значит, пока не решай. Но одно скажу: не соглашайся на его условия. Он предложил тебе остаться женой при живой любовнице. Это не сохранение семьи. Это удобство.
Утром Галина сварила кашу, собрала Димке рюкзак, нашла потерянный носок под диваном и вышла на работу. В метро она стояла, держась за верхний поручень, и смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Лицо было обычное: бледное, с тонкими бровями, с морщинкой между ними, которая появилась года три назад и больше не разглаживалась.
Тридцать восемь лет. Рост сто шестьдесят четыре. Русые волосы, которые она красила каждые два месяца, потому что седина пробивалась на висках. Руки с короткими ногтями, потому что длинные мешают работать с катетерами. Обручальное кольцо, простое, золотое, которое стало чуть тесным после родов и так и осталось.
Она посмотрела на кольцо.
В клинике было как всегда: пациенты, капельницы, звонок врача, который не мог найти результаты анализов, хотя они лежали в папке на его столе. Галина нашла, отнесла, вернулась. Рутина. Спасительная, тупая, надёжная рутина.
На обеде она сидела в маленькой комнате для персонала, ела бутерброд с сыром и пила чай из пакетика. Рядом сидела Люда, фельдшер, женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и привычкой говорить всё, что думает.
— Ты чего бледная? — спросила Люда.
— Не выспалась.
— Муж храпит?
— Типа того.
Люда посмотрела на неё долгим взглядом. Потом откусила яблоко и сказала, жуя:
— У меня первый муж тоже храпел. А потом выяснилось, что он храпит не дома, а у Светки из бухгалтерии. Развелась, не пожалела.
Галина ничего не ответила. Допила чай, вымыла кружку, вернулась на пост.
А вечером, вместо того чтобы ехать домой, вышла на две остановки раньше и зашла в нотариальную контору. Та была на первом этаже жилого дома, с потёртой вывеской и пластиковым окном, в которое дул сквозняк. Внутри пахло бумагой и старым линолеумом.
— Мне нужна консультация, — сказала Галина женщине за стойкой.
— По какому вопросу?
— Соглашение о разделе имущества.
Она не стала подавать на развод. Не сразу.
Она пришла домой, приготовила ужин, посидела с Димкой над математикой, в которой сама ничего не понимала дальше дробей, и легла спать. Андрей пришёл в десять. От него не пахло. Он принял душ где-то, прежде чем вернуться. Она лежала и слушала, как он ставит ботинки в прихожей, как открывает холодильник, как звякает ложка о тарелку. Привычные звуки. Звуки дома.
На следующий день она позвонила Зое.
— Я была у нотариуса.
— Так.
— Узнала про соглашение о разделе имущества. Квартира оформлена на нас двоих, покупали в браке. Машина на нём. Гараж на нём. Мамина дача на мне, она по дарственной.
— Алименты?
— Двадцать пять процентов от дохода на одного ребёнка. Димке двенадцать, до восемнадцати.
— Шесть лет. Он сейчас сколько получает?
— Официально семьдесят, но реально больше. Я не знаю точно.
— Узнай.
— Зой, я не уверена, что хочу разводиться.
Тишина. Потом вздох. Зоя вздыхала всегда одинаково: коротко, через нос, будто пересчитывала что-то в голове.
— Ты не уверена, что хочешь разводиться. А он уверен, что хочет и жену, и любовницу. Кто из вас в более выгодной позиции?
Галина молчала.
— Я не говорю тебе разводиться, — продолжила Зоя. — Я говорю: будь готова. Подготовка это не решение. Это подушка безопасности.
Подушка безопасности. Галина думала об этом весь вечер, пока чистила картошку. Кожура летела в раковину длинной спиралью, и она вспомнила, как бабушка говорила: «Если кожура не рвётся, год будет хороший». Бабушка верила в приметы. Бабушка прожила с дедом сорок семь лет и ни разу не пожаловалась, хотя дед пил и однажды продал её швейную машинку.
Галина не хотела жить сорок семь лет и не жаловаться. Она хотела жить и не терпеть.
Прошла неделя. Андрей вёл себя как обычно. Нет, не как обычно. Лучше. Он купил ей цветы в среду, просто так. Белые хризантемы. Она поставила их в вазу на кухне и подумала: хризантемы на похороны приносят. Нет, это глупость. Но мысль осталась.
Он стал чаще спрашивать, как прошёл день. Она отвечала коротко: нормально. Он кивал. Она видела, как он старается, как будто правильными словами и цветами можно заклеить то, что треснуло.
В четверг он пришёл из гаража вовремя, в восемь. Сел за стол, ел борщ и рассказывал про клиента, который привёз «Мерседес» с пробегом триста тысяч и хотел, чтобы он бегал как новый. Галина слушала и смотрела на его руки. Широкие, с въевшимся маслом. Надёжные руки. Те самые, которые она увидела четырнадцать лет назад на чужом дне рождения.
Надёжные руки, которые обнимали другую женщину.
— Ты меня слушаешь? — спросил он.
— Да.
— У тебя лицо такое.
— Какое?
— Не знаю. Далёкое.
Она встала, собрала тарелки. Горячая вода из крана шумела. Пена ползла по дну раковины.
— Галь.
— Что?
— Мне правда жаль, что так вышло.
— Но ты не собираешься прекращать.
Он не ответил. И это был ответ.
В пятницу Галина взяла отгул. Поехала к нотариусу во второй раз. Документ был готов. Соглашение о разделе имущества. Два экземпляра, шестнадцать страниц, с печатями и подписями нотариуса.
Она сидела на лавочке возле конторы, держала папку на коленях и смотрела, как голуби дрались из-за куска булки. Ноябрь был тёплым, но ветер задувал под воротник, и она подняла капюшон.
Шестнадцать страниц. Вся их жизнь, разложенная по пунктам. Квартира, машина, гараж, вклады, долги. Пункт про алименты. Пункт про порядок общения с ребёнком. Пункт про сроки выселения.
Выселение. Она перечитала этот пункт трижды. В нём не было ничего жестокого. Просто буквы. Просто закон.
Она позвонила матери.
— Мам.
— Что, Галюш?
— У нас с Андреем проблемы.
— Какие проблемы?
И Галина рассказала. Коротко, без деталей, которые мать не выдержала бы. Без имени Вики, без запаха на подушке, без розовых шаров в роддоме.
— Я так и знала, — сказала мать. — Я тебе говорила. Весёлый он у тебя.
— Мам, не сейчас.
— А когда? Когда он ещё одну приведёт?
— Он никого не приводит. Он говорит, что семью сохранит.
— Сохранит. Как банку с вареньем на полке. Стоит себе, и ладно.
Галина закрыла глаза. Мать была резкая, обидчивая, с тяжёлым характером. Но сейчас каждое её слово попадало точно.
— Приезжай на дачу, если что, — сказала мать. — Комната всегда готова.
— Спасибо, мам.
— И не реви там. Рёвом ещё ни одна баба мужика не исправила.
В субботу Димка уехал на соревнования в область. Автобус забрал его в семь утра. Галина стояла у подъезда, смотрела, как он залезает по ступенькам, поправляя лямку рюкзака. Он обернулся, махнул рукой. Быстро, по-мальчишески. И запрыгнул внутрь.
Автобус уехал. Двор опустел.
Она поднялась домой. Андрей ещё спал. Она слышала его дыхание из спальни, ровное, глубокое, спокойное. Дыхание человека, у которого всё хорошо.
Галина прошла на кухню. Достала папку из сумки. Положила на стол, рядом с солонкой. Села напротив и стала ждать.
Ожидание длилось сорок минут. Она сидела и смотрела в окно. Во дворе женщина в зелёном пуховике выгуливала таксу. Такса упиралась, не хотела идти по мокрому асфальту. Женщина тянула поводок, такса тянула в обратную сторону. Потом женщина сдалась, подняла собаку на руки и понесла.
Иногда проще поднять и нести, чем тянуть.
Шаги из спальни. Шорох. Скрип двери в ванную. Вода. Потом он вышел на кухню в домашних штанах и футболке, с помятым лицом и следом от подушки на щеке.
— Утро, — сказал он.
Она не ответила. Он посмотрел на неё, потом на стол. На папку.
— Что это?
— Сядь.
Он сел. Медленно, как будто стул мог сломаться.
Галина придвинула папку к нему.
— Соглашение о разделе имущества. Нотариально заверенное. Мне нужна твоя подпись.
Он не прикоснулся к папке. Смотрел на неё, на Галину, потом снова на папку.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
— Галь, я же сказал: я семью не бросаю.
— Я слышала. А я бросаю.
Тишина. Где-то за стеной соседи включили стиральную машину, и её гул проник через тонкую стену, низкий, монотонный, как сердцебиение дома.
— Подожди. Ты не можешь просто так. Мы четырнадцать лет вместе.
— Именно. Четырнадцать лет. И ты потратил полгода из них на другую.
— Три месяца.
— Полгода ты знал её. Три месяца ты мне врал. Я считала.
Он провёл рукой по лицу. Ладонь задержалась на подбородке. Щетина шуршала под пальцами.
— Я могу прекратить. С ней. Я могу.
— Можешь. Но ты не прекратил за неделю, которую я тебе дала.
Он поднял глаза.
— Ты давала мне неделю?
— Я давала тебе неделю. Ты продолжал приходить из гаража, приняв душ где-то. Ты продолжал покупать мне цветы и спрашивать, как дела. Но ты не прекратил. Я ждала, Андрей. Неделю. Каждый вечер.
— Я не знал, что ты ждёшь.
— А что ты думал? Что я приму это? Что буду сидеть и терпеть, как бабушка терпела деда?
Он выглядел растерянным. Она видела это выражение: когда что-то ломалось не по инструкции, когда деталь не подходила, когда план не работал. Растерянность механика перед поломкой, которую он не может починить.
— Галь, давай поговорим нормально. Без документов. Без этого всего.
— Мы говорили нормально. В тот вечер, на кухне. Я резала огурцы, а ты сказал, что полюбил другую. И что семью не бросишь. Помнишь?
— Помню.
— Я тогда промолчала. Потому что не знала, что сказать. Сейчас знаю.
Она положила ладонь на папку. Пальцы были спокойные.
— Я не буду вариантом. Не буду удобной женой, которая ждёт дома и делает вид, что всё нормально. Мне тридцать восемь лет, я устаю, у меня болят ноги после смены, я крашу седину каждые два месяца, и я заслуживаю мужчину, который приходит домой ко мне. Не от неё.
Он читал документ двадцать минут. Она сидела напротив и пила чай. Чай остывал быстро, она грела руки об кружку и ждала.
— Здесь написано, что квартира остаётся тебе и Димке.
— Мы покупали в браке, но первый взнос был мой. Мамины деньги. Триста тысяч. Нотариус всё учёл.
— А мне?
— Машина. Гараж. Твои инструменты. Всё, что в гараже.
— А совместные накопления?
— Какие накопления, Андрей? Восемьдесят тысяч на счёте? Сорок тебе, сорок мне. Это прописано.
Он листал страницы. Руки были те самые, широкие, с маслом под ногтями. Но сейчас они выглядели не надёжными, а потерянными. Как будто не знали, за что ухватиться.
— Алименты.
— Двадцать пять процентов от дохода. По закону. Я не прошу больше.
— Я не хочу платить алименты. Я хочу содержать сына.
— Тогда содержи. Но я хочу, чтобы это было оформлено. Чтобы я не зависела от твоего настроения.
Он поднял голову. В глазах было что-то новое. Не злость. Не обида. Удивление. Как будто он видел её впервые.
— Ты всё это за неделю сделала.
— Да.
— Пока я думал, что ты смирилась.
— Ты не думал. Ты надеялся. Это разные вещи.
Он не подписал сразу. Встал из-за стола, ушёл в комнату. Она слышала, как он ходит туда-сюда, пять шагов в одну сторону, пять в другую. Половица у окна скрипела каждый раз. Через час вышел.
— Я поговорю с Викой.
— Говори с кем хочешь. Но подпись мне нужна до конца месяца.
— А если я откажусь?
— Тогда подам на развод через суд. Это дольше и дороже, но результат тот же. Я узнавала.
Он смотрел на неё, как на человека, которого не узнаёт. И она понимала почему. Четырнадцать лет он знал другую Галину. Тихую, удобную, которая кивала и мыла посуду. Которая не скандалила, не проверяла телефон, не устраивала сцен.
Но тихая не значит слабая. Она просто копила. Как вода за плотиной. И плотину прорвало не криком, не слезами, а шестнадцатью страницами с печатями.
— Я не думал, что ты так, — сказал он тихо.
— Я тоже не думала, что ты так.
Они стояли в коридоре, в двух метрах друг от друга. Между ними было четырнадцать лет, один ребёнок, одна квартира и шестнадцать страниц, в которых всё это умещалось. Из кухни пахло хризантемами. Они уже начали вянуть.
Димка вернулся с соревнований в воскресенье вечером, уставший, с грамотой за третье место и синяком на предплечье. Он влетел в квартиру, бросил рюкзак у двери и крикнул:
— Ма, есть хочу!
Галина стояла у плиты. Суп кипел, крышка подпрыгивала. Она убавила огонь и обернулась.
— Мой руки.
— Ма, смотри, грамота!
— Молодец. Руки мой.
Он убежал в ванную. Шум воды, плеск, потом топот обратно. Она налила ему суп, поставила хлеб, села напротив.
— А папа где?
— В гараже.
— Опять?
Она посмотрела на сына. Уши торчали из-под влажной чёлки. Глаза отцовские, серо-зелёные, чуть прищуренные. Он не врал сейчас. Он просто спрашивал.
— Да. Опять.
Димка наклонился над тарелкой и стал есть. Быстро, жадно, стуча ложкой о край. Она смотрела на него и думала: ты ещё не знаешь. Ты ещё думаешь, что папа в гараже чинит машины, а мама просто устала. Ты не знаешь, что мир, который ты считаешь прочным, уже треснул. Не по шву. Посередине.
Но ты справишься. Ты мой. Ты справишься.
— Ма, а добавка есть?
— Есть. Всегда есть.
Андрей подписал через девять дней. Пришёл вечером, трезвый, в чистой рубашке, и положил папку на стол. Обе копии. С подписью.
— Вот.
Галина взяла папку. Открыла. Проверила каждую страницу. Подпись, подпись, подпись. Дата.
— Спасибо.
— Не за что благодарить.
— Я не благодарю. Я фиксирую.
Он стоял у двери, руки в карманах. Ботинки он так и не снял.
— Я прекратил с Викой.
Она подняла глаза.
— Это твоё решение.
— Я хочу, чтобы мы попробовали.
— Попробовали что?
— Заново. Сначала. Ты, я, Димка.
Она положила папку в ящик комода. Тот самый, где лежали свечи, батарейки и резинки. Закрыла ящик.
— Андрей. Ты подписал документ о разделе имущества. Это значит, что мы договорились. Если ты хочешь попробовать заново, это не отменяет бумагу. Бумага лежит. И я знаю, что она лежит. И ты знаешь.
— То есть ты мне не веришь.
— Я тебе верила четырнадцать лет. Теперь я верю документам.
Он кивнул. Медленно. Снял ботинки. Прошёл на кухню. Она слышала, как он наливает воду в чайник. Как чайник встаёт на плиту. Как щёлкает газ.
Обычные звуки. Звуки дома. Но дом уже был другим. И она была другой.
На следующее утро Галина проснулась в шесть. Андрей спал. Она лежала и смотрела на потолок. Трещины были на месте. Семь штук. Одна длинная, как русло реки.
Она встала, прошла в ванную, умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Тонкие брови, морщинка между ними, бледная кожа. Волосы нужно было красить. На висках серебрилось.
Она стянула их в хвост и пошла на кухню варить кашу.
На столе стояла его кружка. «Лучший папа». Со щербиной на ручке. Галина взяла её, подержала в руках секунду. Поставила в шкаф. Достала свою, белую, без надписей, и налила себе кофе.
За окном женщина в зелёном пуховике снова гуляла с таксой. Такса шла сама. Не упиралась.
Галина пила кофе и смотрела в окно. Кольцо на безымянном пальце сидело тесно, как всегда. Она покрутила его. Не сняла. Пока не сняла.
Папка лежала в ящике комода, между свечами и батарейками. Шестнадцать страниц. Подпись. Печать. Подушка безопасности, которая может и не понадобиться. А может.
Она допила кофе, вымыла кружку и пошла будить Димку.
Коридор был тёмным. Она не стала включать свет.
