Телефон Артёма зажужжал на столе, когда он был в душе. Я не собиралась смотреть. Я наливала Соне кефир в её любимую кружку с зайцем — у зайца отколото ухо, она требует только эту, никакую другую. Кефир я взяла из холодильника, открутила крышку, и в этот момент экран на столе ещё раз мигнул.
Имя — «Мама». И превью последнего сообщения:
«Скажи ей, что тебя сократили».
Я поставила пакет с кефиром на стол. Очень аккуратно. Соня протянула руки:
— Мам, кефи-и-ир.
— Сейчас, рыб. Минуту.
Я взяла его телефон. Пароль я знаю — четыре цифры, дата нашей свадьбы. Открыла мессенджер. Переписка длинная, прокручиваю вверх.
Тамара: «Тёма, я думала. Уволиться тебе самому — она поднимет визг».
Тамара: «Скажи, что тебя сократили. Поплачешь, что искал, ничего не нашли. Поживёшь пока без работы, поможешь мне с переездом, а она прокормит — у неё хорошая зарплата».
Артём: «Думаешь, прокатит?»
Тамара: «Тёма. Жена должна тащить, если муж в трудном положении. Это нормально. У меня отец так полтора года сидел, мать тянула — и ничего, семья сохранилась».
Артём: «Ок, скажу в пятницу».
Тамара: «Молодец. И хорошо, что сделку по гаражу на прошлой неделе закрыли наконец-то. Деньги на счету придержи, это твои, не общие».
Артём: «Не дурак».
Я прочитала это два раза. Потом ещё раз. Сегодня среда.
Из ванной донеслось пение — Артём всегда поёт в душе какую-то ерунду. Соня дёрнула меня за рукав:
— Ма-ам.
Я налила ей кефир. Руки были в порядке. Странно — мне сорок секунд назад прочитали приговор моему браку, а я наливаю кефир, и у меня даже не дрожит локоть. Положила телефон на стол точно так, как лежал.
Артём вышел из ванной в полотенце.
— О, кефирчик пьём. Жень, мне там завтра пораньше, я в семь выйду.
— Угу.
— Ты чего такая?
— Голова. Целый день экселька.
Я ушла в комнату и легла на свою сторону кровати. Я её знаю одиннадцать лет, эту Тамару. Хорошая, в принципе, женщина. Шестьдесят два, живет на Восстания, по субботам печёт Соне оладушки. И эта женщина спокойно пишет сыну: «Жена должна тащить». Не «я вас поддержу пенсией». А — «прокормит». Как кошка прокормит котёнка.
Когда тебе больно — ты плачешь. Когда противно — ты считаешь. И я начала считать.
Утром я спустилась в наш бухгалтерский угол, села к Лиле — мы с ней работаем восьмой год.
— Лиль. Гипотетический вопрос. Если муж прописан в квартире, которая куплена до брака, и мы разводимся — он обязан выписаться?
— Гипотетически — да, — Лиля отложила мышку. — Тридцать первая жилищного. Прекратились семейные отношения — прекратилось право пользования. Через суд, конечно. Могут дать ему отсрочку на полгода-год, чтоб жилье нашел, если у него за душой ничего нет. Но нервы вымотаешь, а итог один — с вещами на выход.
— Спасибо.
Я вернулась за стол. Зарплата у меня девяносто две на руки. У Артёма было семьдесят пять. Раньше мы делили траты: он оплачивал Сонин частный сад (двадцать две) и половину продуктов. Я платила коммуналку, бензин и откладывала нам на отпуск. Сейчас, выходит, у него будет ноль. Ипотеки у нас нет — квартира моя, однушка на Сибгата Хакима, без обременений. Машина тоже моя.
Считаем: сад — двадцать две. Коммуналка — восемь. Еда — тридцать на троих. Кружок по плаванию и бензин — еще десять. Итого обязательных расходов: семьдесят тысяч. Из моих девяноста двух останется двадцать две тысячи. На троих. Из которых один — здоровый лоб, решивший отдохнуть.
В пятницу Артём встретил меня в коридоре с лицом мученика.
— Жень. Сядь. Меня сократили. Отдел закупок ужимают, я под раздачу. Дали два оклада, всё по закону.
Он смотрел мне в глаза и врал. У него хорошо получалось — даже не моргал.
— Понятно, — сказала я. — Раздевайся, ужинать будем. Раз ты теперь дома — давай разделим. Я работаю, ты — дом. Готовка, уборка, Соня из сада.
Он молчал секунд пять.
— Хорошо. Логично.
В понедельник в девять утра он мне написал: «Поехал к маме, у неё кран потёк». Во вторник — мама, переезд, коробки. В среду — поликлиника с мамой. К выходным я посмотрела баланс карты. Кефир-хлеб-молоко оплачивала я. Бензин — Артём заправлял мою машину, когда «ездил к маме», сжёг за неделю на четыре тысячи.
В субботу приехала Тамара. Села на кухне пить чай из моей кружки.
— Женечка. Какая беда. Ну ты, дочка, держись. Главное — поддержать мужика, он сам не свой. Я ему говорю: ничего, найдёшь. Бери своё, не суетись.
Я подливала ей заварку и кивала. У её сына «тонкая душевная организация», это я еще до свадьбы усвоила. На него нельзя давить.
К концу третьей недели у меня созрел план. В четверг я попросила у Артёма телефон — мол, мой сел, надо такси заказать. Открыла переписку с Тамарой. Сделала четыре скрина — от «Скажи, что сократили» до «Не дурак». Переслала себе. Удалила следы.
В пятницу вечером Артёма дома не было — опять «у мамы с вещами помогал». Я накормила Соню, открыла телефон.
В семейный чат (я, Артём, Тамара, его старший брат Костя и младшая сестра Ленка) я написала:
«Здравствуйте все. Хотела уточнить — Тамара Викторовна, Артём, сокращение уже оформлено документально или мне помочь с трудовым кодексом? Прикладываю переписку. Спасибо».
Прикрепила скрины. Нажала «отправить» и пошла мыть посуду.
Через четырнадцать минут позвонил Костя.
— Жень. Это что вообще? Я в шоке.
— Я тоже была. Сейчас уже отошла. Скинула для прозрачности, чтобы потом, когда мама начнёт рассказывать, как я брата из дома выгнала, у вас была вся картина.
Костя извинился и отключился.
Артём прилетел через сорок минут. Ворвался на кухню красный, злой.
— Ты что наделала?! Ты в мой телефон полезла?! Это вообще-то личные границы!
— А тайком уволиться и сесть мне на шею — это чьи границы? — я вытерла руки полотенцем. — Когда ты сам ушёл? Восемнадцатого? То есть день ты держал в кармане заявление и думал, как лучше соврать. И три недели катался к ней по «делам» на моём бензине. Гараж когда продал?
Он осекся. Воздух из него вышел.
— Месяц назад сделку закрыли. Покупатель долго ипотеку оформлял…
— Где деньги?
— На моём счёте. Триста двадцать.
— Отлично. У тебя на счёте триста двадцать. А я по «Пятёрочкам» хожу и считаю копейки, потому что у тебя «трудный период».
Артём взвился:
— Раз так, я вещи собираю! К маме поеду, раз ты меня попрекаешь!
— Езжай, — я пожала плечами. — Только мать тебя кормить не будет. Она ждет, что ты на мои деньги её переезд спонсируешь. И напоминаю, Тёма: квартира моя. До брака куплена. Лиля-бухгалтер уже всё по полочкам разложила: выпишу через суд. Да, потянешь время, но итог один.
Он замер. Я прямо видела, как в его голове крутятся шестеренки. Жить с мамой на свои гаражные деньги, которые быстро закончатся, или остаться в теплой квартире с женой. Гордость испарилась моментально.
— Жень… Я сглупил. Я найду работу. Завтра же.
Работу он нашёл за два дня. Логистом в контору поменьше. Начал водить Соню в сад и готовить макароны по понедельникам.
Тамара не звонила полтора месяца. А потом — ласковый голос в трубке:
— Женечка. Я тебя не беспокоила, думала — уляжется. Ты не сердись, я ж по-матерински. Поедем со мной в воскресенье в «Леруа», плитку выберем?
Я помолчала. Она думала, что тема закрыта.
— Поеду, Тамара Викторовна. Но бензин — пополам. Кафе после — каждый за себя. Торговаться с рабочими не буду. И три часа максимум. Чтобы не было недопонимания. Вы же любите недопонимания.
Она проглотила это и согласилась.
В тот же вечер мне в личку написала золовка Ленка.
«Жень. Спасибо, что ты эти скрины в чат кинула. Мама ведь всегда такой была. Ещё в девяностых, когда отец ногу сломал, она по всей родне и соседям деньги собирала — мол, кормилец слег, помогите. А у отца страховка была огромная, мы вообще не нуждались. Просто она считает, что раз есть повод — все вокруг ей должны. Я её уже три года финансово отсекаю. Ты кремень».
Я ответила: «Я не кремень. Я просто уставшая».
Артём со мной не ругается. Получку переводит на карту. Гаражные триста двадцать не отдал, но сам оплатил Соне весенний санаторий без напоминаний.
Тамара ездит к нам реже. Я не вмешиваюсь — это бабушка, Соня её любит. С Тамарой я вежлива и холодна. Иногда я ловлю её изучающий взгляд. Она думает, как меня обыграть. Я думаю, как её не пустить.
Мне иногда страшно, что я сделала слишком жёстко. У нас вместо семьи теперь — расписание, договорённости, баланс. Соня привыкает, ей четыре, она думает, что у всех так.
Может, надо было промолчать тогда? Артём бы посидел дома, мы бы дальше жили — и я была бы счастливой. Может, лучше быть счастливой дурой, чем уставшей умной? Но этот компромисс лежал у меня в телефоне на четырёх скриншотах. И на нём стояла подпись: «Не дурак».
