– Свет, не пугайся. Это Жанна. Мы тут с тётей Тамарой к Игорю заезжали, в реанимацию.
Я выключила миксер. Тесто на оладьи закрутилось воронкой, осело и стало серым. Кирилл сидел за столом, листал телефон, не поднимая головы.
– Куда заезжали?
– В Ваныкинскую. К Игорю на пост.
– Жан. К нему никого не пускают. Кроме меня. На пятнадцать минут в день.
– Ну, мы передачку оставили, медсестра взяла. Слушай, нам бы насчёт дома поговорить, как у тебя со временем.
– С каким домом?
– С деревенским. С Подгорным. Тётя Тома говорит — надо оформить документы, пока Игорь, ну, пока сложно. Чтоб потом на тебя не свалилось всё разом.
Я молчала секунд пять. Кирилл оторвался от телефона.
– Жан. Я перезвоню.
Положила трубку первой.
Кирилл смотрел.
– Мам. Кто это была?
– Жанна. Сестра папы. То есть — двоюродная сестра.
– Это та, у которой Mercedes на фотках в ленте? Ну та, которая летом приезжала с подругой, и они пили на нашей веранде, а ты маялась с лагманом?
– Та самая.
– А чё ей надо?
– Кирюш. Доешь и пиши уроки. Не наше дело.
Он посмотрел на меня тем взглядом, которым подростки смотрят, когда ты им врёшь. Я стояла у плиты, и тесто на сковородке уже подгорало.
В Ваныкинской больнице на посту дежурила Лариса, моя бывшая однокурсница по медучилищу. Я была у неё через двадцать минут после звонка.
– Лар. Кто к Игорю заходил сегодня?
– Свет, ну ты же знаешь, у нас строго.
– Кто. Заходил.
Лариса опустила глаза в журнал.
– Ну заходили, да. Свекровь твоя и какая-то родственница. Я их пустила в коридор, до палаты не довела. Они сказали — попрощаться, если. Документы какие-то сверяли. Свекровь плакала, ну я и.
– Какие документы?
– Я не знаю. Они в коридоре сидели, что-то перебирали, я уходила, потом вернулась — их уже не было.
Я пошла к Игорю. Он лежал в той же позе, что и вчера. Зонды, мониторы, дыхательная маска. Левая половина лица — как чужая. Я держала его за ту руку, которая ещё двигалась. Ту, в которой он держал мою руку двадцать четыре года назад на регистрации в Тульском ЗАГСе. Тогда мне было двадцать три, и мы выходили на улицу, а на крыльце шёл снег, хотя был октябрь. Сейчас тоже был октябрь. Снега не было.
Я сидела пятнадцать минут, отведённые мне.
Потом поехала в МФЦ. Заказала выписку из ЕГРН на наш дом в Подгорном. Восемьсот рублей, готово через час.
Я вышла на улицу, дошла до троллейбусной остановки, села на лавку. Сентябрь в Туле был тёплый, золотой; в этом году тоже золотой. На лавке сидела бабка с авоськой картошки.
Через час я вернулась за выпиской. Открыла на крыльце. Прочитала.
«Право собственности: Каплина Тамара Михайловна. Дата регистрации: 14 июля 2020 года. Основание: договор дарения от 2 июля 2020 года.»
14 июля 2020 года.
Маму я схоронила 6 июля. Девять дней были 14 июля. Я была в Курске, готовила поминальный стол — холодец, кутью, рыбу запекала. Мама любила запечённую под майонезом, я её рецепт помнила наизусть. Игорь приехал ко мне на похороны на два дня и уехал — у него была смена на дальнем рейсе. Точнее, не было. Я тогда не проверила. Поверила.
Я села на крыльцо МФЦ. Достала телефон, набрала Игоря по привычке. Гудки — никто не возьмёт. Игорь в реанимации. Игорь не сможет ответить, что он подписал в июле двадцатого года и почему он мне ничего не сказал.
Я положила телефон в сумку.
Это было летом двадцатого. Я схоронила мать в Курске и вернулась в Тулу через десять дней — задержалась с её квартирой, с её вещами. Игорь меня встретил на вокзале. Я помню — он был в той самой кепке, синей, которую я ему купила на тридцатипятилетие, лет десять до этого. Кепка уже выцвела.
Дома сидела Тамара Михайловна. Я не ожидала. Она обычно к нам не приезжала, я к ней ездила. На столе стояли чашки и вафельный торт «Сюрприз» из «Пятёрочки» — у неё был такой ритуал, привозить торт.
– Светочка, – она встала. – Как ты там. Маму схоронила. Это страшно. Мать – одна.
Я кивнула. Сильно устала, чтобы вникать.
– Свет. Ты иди в душ, я тебе чаю налью. А мы с Игорем тут поговорим, по делу.
– По какому делу?
– По мелкому. По налогам. Я уже Игорю объяснила. Он согласен. Иди-иди, ты с поезда.
Я пошла в душ. Я тогда не вникла. У меня в голове был Курск, мамины серьги-капельки в шкатулке, могилка.
Когда я вышла, Тамары уже не было. На столе лежали бумаги. Игорь убирал их в папку.
– Игорь. Что мама хотела?
– Ничего. Налоги. Дом-то у нас в селе — у меня второе жильё считается. Налог большой. Ну, говорит, оформи на меня формально, я пенсионер, у пенсионеров льгота. До конца моих дней, потом всё к тебе вернётся.
– А мне это надо?
– Свет, я просто бумажки подписал. Мама — мама.
Я ничего не ответила. Села за стол, налила себе чаю. Чай был холодный.
– Игорь. А зачем спешка?
– Так у неё пенсия в июле начинается с льготой, она говорит, оформить надо до пятнадцатого, иначе год ждать.
Это была чушь. Я тогда устала, чтобы понять, что чушь. Я не понимала, что к чему вообще. Я думала о маме. Я зашла в спальню, легла лицом в подушку, и проспала четырнадцать часов.
И ни разу за пять лет не открыла ту папку.
В пятницу к нам приехали Жанна с мужем Олегом. Без звонка. Стояли у двери в коридоре, отряхивали кроссовки от грязи. У Олега в руках были ключи. Не наши. У Олега был свой комплект.
– Свет, привет, – Жанна обняла меня, как сестру. – Ты как, держишься?
– Ключи откуда?
– Какие?
– Те, что в руке у Олега. От нашего дома.
Жанна посмотрела на Олега, потом на меня. Сделала такое лицо — тёплое, понимающее.
– Свет. Тётя Тома дала. Она хозяйка, имеет право. Мы хотим в эти выходные туда съездить, посмотреть, что по порядку, газовый котёл проверить, на зиму подготовить. Тебе же сейчас не до этого, тебе с Игорем сидеть. Ну и, чтоб ты знала. Тётя Тома хочет переписать дом на меня. На случай — ну, если у Игоря не сложится. Чтоб семейное добро в семье осталось.
– Жан. Игорь жив.
– Конечно, жив. Мы все молимся. Просто врачи же не гарантируют. И тётя Тома хочет успеть, пока в здравом. Возраст — семьдесят пять, сама понимаешь.
Я смотрела на Олега. Олег у меня не отводил взгляд — он смотрел в потолок, на люстру, как будто на ней было написано, что ему делать.
– Жан. А Игорю это известно? Что вы дом оформляете при живом муже?
– Свет, ну мы же не переоформляем. Мы только обсуждаем. С тётей Тамарой. Она же нам на сорокалетие обещала, ты помнишь.
Я не помнила.
– Жан. Дом — наш с Игорем. Мы его покупали в две тысячи пятом за триста двадцать тысяч. Деньги — наши. Я тебе чек могу показать, у меня всё лежит.
– Свет. Дом сейчас тёти Томы. Я ездила в МФЦ, мне выписку дали. У меня тоже есть.
Она достала сложенный лист. Тот же, что у меня. Я посмотрела ей в глаза:
– Жан. А ты в курсе, что переоформление было без моего согласия? Я нотариально не подписывала ничего. Это тебе, может, и удобно, но это незаконно.
Жанна моргнула. Олег перестал смотреть на люстру.
– Ну я не знаю про юридические тонкости, – сказала Жанна тише. – Я просто говорю, как тётя Тома сказала. Документы есть, регистрация есть.
– Жан. До свидания. Когда соберёшься на выходные в Подгорное — сначала позвони мне. Если поедешь без звонка — пишу заявление в полицию о незаконном проникновении. У меня там вещи мужа, его инструменты, личные документы. Ты к ним отношения не имеешь.
– Свет, ты что, угрожаешь?
– Я предупреждаю. Закройте дверь.
Они закрыли. Олег первым.
Я стояла в коридоре. Кирилл вышел из своей комнаты. Он у меня высокий, угловатый, в пижаме с дырой на колене.
– Мам.
– Что.
– Ты её послала?
– Я её не послала. Я её предупредила.
– Это одно и то же.
Я не ответила. У меня в руке всё ещё была выписка из ЕГРН.
– Мам. Они тебе не родня. Они нашу слабость нашли и пользуются. Как падальщики.
– Кирюш. Бабушка тебе родная.
Он посмотрел на меня. Очки сползли, он их поднял.
– Мам. Бабушка нам не родная. Бабушка нам — биологическая. Она нас не любит. Она внуков Жанниных любит. Я в курсе. Я с пяти лет в курсе. Я думал, это нормально, потому что у всех так. Потом узнал — не у всех.
В понедельник я пошла к адвокату. Виктор Юрьевич, его рекомендовала жена нашего заведующего поликлиникой. Сидел в офисе на улице Пузакова, лет шестидесяти, седой, очки на цепочке.
Я положила на стол выписку, договор купли-продажи две тысячи пятого года, чеки на ремонт за двадцать лет (я их хранила, у меня в синей папке), свидетельство о браке.
Виктор Юрьевич читал минут десять.
– Светлана Алексеевна. Вы знаете, какой срок исковой давности по оспариванию сделки с общей собственностью супругов?
– Нет.
– Один год с момента, когда супруг узнал или должен был узнать. Вы когда узнали?
– В прошлый четверг.
– В прошлый четверг. Запишем. Дата получения выписки из ЕГРН?
– В прошлый четверг.
– А до этого вы не имели возможности и оснований знать?
– Не имела.
– Документы на дом видели?
– Никогда. Игорь занимался.
– Земельный налог, имущественный налог приходили на чьё имя?
– На свекровь. Я не видела квитанций. Игорь говорил — он сам с матерью разбирается.
Виктор Юрьевич снял очки.
– Светлана Алексеевна. У вас есть шанс. Я бы сказал, неплохой. Но повторю: ваш супруг в реанимации, он не сможет участвовать в процессе. Оспаривать должны вы как сторона сделки. Он подпишет доверенность, как только придёт в сознание.
– А если не придёт?
– Светлана Алексеевна. Будем надеяться, что придёт. Вы пока собирайте всё, что у вас есть. Чеки на ремонт. Фотографии за разные годы, чтобы видно было, что вы вкладывались.
– Есть. Альбом и в облаке.
– Свидетели, соседи?
– Есть. Соседка Анна Васильевна, мы у неё яйца покупали восемнадцать лет.
– Прекрасно.
Он надел очки.
– Мой гонорар — двадцать пять тысяч за ведение дела. Госпошлина по иску — около семи тысяч.
– Хорошо.
– И ещё, Светлана Алексеевна. Вы понимаете, что свекровь после этого вас проклянёт?
– Да.
– Прокляла, наверное, уже.
– Да.
– Тогда подписываем договор.
Я подписала.
В среду в столовой больницы — я работаю в детской поликлинике на Демонстрации, столовая у нас одна на две организации — ко мне подошла Алла Петровна. Старшая медсестра, тридцать два года в системе, знает всех и всё.
– Светлан. На минутку.
Я отставила тарелку с гречкой.
– Слушай, мне Тамара Михайловна вчера звонила. Помнишь, она у меня в группе соцпомощи была лет десять назад, мы с ней знакомы. Она в слезах. Говорит — невестка её в суд тащит, дом отбирает. Светлан. Это правда?
В столовой за соседним столом сидели две санитарки и медсестра из терапии. Они перестали есть.
– Алла Петровна. Это семейные дела.
– Свет. Я знаю, что у Игоря инсульт. Я знаю, что тебе тяжело. Но вот так, за спиной у мужа, пока он в реанимации, Светик, ты совесть-то имеешь?
– Имею.
– Он же вернётся, очнётся, увидит, что мать в суде из-за тебя, ему второго удара хватит. Ты об этом подумала?
Санитарки смотрели открыто.
– Алла Петровна. Свекровь моя в две тысячи двадцатом, пока я хоронила мать в Курске, оформила наш с мужем дом на себя. Договор подписан без моего согласия. Я об этом узнала десять дней назад. Сейчас, пока Игорь в реанимации, она хочет переоформить дом на свою племянницу. У нас с Игорем двое детей. Дом — наша собственность с двух тысяч пятого года. Я возвращаю своё.
Алла Петровна прикрыла рот рукой.
– Светик. Я не знала.
– Алла Петровна. Никто не знает. Все слышат то, что им рассказывают первыми.
Я взяла тарелку и пошла к окну. За окном гудела троллейбусная сеть на Демонстрации. Гречка была пересолена.
Алла Петровна подошла через пять минут, села напротив. Сказала тихо:
– Свет. Прости. Я Тамаре сегодня позвоню, скажу пару слов.
– Не надо. Звонить ей теперь — себе дороже. Она от обиды по всем подругам обзвонится. Пусть звонится. Мне всё равно.
Иск приняли в районном суде в конце октября. Заседание назначили на январь.
Игоря из реанимации перевели в неврологию в начале ноября. Он начал приоткрывать глаза. Левая сторона не работала. Речь — отдельные слова. Меня узнал на четвёртый день после перевода. Сказал: «Свет.» Я плакала на лестнице, чтоб он не видел.
В январе мы выиграли первую инстанцию. Виктор Юрьевич был в форме: положил перед судом все документы. Согласие супруги — статья 35 Семейного кодекса. Чеки. Фотографии. Свидетеля Анну Васильевну, которая под присягой сказала: «Светлана и Игорь у меня яйца покупали с двух тысяч пятого, дом строили вдвоём, я всё видела. Тамару Михайловну видела два раза за двадцать лет — на проводах и на похоронах брата».
Тамара Михайловна на суд не явилась. Жанна явилась — в шубе, надушенная. Сказала: «Тётя пожилая, от инфаркта чуть не умерла из-за этой ситуации». Виктор Юрьевич ответил: «Это не имеет отношения к существу спора».
Мы выиграли.
В марте — апелляция. Мы выиграли.
К концу марта дом был возвращён в совместную собственность. Я переоформила свою долю на Игоря — нотариально, чтобы и его доля была чистой. Он расписался дрожащей правой рукой, и нотариус заверил, что подпись принадлежит ему. У Игоря с осени двадцать пятого инвалидность второй группы. Пожизненная.
В апреле я поехала в Подгорное. Одна. На электричке до Тулы-Вяземской, потом на автобусе.
В доме за зиму натекло немного — крыша в одном месте требовала. Я открыла все окна, проветрила. На полке у входа лежал ключ — старый, с синим брелком. Это был ключ Тамары Михайловны. Она его передала через знакомых, без слова. Без записки.
Я положила ключ в карман куртки. Вышла на крыльцо. Через дорогу, у соседки Анны Васильевны, пёс лаял на курицу. Курица не реагировала.
Я пошла в магазин в селе и купила новые замки. Два — на входную и на калитку. Поменяла за час, у меня руки умеют, я с Игорем двадцать лет всё в этом доме делала. Старые замки сложила в пакет, в пакет положила и старый ключ Тамары. Пакет занесла в сарай, поставила на полку с гвоздями.
Может, выкину когда-нибудь. Может, не выкину. У меня пока нет решения.
Игорь сейчас дома. Ходит по коридору с тростью. Левой рукой пользуется на тридцать процентов, говорит врач, для шести месяцев это хороший результат. По будням приходит реабилитолог — две тысячи за визит, три раза в неделю. Кирилла я отвожу в школу на машине, потому что Игоря одного боюсь оставить. Старший, Денис, в армии, ему до приказа ещё три месяца.
Тамара Михайловна нам не звонит. Жанна тоже. Один раз в декабре, перед судом, мне набрал Олег, муж Жанны. Спросил: «Свет, ну может, миром? Тётя Тома плачет каждый день». Я ответила: «У меня муж в неврологии плачет каждый день. Он не помнит, как звучит его имя из чужих уст. Ему нужно тренироваться слышать собственное имя. У меня нет сил на тётины слёзы. До свидания.»
Дом мы отстояли. Я каждый день на это смотрю и не понимаю до конца, что чувствую. В одной руке — наши документы, наш дом, наш ключ. В другой — Кирилл, который перед Новым годом сказал: «Мам. Я понимаю, что ты сделала правильно. Просто не зови меня в Подгорное больше. Мне там бабушка во дворе мерещится. Она там поливала клубнику в две тысячи пятнадцатом. Я не хочу её там видеть. Я лучше у Анны Васильевны посижу, через дорогу, чай попью».
И я не знаю, как это объяснить. Я выиграла дом и потеряла сыну часть детства. Я не уверена, что это размен, на который я пошла бы осознанно. Но другого размена не было — был только этот.
Скажите мне честно. Правильно я подала в суд, или должна была махнуть рукой? Дом — это всего лишь сруб, газовый котёл и две сотки картошки. Может, ради сруба и котла не стоило ломать сыну воспоминание о бабушке? Или наоборот — если бы я не подала, через год Жанна продала бы дом и купила Олегу новый седан, а Кирилл вырос бы с уверенностью, что у мамы можно отнять что угодно, главное — момент подобрать?
Ключ от старого замка лежит в сарае на полке с гвоздями. Дом — наш. А того, кто пять лет назад подмахнул ту бумажку и не сказал мне, я каждое утро встречаю на кухне и завязываю ему шнурки на правом ботинке — он сам не достаёт.
