Инна считала Свету подругой. Двенадцать лет рядом, чаепития по пятницам, совместные отпуска. А потом Света забрала у неё мужа. Но вернула быстрее, чем Инна успела привыкнуть к пустой квартире.
Инна нашла волос на его рубашке в среду. Светлый, длинный, с характерным завитком на конце. Она держала рубашку двумя пальцами, как что-то чужое, и смотрела на этот волос, пока чайник не закипел и не щёлкнул.
Она знала, чей это волос.
Двенадцать лет дружбы со Светой. Чаепития по пятницам, совместные поездки на море, одинаковые брелоки на ключах, купленные в Анапе в 2019-м. Света знала, какой размер обуви у Инны, помнила день рождения её матери, первой звонила, когда что-то случалось. И вот теперь её волос на воротнике Лёшиной рубашки.
— Ты сегодня задержишься? — спросила Инна, когда муж зашёл на кухню.
— Может быть. Проект горит.
Он не посмотрел на неё. Налил кофе в свою кружку, ту самую, с отколотым краем, которую Инна хотела выбросить ещё год назад. Размешал сахар. Ложка стукнула о стенки: раз, два, три. Каждый удар отдельно.
— Лёш.
— М?
— Ничего.
Она убрала рубашку в корзину для стирки. Волос остался на её пальцах. Она смыла его в раковину и долго смотрела, как вода уносит его в слив.
Инна работала администратором в стоматологической клинике на Профсоюзной. Восемь часов за стойкой, улыбка для пациентов, расписание на экране, телефон, который звонил каждые четыре минуты. Ей было тридцать шесть. Рост сто шестьдесят четыре, тёмно-русые волосы до плеч, родинка на левой скуле, которую она в юности хотела свести, а потом привыкла. Руки всегда сухие от антисептика. Крем не помогал.
Света работала в турагентстве через дорогу. Они познакомились в очереди в «Пятёрочке», когда обеим было по двадцать четыре. Света стояла впереди, уронила апельсин, Инна подняла. Так началось.
Света была другой. Ростом сто семьдесят два, светлые кудрявые волосы, широкие плечи, голос низкий, с хрипотцой, которая появлялась, когда она смеялась. А смеялась Света часто и громко, запрокидывая голову. Она говорила «ну чё» вместо «ну что», «короче» через каждые два предложения и «ладно, проехали» всякий раз, когда разговор заходил в тупик.
Алексей. Лёша. Муж. Тридцать восемь лет, инженер на заводе электрооборудования в Подольске. Ездил на работу на электричке, возвращался в семь, иногда в восемь. Худой, сутулый, с залысинами на висках, которые он маскировал, зачёсывая волосы набок. Нос с горбинкой, сломанный в детстве. Когда нервничал, тёр переносицу указательным пальцем.
Они были женаты девять лет. Дочь Полина, семь лет, первый класс, школа через два двора от дома.
Всё было нормально. Так Инна говорила себе каждое утро, намазывая хлеб маслом для Полины. Нормально. Не хорошо, не плохо. Просто нормально. Как обои в коридоре, которые давно пора переклеить, но они же ещё держатся.
Первый раз она заподозрила в октябре. Не из-за волоса. Раньше.
Лёша начал запирать телефон. Раньше он лежал на столе экраном вверх, и Инна видела уведомления, не специально, просто потому что стол маленький и кухня маленькая и всё на виду. А в октябре телефон переместился в карман. Экраном вниз, когда на столе. Пароль сменился с дня рождения Полины на что-то другое.
Инна не стала спрашивать. Она вообще не любила спрашивать. Мать всегда говорила: «Не лезь, пока не позвали. Меньше знаешь, крепче спишь». И Инна не лезла. Годами.
Но тело знало раньше головы. Пальцы стали цепляться за край фартука, когда он приходил позже обычного. Челюсть сжималась сама, до боли в висках. По ночам она просыпалась в три часа и лежала, слушая его дыхание, пытаясь различить в нём что-то новое. Чужое.
— Мам, а почему папа не ужинает с нами? — спросила Полина в один из вечеров.
— У папы много работы, зайка.
— А у Маши Кузнецовой папа всегда ужинает с ними. Маша говорит, он даже готовит.
— У всех по-разному.
Полина ковыряла вилкой котлету и молчала. У неё были Лёшины глаза, серо-зелёные, и его привычка тереть переносицу, когда что-то не нравится. Инна смотрела на дочь и видела мужа. Каждый день.
В ноябре Света перестала отвечать на сообщения сразу. Раньше ответ приходил через минуту-две, максимум через десять, если она была с клиентом. Теперь проходил час. Два. Иногда вечер.
— Извини, завал на работе, — писала Света. — Короче, тур в Египет горит, клиент психует, я в мыле.
Инна верила. Или делала вид, что верит, потому что не верить было страшнее.
В декабре они встретились в кафе возле метро, как обычно. Инна пришла первой, заказала чай с облепихой и сидела, грея ладони о кружку. За окном шёл мокрый снег, фонари расплывались жёлтыми пятнами, пахло корицей и мокрой шерстью от чьего-то пальто на вешалке у входа.
Света опоздала на двадцать минут. Влетела, бросила сумку на стул, села напротив.
— Ну чё, как ты?
— Нормально. А ты?
— Нормально.
Обе помолчали. Раньше молчание между ними было уютным, как старое одеяло. Теперь в нём было что-то натянутое, как леска на морозе.
— Свет, у тебя кто-то есть?
Света моргнула. Один раз, быстро. Потом улыбнулась, той своей широкой улыбкой, от которой появлялись ямочки на щеках.
— С чего ты взяла? Я же вечно одна, ты знаешь. Мне мужики как снег в марте, вроде есть, а толку ноль.
— Просто спросила.
— Ну, проехали.
Инна допила чай. На дне осталась ягода облепихи, раздавленная ложкой. Жёлтая мякоть размазалась по белому фаянсу.
Она знала, что Света соврала. По рукам. Света всегда крутила кольцо на указательном пальце, серебряное, с бирюзой, когда врала. И сейчас она крутила его так быстро, что казалось, оно вот-вот слетит.
В январе всё кончилось быстро и тихо.
Инна вернулась с работы раньше обычного. Полину забрала бабушка на выходные, клинику закрыли на санитарный день. Она зашла в квартиру, поставила сумку в прихожей и услышала голоса из кухни.
Два голоса. Его и её.
Лёша и Света сидели за столом. Между ними стояла початая бутылка вина и два бокала. Не Иннины бокалы, другие, из тонкого стекла, которых она раньше не видела. Света держала Лёшу за руку.
Всё было очевидно и при этом невыносимо конкретно. Не абстрактное подозрение, не волос на рубашке, не молчание в телефоне. Два человека за её столом, в её кухне, пьют вино из чужих бокалов.
Инна стояла в дверном проёме и чувствовала, как пол под ногами стал ненадёжным, будто она вступила на лёд. Пальцы сжались вокруг ремня сумки.
— Инна… — начал Лёша и потёр переносицу.
— Ин, это не то, что ты думаешь, — сказала Света.
Инна посмотрела на бокалы. На бутылку. На Светину руку, которая лежала поверх Лёшиной.
— Это именно то, что я думаю.
Голос был ровный. Она сама удивилась, насколько ровный. Как будто внутри кто-то другой говорил за неё, пока настоящая Инна стояла в стороне и смотрела на всё это со стороны, не участвуя.
— Сколько?
— Что сколько? — переспросил Лёша.
— Сколько это длится.
Он молчал. Света убрала руку и засунула её под стол, будто спрятала.
— С сентября, — сказала Света. И добавила тихо: — Короче, так вышло.
Четыре месяца. Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Инна считала в голове. Совместный день рождения Полины в октябре, на котором Света подарила ребёнку огромного плюшевого зайца. Новогодний стол, за которым они сидели вчетвером: Инна, Лёша, Полина и Света. Привычные объятия при встрече, чмок в щёку, «с наступающим, подруга».
Инна сняла куртку. Повесила на крючок. Медленно, аккуратно, застегнув молнию до конца, как делала всегда.
— Уходите оба, — сказала она. — Сейчас.
Лёша собрал вещи за два часа. Инна сидела в комнате Полины, на её кровати, среди плюшевых игрушек, и слушала, как он ходит по коридору. Шкаф открывался и закрывался. Шуршали пакеты. Звякнули ключи.
— Инн, мне надо поговорить.
— Нет.
— Я понимаю, что ты злишься…
— Я не злюсь. Уходи.
Он потоптался у двери. Она слышала, как его ботинки скрипят на паркете. Потом щёлкнул замок.
Тишина заполнила квартиру моментально, как вода заливает трюм. Густая, плотная, с привкусом чего-то металлического во рту. Инна сидела, держа в руках плюшевого зайца, того самого, Светиного подарка. Стеклянные глаза зайца блестели в полумраке.
Она поставила его на полку. Лицом к стене.
Первая неделя была самой тяжёлой. Не потому что она скучала по Лёше. Скучать она не успевала: работа, Полина, бытовые дела, которые раньше делились на двоих, а теперь легли на неё целиком. Потёк кран на кухне. Стиральная машина загудела иначе, громче, с надрывом. Полинина учительница вызвала на собрание.
Тяжело было от другого. От пустоты в тех местах, где раньше был кто-то. Его кружка на сушилке. Его тапочки у двери, которые она убрала в пакет и засунула на антресоли в первый же вечер. Вмятина на его половине кровати, которая не разглаживалась неделю.
— Мам, а папа насовсем уехал? — спросила Полина через три дня.
Инна сидела на полу в ванной и вытирала плитку. Колени болели, пальцы были красными от чистящего средства. Она подняла голову.
— Папа сейчас живёт в другом месте. Это временно.
Слово «временно» выскочило само. Инна не знала, временно это или навсегда. Но Полине было семь, и ей нужно было что-то, за что можно держаться.
— А где?
— У знакомых.
— У тёти Светы?
Инна уронила тряпку. Вода из неё потекла по плитке, тёплая, мыльная, с запахом лаванды.
— Почему ты так решила?
— Я слышала, как ты по телефону говорила бабушке.
Семь лет. Тонкие стены. Детский слух, который ловит всё, даже то, что говорится шёпотом в два часа ночи на кухне.
— Да, — сказала Инна. — У тёти Светы.
Полина кивнула. Молча ушла в свою комнату. Через минуту оттуда донёсся звук мультфильма. Инна осталась сидеть на полу, прижав мокрую тряпку к груди.
Мать позвонила на следующий день. Голос был привычно сухой, деловой, как у диспетчера скорой помощи.
— Я всё знаю. Ольга Степановна видела его с этой белобрысой у «Магнита» на Ленина. Тащили пакеты, как семейная пара.
— Мам, не надо.
— Что не надо? Ты его вернуть хочешь?
— Нет.
— Правильно. Толку от него, как от козла молока. Девять лет ты его кормила, а он к подружке твоей убежал. Позорище.
— Мам.
— Что? Я правду говорю. Инна, я тебе сто раз говорила: мужик, который нос тряпкой вытирает, а не руками, это не мужик.
— Мам, я не могу сейчас.
— Ладно. Но ты подумай. Полину я возьму на выходные. А ты борщ свари. Горячая еда лечит.
Мать повесила трубку. Инна стояла у окна и смотрела на двор. Детская площадка, качели, мальчишка в красной куртке кидал снежки в фонарный столб и попадал. Раз за разом. Прицельно и упрямо.
Борщ она сварила. Большую кастрюлю, на пять дней. Резала свёклу и плакала, потому что свёкла щипала глаза. Или не только свёкла.
Инна выстроила новый порядок за две недели. Подъём в шесть, завтрак, отвести Полину в школу, работа до пяти, забрать ребёнка, уроки, ужин, сказка на ночь, тишина. Каждый вечер она садилась на кухне, наливала чай и сидела, пока он не остывал. Не пила. Просто сидела.
В этой тишине было что-то новое. Не пустота, а пространство. Раньше вечерами работал телевизор: Лёша смотрел футбол или новости, звук шёл непрерывно, как гул машины за окном. Она привыкла к этому фону и не замечала его. Теперь, без него, вечера стали длиннее. И тише. И почему-то в этой тишине мысли текли ровнее, без спотыканий.
Она начала читать. Не на телефоне, а настоящие книги: достала с антресолей коробку, которую привезла при переезде и ни разу не открывала. Там были Улицкая, Рубина, затрёпанная Цветаева без обложки. Инна читала по вечерам, подбирая ноги под себя на диване, и однажды поймала себя на мысли, что ей хорошо. Не радостно. Не счастливо. Просто хорошо. Как бывает, когда болит зуб, а потом перестаёт, и ты вдруг понимаешь, каково это, когда не болит.
Полина привыкала. Дети привыкают быстрее взрослых, или умеют лучше прятать. Она перестала спрашивать про папу через десять дней, зато начала рисовать. Каждый вечер после уроков: фломастерами, карандашами, акварелью. Рисунки были яркие, плотно заполненные, без пустых мест. Дома с большими окнами, деревья с толстыми стволами, кошки с огромными глазами.
— Мам, смотри, это наш дом.
— Красивый. А это кто у двери?
— Это я. А это ты. А вот тут кошка.
— У нас нет кошки.
— Ну, мам. Может, заведём?
Инна посмотрела на рисунок. Два человека у двери. Без третьего. Полина нарисовала то, что есть, а не то, что было. Дети это умеют.
— Может, и заведём, — сказала Инна.
Лёша звонил дважды. Оба раза она не взяла трубку. Он написал сообщение: «Инна, нам надо обсудить Полину». Она ответила: «Суббота, 11 утра, во дворе». Коротко, без смайликов, без точки в конце.
Он пришёл в субботу. Похудел. Под глазами тени, щетина трёхдневная, куртка та же, но как-то мятая, будто спал в ней. Тёр переносицу непрерывно.
— Как она?
— Нормально. Рисует. Читаем по вечерам.
— Я могу её забирать по воскресеньям?
— Можешь. С десяти до шести. К школе в понедельник она должна быть дома.
— Хорошо.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и было видно, что хочет сказать что-то ещё. Губы шевельнулись, но звука не было.
— Если всё, я пойду.
— Инн, подожди. Я…
— Не надо, Лёш.
Она развернулась и пошла к подъезду. Спина прямая, шаг ровный. Так идут, когда знают, что на них смотрят. Она зашла в подъезд, поднялась на второй этаж, открыла дверь, закрыла за собой, села на пол в коридоре и зажала рот ладонью.
Трясло минут пять. Потом отпустило.
Она встала, вымыла руки, поставила чайник и достала из холодильника масло для бутерброда Полине.
Февраль прошёл странно быстро. Как будто кто-то вырвал страницы из календаря. Инна починила кран сама, посмотрев видео на телефоне. Перевесила полку в ванной. Записала Полину на рисование. Начала ходить пешком от работы до дома вместо автобуса: сорок минут по Профсоюзной, мимо аптеки, через сквер, где голуби клевали семечки возле урны.
Однажды вечером зазвонил телефон. Незнакомый номер. Инна взяла трубку.
— Инна? Это Рита. Ритка из турагентства, помнишь? Я со Светкой работаю.
— Помню. Что случилось?
— Свет просила передать. Сама боится звонить. Короче… Она просит тебя, чтобы ты Лёху забрала обратно.
Инна держала телефон у уха и смотрела на стену, где раньше висела совместная фотография. Там теперь был рисунок Полины: дом, она, мама, кошка.
— Что?
— Ну, Инн, она говорит, забери его, пожалуйста. Не могу больше. Её слова.
— Рита, я не понимаю. Она увела моего мужа, а теперь хочет вернуть?
— Я просто передаю. Свет ревёт третий день. Говорит, не знала, что он такой.
— Какой?
— Ну… Короче, он не работает по дому вообще. Носки везде. Телефон залипает целый вечер. Ест и не моет за собой. Храпит. И ещё… ладно, не буду.
— Говори.
— Он деньги не даёт. Светка за всё платит. За квартиру, за еду, за всё. А он говорит, у него ипотека, которую вы оформляли. И что алименты на Полину.
Инна села. Медленно, на табуретку, которая стояла у входа. Та самая, с расшатанной ножкой, которую Лёша обещал починить два года.
— Рит, передай Свете. Я не почта и не камера хранения. Она забрала, пусть пользуется.
— Инн…
— Всё, Рит. Пока.
Она положила трубку на стол. Посидела минуту. Потом засмеялась.
Не весело, не истерично. Тихо, с выдохом, как смеются, когда слышат что-то настолько нелепое, что даже обидеться не получается. Три месяца. Всего три месяца, и подруга, которая казалась воплощением свободы и лёгкости, столкнулась с тем, от чего Инна устала за девять лет. И не выдержала.
Света позвонила сама через два дня. Голос был незнакомый: тихий, без хрипотцы, без «ну чё» и «короче». Как будто из неё выкачали воздух.
— Ин, я знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать.
— Не хочу.
— Но мне надо сказать. Я виновата. Я понимаю. Я не… не собиралась, Инн. Оно само как-то. Он приходил в агентство, путёвку смотрел для вас на лето, мы разговорились…
— Света.
— Что?
— Мне не нужны подробности.
Молчание. Инна слышала, как Света дышит в трубку. И ещё какой-то звук, тоненький, скрипучий, будто пальцем по стеклу.
— Ин, забери его. Пожалуйста. Я не могу больше.
— Не могу чего?
— Жить с ним. Он… Инна, он каждый вечер лежит на диване и смотрит телефон. Я готовлю, убираю, стираю, а он лежит. Я спрашиваю, будешь ужинать, он говорит «угу». Я говорю, давай куда-нибудь сходим, он говорит «устал». Я живу одна, только с мужиком на диване.
Инна стояла у окна. Во дворе тот же мальчишка в красной куртке кидал снежки. Или другой мальчишка, в другой куртке. Январь, февраль, какая разница, куртки у детей все одинаковые.
— Ты только сейчас это поняла?
— Что?
— Что он такой. Он всегда был такой, Свет. Девять лет. Девять лет я готовила, убирала, стирала, а он лежал. Только ты видела это по пятницам, когда приходила в гости, а он уходил «погулять» и возвращался к чаю.
— Я думала, с другой женщиной он будет другим.
— Люди не меняются из-за смены адреса.
Опять молчание. Потом Света сказала то, чего Инна не ожидала.
— Он про тебя говорит. Каждый день. «Инна так не делала», «Инна всегда гладила рубашки», «Инна варила борщ по четвергам». Инн, я не выдерживаю. Он живёт со мной, а думает о тебе.
На подоконнике стоял горшок с фиалкой, которую Инна купила на прошлой неделе. Маленькая, с фиолетовыми цветками, с землёй, пахнущей сыростью и торфом. Она трогала листок, бархатный, прохладный.
— Света, послушай внимательно. Лёша мне не нужен. Я его не заберу. Это не посылка, которую можно вернуть отправителю.
— Но…
— Ты его взяла, ты с ним и разбирайся. А меня оставь в покое. И ещё, Свет. Мы больше не подруги. Это ты понимаешь?
— Ин…
— Понимаешь или нет?
— Понимаю.
— Пока.
Инна нажала отбой. Телефон лёг на подоконник, рядом с фиалкой. Экран погас.
Она стояла и смотрела на двор, где ничего не изменилось. Те же дома, те же окна, тот же фонарь. Но она смотрела на всё это иначе. Как человек, который долго носил очки с чужим рецептом, а потом снял их, и мир стал не красивее, но чётче.
В марте Лёша пришёл забрать Полину в воскресенье и задержался у двери.
— Инн, можно войти на минуту?
— Зачем?
— Поговорить.
— Говори здесь.
Он стоял на лестничной площадке, и лампочка над его головой мигала, как всегда, потому что контакт отходил. Инна хотела починить, но не доставала, а просить некого. Она купила лампочку подлиннее, вкрутила с табуретки. Теперь не мигала.
— Я ушёл от Светы.
Он сказал это так, будто сообщил прогноз погоды. Сухо, ровно, глядя в пол.
— И?
— Я снял комнату. У Павла Сергеича, ну, помнишь, из пятого подъезда.
— Помню.
— Инн, я хотел сказать. Я понимаю, что всё испортил. Но… может, попробуем? Ради Полины. Ради нас.
Он поднял глаза. Серо-зелёные, как у дочери. И она увидела в них то, что видела все девять лет: не любовь, не страсть, не нежность. Растерянность. Он не знал, куда идти, и шёл туда, где кормят.
— Нет, Лёш.
— Почему?
— Потому что «ради Полины» это не причина жить с человеком. А «ради нас» не работает, потому что «нас» не было уже давно. Было рядом, но не вместе.
Он потёр переносицу. Палец скользнул по горбинке и замер.
— Ты не простишь?
— Дело не в этом. Я не хочу обратно. Мне хорошо так, как сейчас.
— Тебе хорошо одной?
— Мне хорошо без тебя на диване. Это разные вещи.
Он открыл рот. Закрыл. Полина выбежала из комнаты с рюкзаком, в розовой куртке, застёгнутой криво.
— Пап! Пошли! Ты обещал в парк!
— Идём, зая.
Он взял дочь за руку и пошёл к лифту. Инна стояла в дверях и смотрела, как они уходят. Полина обернулась и помахала. Инна помахала в ответ.
Дверь лифта закрылась.
Мать приехала в субботу, привезла банку квашеной капусты и новую мочалку.
— На, мойся нормально, а не этими вашими мочалками-цветочками.
Она прошла в кухню, осмотрелась. Провела пальцем по подоконнику.
— Чисто. Фиалку завела?
— Завела.
— Дело. А этот звонил?
— Приходил. Просился обратно.
— И?
— Отказала.
Мать села. Налила себе чай из заварника, того самого, коричневого, с отбитым носиком, который был в семье лет двадцать.
— Правильно. Хотя я думала, ты дрогнешь.
— Я тоже думала.
— И?
— Не дрогнула.
Мать пила чай маленькими глотками, шумно, как всегда, и смотрела на дочь поверх кружки. Глаза у матери были светлые, выцветшие, как обои в её коридоре, но цепкие. Она видела то, чего не видели другие.
— Ты изменилась, Инна.
— В каком смысле?
— Спина прямая стала. Раньше горбилась. И глаза не прячешь.
Инна не знала, что на это ответить. Она встала, достала капусту из банки, разложила по тарелкам. Капуста хрустела, сок тёк по пальцам, кислый, острый.
— Мам, я записала Полину на рисование.
— Хорошо.
— И ещё. Я подала документы на курсы повышения квалификации. Хочу на администратора медцентра, там зарплата другая.
— Вот это правильно. А то сидишь за копейки у этих зубодёров.
— Мам.
— Что? Правда.
Они ели капусту и молчали. Но молчание было другое. Не то, натянутое, как леска, что было со Светой в кафе. И не то пустое, что заполняло квартиру после ухода Лёши. Тёплое. Как хлеб из печки. Не нуждающееся в словах.
В апреле Инна получила сообщение от Светы. Короткое. «Ин, прости. Я была дурой. Мне тебя не хватает. Не мужика твоего, а тебя». И смайлик. Грустный, с каплей.
Инна прочитала. Отложила телефон. Достала из шкафа фломастеры Полины и нарисовала на листе А4 кривого кота с полосатым хвостом. Повесила на холодильник.
Отвечать она не стала.
Не из мести. Не из злости. Просто потому, что в её жизни больше не было места для человека, который мог сесть за её стол, пить вино из чужих бокалов с её мужем и говорить «так вышло». «Так вышло» было не про стихию. Это был выбор. И каждый выбор стоит чего-то. Светин стоил дружбы.
Май. Воскресенье. Полина рисовала на балконе акварелью, высунув язык от усердия. Во дворе цвели яблони, лепестки летели как маленькие записки, которые никто не писал и никто не читал. Пахло дождём, хотя дождя не было, просто земля ещё помнила вчерашний.
Инна стояла на кухне и мыла яблоко. Обычное, зелёное, с вмятинкой на боку. Вода текла по пальцам, холодная, из-под крана, который она починила сама.
На стене, где раньше висела семейная фотография, теперь был рисунок. Дом с большими окнами. Два человека у двери. Кошка.
Кошку они завели в марте. Трёхцветную, с рваным ухом, подобрали у подъезда. Полина назвала её Зефиркой, и Зефирка спала на кресле, свернувшись в тугой клубок, и во сне перебирала лапами, будто бежала куда-то.
Инна откусила яблоко. Кислое. Хрустнуло так, что Зефирка открыла один глаз.
— Мам, смотри! Я нарисовала Зефирку!
Полина стояла на пороге балкона с мокрым листом в руках. Акварельная кошка была фиолетовой, с зелёными усами и огромными жёлтыми глазами. Ничего общего с настоящей Зефиркой. И при этом похожа.
— Красивая, — сказала Инна.
— Правда?
— Правда.
Полина улыбнулась, прижала рисунок к груди и побежала в комнату. Мокрый след от листа остался на её футболке, как отпечаток ладони.
Инна стояла посреди кухни. Держала яблоко. За окном летели лепестки. Где-то далеко гудела электричка, та самая, на которой Лёша ездил в Подольск. Или похожая. Какая разница.
Она доела яблоко, выбросила огрызок и села за стол. Достала телефон. Пролистала контакты. «Света». Палец завис над именем. Потом она пролистала дальше. «Курсы, администратор». Открыла. Прочитала расписание.
Занятия начинались в июне. По вторникам и четвергам, с семи до девяти. Мать заберёт Полину.
Инна закрыла телефон и положила его экраном вниз. Привычка мужа. Нет, теперь её привычка.
Фиалка на подоконнике выпустила новый бутон. Маленький, тугой, фиолетовый, ещё не раскрывшийся. Инна потрогала его кончиком пальца. Бархатный. Прохладный.
Зефирка спрыгнула с кресла и потёрлась о её ноги. Мягко, настойчиво, как умеют только кошки.
— Ладно, — сказала Инна. — Ладно.
И больше ничего не добавила, потому что добавлять было нечего. Всё уже было сказано. Поступками, тишиной, квашеной капустой, починенным краном, кривым котом на холодильнике и фиалкой, которая цвела.
