Света пришла в суд свидетелем и должна была подтвердить, что семья друзей жила нормально. Но в телефоне нашлась заметка трёхлетней давности, и за неё Света отвечала перед обеими сторонами.
Света в третий раз за утро проверила, что паспорт лежит в боковом кармане сумки. Лежал. Как и в первые два раза.
Коридор районного суда пах хлоркой и мокрыми зонтами. На третьем этаже, у двери с табличкой «Зал № 4», стояли две скамьи, обитые коричневым дерматином, и на каждой кто-нибудь сидел, уткнувшись в телефон. Часы над дверью показывали без двадцати десять. Они отставали минут на семь, потому что секундная стрелка дёргалась и застревала, будто ей тоже не хотелось идти дальше.
Света выбрала дальний край скамьи, поближе к окну. За стеклом сентябрь бил по подоконнику мелким косым дождём. Она поставила сумку на колени и обхватила её обеими руками, а повестку, сложенную вчетверо, затолкала под молнию.
— Свет, ты чего тут одна?
Она вздрогнула. Над ней стоял Виктор с двумя бумажными стаканчиками, и пар от них шёл ему прямо в очки. Сто восемьдесят три сантиметра, залысины от висков, тонкая оправа, которую он поправлял двумя пальцами, когда нервничал. Серый пиджак был тот самый, что он надевал на крестины Тимура, и пуговица на животе держалась уже не на нитке, а на упрямстве.
— Привет, Вить. Рано пришла. Я всегда рано.
— Знаю. — Он сел рядом, поставил стаканчики на скамью между ними. — Это тебе. С молоком.
— Я кофе не пью.
— Да? — Он посмотрел на стаканчик так, будто тот его обманул. — Ну ладно. Тогда Нине.
Света промолчала. Нина шесть лет пила только чёрный и горький, из своей маленькой джезвы, и морщилась, если кто-то капал в чашку хоть каплю молока. Но поправлять человека в такой день казалось подлостью, и она отвернулась к окну.
По стеклу ползла капля. Света следила за ней, пока та не слилась с другой.
— Как Тимур? — спросила она, лишь бы не молчать.
— В школе. У него контрольная по алгебре, сказал, что напишет на четыре. Я его до подъезда довёл, а он велел не провожать. — Виктор усмехнулся уголком рта, и шрам на подбородке на секунду побелел. — Двенадцать лет, уже стесняется.
— Все стесняются.
— Ага.
Он хлопнул себя по нагрудному карману, потом по боковому, достал паспорт, убедился и убрал обратно. Света видела это и ничего не сказала. У неё в сумке лежал такой же. Двое взрослых людей проверяют документы, как первоклассники перед линейкой.
— Свет, я тебя вот о чём хотел. — Он наклонился, и от него пахнуло одеколоном, который Нина дарила ему на каждый день рождения, одним и тем же, потому что он однажды обронил «хороший». — Ты только говори как есть. Судья спросит, жили мы нормально или нет. А мы жили нормально.
— Вить…
— Я весь вечер перебирал. Честно. Не пил, не бил, не гулял. Зарплата вся домой, до копейки. Кран в ванной в марте поменял, смеситель с гарантией взял. Мать моя Нину как дочку принимала. Ну что ещё-то? Скажи мне. Ты же женщина, ты понимаешь. Что ещё?
— Я не знаю, что тебе сказать.
— Скажи, что видела. Просто что видела.
Лифт звякнул. Из него вышли две женщины. Первая, невысокая, в чёрном брючном костюме и с папкой под мышкой, шла быстро, как человек, у которого в расписании ещё три таких коридора. Вторая шла следом и не торопилась.
Нина. Рост сто семьдесят два, короткая стрижка, которая открывала шею, тёмные брови почти на переносице, отчего лицо всегда казалось строже, чем она была. Серый плащ потемнел на плечах от дождя. Она увидела Свету и кивнула, коротко, как кивают соседям в лифте.
Света кивнула в ответ. Шея пошла красными пятнами, она почувствовала жар под воротником и подняла плечи, чтобы прикрыть его шарфом.
Виктор встал. Взял со скамьи стаканчик и пошёл к жене с видом человека, который несёт через двор полный таз воды.
— Нин. Я тебе кофе взял. С молоком и с сахаром, как ты любишь.
Нина посмотрела на стаканчик. Потом на него. Брови, и без того сведённые, сошлись ещё теснее.
— Спасибо.
Она взяла кофе обеими руками и прижала к груди, как грелку. Не пригубила.
— Холодно в этих коридорах, — сказал Виктор.
— Да.
— Ты дома ела?
— Ела.
— Ну и хорошо.
Адвокат отошла к окну и достала телефон, деликатно давая им время. Света смотрела на эту пару и думала, что так разговаривают люди, которые давно не слышат друг друга, но вежливо ждут своей очереди говорить.
Дверь зала приоткрылась, выглянула секретарь с папкой.
— Лаптевы! Проходите. Свидетель пока в коридоре, вас позовут.
Створка закрылась. Дерматин скрипнул под Светой, когда она села обратно.
Коридор опустел наполовину. Женщина с мальчиком лет шести ушла в соседний кабинет, мужчина в спортивной куртке перестал вздыхать и уснул, привалившись затылком к стене. Где-то за поворотом гудел вентилятор, ровно и без передышки.
Света достала телефон, чтобы написать Серёже: «Начали». Палец промахнулся мимо мессенджера и открыл «Заметки». Она хотела закрыть, но взгляд зацепился за слово в верхней строчке.
«Дача».
Она не открывала этот список года два. Может, больше. Нажала. Одна короткая запись, четыре строки, набранные тогда впопыхах, с опечаткой в слове «обещала».
«Нина. Клубника. Дала ему три года. Он не знает. Мне молчать. Обещала».
Под ней стояла дата. Июнь, три года назад.
Света перечитала. Потом ещё раз, шевеля губами, как первоклассница. Пальцы стали влажными, и экран пошёл разводами. Она вытерла ладонь о колено и заметила, что другой рукой крутит на безымянном кольцо, и крутит так, что кожа под ним побелела.
Три года. В июне этого года Нина подала заявление. Света тогда услышала и подумала: ну вот. Просто «ну вот», не больше. Она не сложила эти два факта вместе, потому что складывать не хотела. А сейчас они лежали на ладони, как два ключа от одной двери.
— Вы свидетель по делу Лаптевых?
Над ней стояла адвокат Нины, та самая в чёрном костюме. Аллой её звали, Алла Игоревна. Лет тридцать пять, светлые волосы собраны так туго, что кожа у висков казалась натянутой, и говорила она быстро, будто за каждое слово платили по минутам.
— Да. Я.
— Вызваны по ходатайству ответчика. Я просто должна вам напомнить: вас предупредят об ответственности по триста седьмой. Заведомо ложные показания, это уголовная статья. Отвечайте только на то, что видели и слышали лично. Домыслы, пересказы чужих слов судья может не принять.
— А если слова были мои?
— Простите?
— Если я сама что-то слышала. От Нины.
— Тогда это ваши показания. — Алла посмотрела на неё внимательнее. — Вы хотите что-то сказать до заседания?
— Нет. — Света спрятала телефон в сумку так быстро, будто он горел. — Нет, я просто спросила.
— Хорошо. — Адвокат помедлила. — Нина Андреевна просила передать одно. Она не просит вас ни о чём. Говорите то, что считаете нужным.
— Так и сказала?
— Слово в слово.
Алла ушла обратно в зал. Створка щёлкнула.
«Говорите то, что считаете нужным». Света откинулась на спинку скамьи и закрыла глаза. Нина ни о чём не просила. Но ведь в июне, на крыльце, просила. Одну-единственную вещь. И Света пообещала.
Что теперь важнее: обещание или правда? И почему они вдруг оказались двумя разными вещами?
Заметка потянула за собой запах. Клубника, мятая, сладкая до приторности, и дым от соседских шашлыков.
Июнь, три года назад. Дача. Света возилась у таза с ягодой, отрывала хвостики и бросала их в железную миску. Нина сидела на нижней ступеньке крыльца, с красной кружкой, у которой была отбита ручка. Она вертела кружку в ладонях, будто грела, хотя день стоял жаркий. Виктор с Серёжей возились за домом с мангалом, оттуда доносились мужские голоса и стук шампуров. Тимуру было девять, он носился по участку с соседской собакой.
— Ты сегодня какая-то смурная, — сказала Света.
— Нормальная.
— Ага. Нормальная она. — Света щёлкнула ногтем по хвостику. — Я тебя двенадцать лет знаю. Когда ты нормальная, ты про рассаду рассказываешь. А сейчас про рассаду ни слова.
Нина усмехнулась. Не глазами, одним уголком рта.
— Я посчитала.
— Что посчитала?
— Сколько раз он за год спросил меня: как ты. — Она повернула кружку другим боком, где сколотая эмаль царапала палец. — Ни разу. Я записывала. Ты не смейся.
— Я не смеюсь.
— Он спрашивает: когда за Тимуром. Какую лампочку брать. Как мама, позвонила ли. Машину в сервис записала? Он хороший, Свет. Правда хороший. Кран чинит, ипотеку платит, дни рождения помнит. Но он ни разу не сел напротив и не спросил, как я. И не стал ждать ответа.
— Нин. А ты ему скажи сама. Прямо.
— Я говорила.
— Когда?
— Зимой. На кухне. Он чистил картошку. Я сказала: мне одиноко. Он сказал: ты чего, я же рядом. И ушёл смотреть хоккей. Рядом. В соседней комнате.
Света опустила руки в таз. Клубника холодила пальцы, сок затекал под ногти. Она знала, что сейчас нужно что-то сказать. Какие-то слова, правильные, женские, из тех, что написаны на открытках. Но в голове всплыл её собственный Серёжа, который по вторникам молчал по восемь часов подряд, и она сказала то, что говорила себе:
— Нин, ну а у кого иначе? Они все такие. У меня вообще… Потерпи. Привыкнешь.
Нина посмотрела на неё. Лицо не изменилось, только брови чуть шевельнулись, как у человека, которому показали не ту сдачу.
— Привыкну, — повторила она. Потом отпила из красной кружки и поставила её рядом на доску. — Я дала ему три года.
— В смысле?
— Себе дала. Ему не говорила. Три года. Если за это время он хоть раз сам не спросит, как я, и не дождётся ответа, я уйду.
— Так скажи ему про срок! Он же перепугается, возьмётся…
— Вот именно. — Нина смотрела на Тимура, который кувыркался в траве с собакой. — Тогда он спросит из страха. А мне нужно, чтобы сам. Понимаешь? Чтобы не подсказкой, не по шпаргалке.
— Не понимаю.
— Ладно. — Нина встала, отряхнула колени. — Пообещай, что не скажешь. Ни ему, ни Серёже, никому.
— Нин…
— Свет.
— Обещаю.
— Запиши куда-нибудь, а то забудешь.
Нина усмехнулась, и Света, вытерев руки о фартук, достала телефон и набрала четыре строки. Нина смотрела, как она печатает.
— Ну вот, — сказала она. — Теперь ты свидетель.
И пошла к мангалу, неся пустую красную кружку так бережно, будто в ней ещё что-то оставалось.
Гул вентилятора вернулся. Света открыла глаза.
У неё затекла спина. Мужчина в спортивной куртке проснулся и теперь смотрел в потолок, шевеля губами, как будто репетировал речь. Из-за двери зала доносился глухой голос судьи. Слов было не разобрать, только интонацию: ровную, без вопросов.
«Теперь ты свидетель».
Нина тогда пошутила. Конечно, пошутила. А выходит, предсказала.
Телефон в сумке завибрировал. Света достала его, надеясь на Серёжу, но на экране высветилось: «Тимур».
— Теть Свет, ты где? — Голос был сиплый, мальчишеский, с шумом школьной перемены на заднем плане.
— Тимурка. Ты почему звонишь с урока?
— Перемена. У нас пять минут. — Он помолчал. — Они сегодня в суде, да? Папа сказал, что у него дела, а я не дурак.
— Ты не дурак.
— Теть Свет, а правда, что они расходятся?
— Тимур, я не могу сейчас…
— Просто скажи. Мне надо знать, чтобы маму не спрашивать. Она сразу делает лицо.
Света прижала телефон к уху обеими руками. Какое лицо. Она знала это лицо: Нина делала его в прихожей, когда снимала плащ и не хотела, чтобы кто-то заметил.
— Я не знаю, как будет, — сказала она честно. — Но они оба тебя любят. Это правда.
— Это я знаю. — Он вздохнул совсем по-взрослому. — Я контрольную написал, наверное, на три. Не говори папе.
— Не скажу.
— Ты вечно все секреты хранишь.
— Что?
— Ну ты же крёстная. Крёстные хранят секреты.
— Иди на урок, — сказала Света хрипло.
Он отключился. Она долго сидела с телефоном у уха и слушала гудки, пока те не оборвались.
Вечно все секреты хранишь.
Неделю назад Виктор приехал к ним без звонка. Стоял на пороге с трёхлитровой банкой огурцов, обёрнутой в газету, и смотрел так, будто не знал, зачем пришёл.
— Мать передала. Говорит, ты хвалила.
— Вить, проходи.
Он прошёл, снял ботинки, поставил банку на кухонный стол. Серёжа уже ушёл в комнату к телевизору, и Света налила гостю чаю. Он пить не стал. Сел на табуретку, положил обе руки на колени и вдруг спросил:
— Свет, можно я в ванную?
Он долго не выходил. Вода шумела ровно и бесконечно. Света мыла одну и ту же тарелку, пока не поняла, что трёт её уже с минуту. Когда Виктор вернулся, глаза у него были красные, а волосы у висков мокрые.
— Прости. Лицо ополоснуть.
— Ничего.
— Я не понимаю, что я сделал, — сказал он. Не ей, а столу. — Нет, правда. Если бы она хоть раз сказала: Витя, вот это не так, я бы переделал. Я всё умею переделать. Любой кран, любую проводку. Ты мне только скажи. Скажи, что не так.
— Я не могу за неё говорить.
— А ты знаешь?
Света поставила тарелку в сушку. Поставила криво, и та ушла вбок, звякнув о край.
— Не знаю, — сказала она. И это было правдой. Знала она не «что», а «когда», и это совсем другое.
— Тогда будь у нас свидетелем. — Он поднял голову. — Я Алле своей предлагал, ну, юристу, она говорит, нужен человек, который видел нашу жизнь изнутри. Ты видела. Ты знаешь, что мы нормальные.
— Вить.
— Я прошу тебя. Один человек, который скажет судье, что мы были семьёй.
В дверях кухни показался Серёжа с пультом, послушал и ушёл обратно. Света видела его спину, широкую, чуть сутулую, и вдруг подумала: а ведь они похожи, эти двое. Не лицом. Тем, как стоят в дверях кухни, когда разговор делается слишком живым.
— Хорошо, — сказала она. — Я приду.
Она согласилась из жалости. Потом вспомнила про заметку. Нет, не вспомнила. Заметка лежала где-то в глубине телефона, как забытая монета в зимнем пальто.
Дверь зала не открывалась. Света считала плитки на полу. Тридцать восемь серых и две бежевых, будто строители в какой-то момент кончили серую и добавили что было. Бежевые лежали у самого порога, как заплатки.
Вчера вечером, на кухне, она резала лук для рагу. Серёжа, сорок три года, кладовщик на строительной базе, стоял у холодильника и ел яблоко прямо над раковиной.
— Короче, — сказал он. — Придёшь, скажешь: жили как все. И домой. Тебя Витя просил, ты согласилась. Всё.
— Боюсь, скажу не то.
— А что то?
— Не знаю.
— Свет, ты не прокурор. Тебя же не про Нину спрашивают. Про то, были ли они нормальные.
— А если не были?
— А кто нормальные? — Он откусил яблоко и усмехнулся. — Мы, что ли?
Нож остановился. Света повернулась к нему. Серёжа уже смотрел в телефон, и экран освещал снизу его подбородок, делая лицо чужим и немного жёлтым.
— Серёж.
— М?
— Как ты?
— В смысле?
— Просто. Как ты.
— Нормально, — сказал он, не поднимая глаз. — А чего?
— Ничего.
Нож снова застучал по доске. Лук ел глаза, и она подумала, что это очень удобно: можно плакать, и никто не спросит почему. Двенадцать лет она слушала про Нину и Виктора и качала головой: ах, какой Виктор, ах, как Нине трудно. А сама стояла сейчас в своей кухне и спрашивала мужа «как ты» таким голосом, каким просят у чужого прикурить.
— Ты рагу будешь с картошкой? — спросил он.
— Буду, — сказала она.
И добавила про себя: «Потерпи, привыкнешь».
Секретарь высунулась из зала.
— Кравцова Светлана Игоревна! Проходите.
Света встала и поняла, что ноги стали чужими: колени вроде свои, а пол под ними поплыл. Она сжала сумку, расправила плечи и вошла.
Зал оказался меньше, чем ей представлялось. Стол судьи на возвышении, герб, флаг в углу, шесть рядов потёртых стульев. Окно за спиной судьи выходило во двор, и в нём, в пелене дождя, раскачивалась жёлтая липа. Нина сидела слева, прямая, с папкой на столе и тем самым стаканчиком, который так и стоял перед ней нетронутым. Виктор сидел справа, один, положив ладони на стол так, будто боялся, что стол уедет.
Судья, Зинаида Павловна, лет пятидесяти восьми, носила очки на цепочке и седой пучок на затылке, туго стянутый, как гвоздь вбитый. Голос у неё был сухой, без нажима.
— Свидетель, назовите фамилию, имя, отчество.
— Кравцова Светлана Игоревна.
— Возраст, место работы.
— Сорок лет. Работаю бухгалтером в строительной фирме.
— В родстве с кем-либо из сторон состоите?
— Нет. Я крёстная их сына.
— Суд разъясняет вам обязанность говорить правду. Вы предупреждаетесь об уголовной ответственности по статье триста седьмой Уголовного кодекса за дачу заведомо ложных показаний. Распишитесь в подписке.
Света подписала. Рука не дрожала, и это было странно. Она посмотрела на свою подпись, на ровные острые буквы, и подумала: вот так, наверное, и ставят подписи те, кто потом об этом жалеет.
— Ответчик, ваши вопросы свидетелю.
Виктор встал. Поправил очки двумя пальцами. Пуговица на пиджаке натянулась.
— Светлана, вы давно знаете нашу семью?
— Двенадцать лет.
— Часто бывали у нас дома?
— Часто. Почти каждые выходные.
— Скажите, при вас Нина когда-нибудь высказывала мне претензии? Жаловалась на меня?
Вопрос повис. Света увидела, как Нина отвернулась к окну. Не резко. Просто смотрела теперь на липу, и профиль её, с тёмными бровями и острым подбородком, стал совсем неподвижным.
— При мне она не жаловалась, — сказала Света.
Это была правда. Не жаловалась. Говорила спокойно, как о погоде.
— Мы ссорились? Кричали друг на друга при вас?
— Нет.
— Я пил? Поднимал на неё руку?
— Нет, Вить. Нет.
— Свидетель, обращайтесь к стороне по имени-отчеству, — сухо сказала судья.
— Простите. Нет, Виктор Сергеевич.
Виктор кивнул. Он уже не смотрел на неё, он смотрел перед собой, в какую-то точку на столе, и плечи его потихоньку опускались.
— Последний вопрос. Как бы вы описали нашу семью? Как люди жили?
Света открыла рот. В горле было сухо и щекотно. Она увидела Нину на крыльце, красную кружку, сколотую ручку.
— Нормально, — сказала она. — Жили нормально. Помогали друг другу.
Виктор выдохнул. Впервые за весь месяц, подумала Света, он выдохнул до конца, и воздух вышел из него со свистом, как из проколотого мяча. Он сел.
Нина сложила бумажную салфетку, лежавшую под стаканчиком, пополам. Потом ещё раз пополам. Потом ещё. Салфетка стала размером с почтовую марку.
— Истец, вопросы к свидетелю?
Алла Игоревна привстала.
— Нет вопросов, ваша честь.
— Свидетель, вы свободны. Можете остаться в зале либо покинуть его.
Света пошла к двери. Шла ровно, без спешки, считая шаги, как считала плитки в коридоре. Дошла. Положила ладонь на латунную ручку. Ручка была холодной и влажной, как рыба.
Нормально. Жили нормально.
Она услышала собственный голос, и он ей не понравился. Это был голос Серёжи. Голос человека, который отвечает «нормально», потому что дальше слушать не хочет.
«Теперь ты свидетель».
Она не повернула ручку.
— Простите, — сказала она двери. Потом обернулась. — Ваша честь. Можно я добавлю?
Судья подняла очки на лоб.
— Вы свободны, свидетель. Показания даны.
— Я хочу изменить показания.
В зале стало слышно, как дождь стучит по жестяному карнизу. Виктор поднял голову. Нина по-прежнему смотрела на липу, но плечи её приподнялись, чуть-чуть, на толщину ладони.
— Свидетель, вы понимаете, что предупреждены об ответственности?
— Понимаю. Потому и меняю.
Света вернулась к столу свидетеля и не села. Колени дрожали, и ей хотелось держаться за что-нибудь, поэтому она положила обе руки на спинку стула.
— Я сказала, что они жили нормально, — начала она. — Это неправда. Вернее, правда, но не вся. Они жили как люди, у которых всё в порядке, и одному из них было очень плохо.
— Свет, — сказал Виктор.
— Ответчик, вам слова не давали, — сказала судья. — Продолжайте, свидетель.
— Три года назад, в июне, мы были на моей даче. Я перебирала клубнику. — Голос у неё сорвался, она кашлянула в кулак. — Нина сидела на крыльце. Она сказала мне, что посчитала. Что за год Виктор Сергеевич ни разу не спросил её: как ты. Она записывала.
— Это неправда, — сказал Виктор. — Я спрашивал.
— Ответчик.
— Прошу прощения, ваша честь.
— Она сказала, что говорила ему об этом. Зимой, на кухне. Что ей одиноко. А он ответил, что он же рядом, и пошёл смотреть хоккей. — Света сглотнула. — Я не видела этого сама. Но Нина сказала мне это так, как говорят правду.
— Свидетель, пересказ чужих слов…
— Ваша честь, я не всё пересказываю. Дальше было моё.
Судья помолчала и кивнула.
— Говорите.
— Она сказала, что ей нужно, чтобы он спросил сам. И что она дала ему срок. Три года. Если за три года не спросит и не дождётся ответа, она уйдёт. Мужу не говорила, мне велела молчать. Я пообещала. — Света достала телефон, нашла заметку и повернула экран к залу. Он был виден только ей, но так было легче. — Я записала. Там написано: «Нина. Клубника. Дала ему три года. Он не знает. Мне молчать. Обещала». Нина сказала: теперь ты свидетель. Я подумала, что она шутит.
Виктор не двигался. Лицо у него стало серым, а шрам на подбородке, наоборот, порозовел. Он держал руки на столе, но пальцы больше не лежали ровно: правая рука собралась в кулак, раскрылась и снова собралась.
— И я кое-что ещё должна сказать, — продолжила Света. Теперь она смотрела на Нину, а Нина смотрела на неё. Впервые за весь день. — Когда Нина рассказала, что ей одиноко, я не стала её слушать. Я сказала: потерпи. У всех так. Привыкнешь. И пошла за миской. Это я сказала, а не он. Я, её подруга. Двенадцать лет подруга.
Тишина встала в зале плотная, как мокрое одеяло.
— Вот, — сказала Света. — Это всё. Я нарушила обещание. Но я не могу сидеть здесь и говорить, что они жили нормально.
— Нина, — выдавил Виктор. Он встал, опираясь на стол. — Нина. Это правда?
— Ответчик, обращайтесь к суду.
— Ваша честь, я прошу разрешить мне задать вопрос истцу. Это… это важно. Через вас, как положено.
Судья помедлила. Потом сняла очки, потёрла переносицу.
— Задавайте.
— Нина Андреевна, — голос Виктора треснул на отчестве, и он начал снова: — Нина. Это правда, что ты дала мне срок?
— Правда.
— И не сказала.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты бы начал спрашивать, — сказала Нина. Говорила она тихо, ровно, глядя не на него, а на руки. — И я бы не знала: ты спрашиваешь, потому что хочешь знать, или потому что боишься.
— А если я просто спрашивал бы? Как умею?
— Ты спрашивал: когда за Тимуром. Хлеб есть. Как мама. Витя, ты знаешь, сколько раз за эти три года я сидела на кухне ночью и ждала, что ты выйдешь? Просто выйдешь, в трусах и майке, и скажешь: не спится? Ты ни разу не вышел.
— Я спал. Мне вставать в шесть.
— Я знаю.
— Я не знал, что надо было выйти, — сказал Виктор. Потом, с каким-то детским недоумением, добавил: — Я думал, если в доме всё работает, значит… то есть, если всё работает, то и в доме всё хорошо.
— В доме всё работало, — сказала Нина. Она подняла голову и посмотрела на него прямо. — Кроме меня.
Виктор опустился на стул, и стул скрипнул громче, чем следовало. Он снял очки. Лицо без них оказалось совсем беззащитным: покрасневшие веки, складки у носа, глаза, которые не знали, куда деть себя.
— Нина Андреевна, — сказала судья мягче, чем раньше. — Суд обязан выяснить, возможно ли сохранение семьи. Срок, предоставленный сторонам, истёк. Вы настаиваете на расторжении брака?
— Настаиваю.
— Виктор Сергеевич?
— Я против. — Он надел очки и опять снял их. — Я против. Но…
— Но?
— Можно мне пять минут? Просто поговорить. Не про суд.
Судья посмотрела на Нину. Нина молчала, и молчание её продлилось долго, секунд десять, за которые Света успела сосчитать удары своего сердца: восемь, девять, десять.
— Хорошо, — сказала Нина.
— Объявляется перерыв на двадцать минут, — сказала Зинаида Павловна. — Свидетель, вы можете быть свободны. Благодарю.
Света вышла. Дверь за ней закрылась мягко, без щелчка.
В коридоре она села на скамью и обнаружила, что руки больше не слушаются. Они лежали на коленях и дрожали, мелко, как лист на сквозняке. Пятна на шее пылали. Она чувствовала себя так, будто пробежала через весь город с тяжёлой сумкой, и только сейчас сумку разрешили поставить.
Через минуту вышла Нина. Одна. Без плаща, в тонком сером джемпере, и Света заметила, какая она худая в плечах. Нина остановилась у окна и стала смотреть вниз, на мокрый двор, на липу, на женщину с коляской, которая переходила лужу, подобрав подол.
Света встала. Подошла. Встала рядом, на расстоянии вытянутой руки.
— Нин, прости. Я обещала.
— Я знаю.
— Я должна была сказать ему тогда. Или тебе что-то другое. Не «потерпи».
— Я не помню, что ты тогда сказала.
— Помнишь.
— Нет, правда. — Нина провела пальцем по стеклу, оставив чистую дорожку. — Я помню, что ты три года молчала про срок. Ни разу не проговорилась. Ни Виктору, ни Серёже. Я думала, ты забудешь. Или не выдержишь. А ты хранила.
— Хорошо хранила?
— Лучше, чем я ждала.
— А «потерпи»?
— Ну, — Нина усмехнулась одним уголком. — Ты же человек. Каждый говорит то, что у него самого болит.
— Мне нужно было сказать иначе.
— Тогда он узнал бы от тебя. А я хотела, чтобы от него. — Нина помолчала. — Не дождалась.
— Он пытался.
— Он пытался чинить. Это разные вещи.
— Ты его жалеешь?
— Жалею. — Она повернулась к Свете, и в её глазах не было слёз, только сухая, спокойная усталость. — Но жалость не оставляет на ночь. Понимаешь? Можно жалеть человека и всё равно не вернуться.
Света кивнула. Хотела сказать ещё что-то, но слова кончились, и она просто положила ладонь на рукав Нины. Положила и не убрала. Нина не пошевелилась.
— Это не по-подруге, — сказала Света. — Я знаю.
— Нет. — Нина накрыла её руку своей. Рука была сухая и холодная. — Это по-подруге.
За поворотом застучали каблуки. К ним медленно шёл Виктор. Он остановился на расстоянии нескольких шагов, и по тому, как он стоял, Света поняла: он не знает, куда деть руки. Пиджак расстегнулся, пуговица, державшаяся на упрямстве, наконец сдалась. Он вертел в пальцах бумажный стаканчик, тот самый, с остывшим кофе, который Нина так и оставила в зале.
— Нин.
— Да.
— Это выбросить?
— Выброси.
Он подошёл к урне, разжал пальцы. Стаканчик глухо стукнулся о дно. Виктор постоял над урной, глядя вниз, потом повернулся.
— Какой ты пьёшь?
— Что?
— Кофе. Какой ты пьёшь?
Нина посмотрела на него долго, внимательно, так смотрят на человека, который вдруг заговорил на другом языке.
— Чёрный, — сказала она. — Горький. Шесть лет.
— Шесть, — повторил Виктор.
Он достал телефон. Пальцы у него были толстые, неловкие, они не попадали по буквам, и он дважды стирал и печатал снова. Потом убрал телефон обратно.
— Что ты записал?
— Чтобы не забыть.
— Вить.
— Я знаю. Это смешно. — Он поправил очки двумя пальцами, но рука дрожала, и очки съехали. — Я не умею. Я правда не умею, Нин. Но я хочу научиться.
— Поздно.
— Может быть. Но я хочу, чтобы ты знала, что я хотел.
Он сел на скамью, туда, где недавно сидела Света, и положил руки на колени. Помолчал. Из-под воротника рубашки, расстёгнутой на одну пуговицу, виднелась родинка, которую Нина, наверное, знала наизусть.
— Как ты, Нин?
Нина посмотрела на него. Потом на часы над дверью зала. Они показывали четверть одиннадцатого, а на самом деле, Света знала, было двадцать две минуты.
— Это долго рассказывать.
— Перерыв двадцать минут.
— Не хватит.
— Я подожду.
— Вить, это может быть очень долго.
— Я подожду, — сказал он.
Нина опустилась на скамью рядом. Не вплотную, оставив между ними место для сумки, для вздоха, для трёх лет. Она закрыла глаза, потом открыла. И начала говорить, так тихо, что Света не расслышала ни слова.
Она отошла к окну. Достала телефон, открыла заметку про клубнику и прочла все четыре строки, от первой до последней. Потом под ними, ниже, набрала одно слово: «Сказала».
Точку не поставила.
Паспорт лежал в боковом кармане сумки. Она не стала проверять.
