Галина решила собрать вещи мужа сама, до его прихода. Но утром явилась лучшая подруга Оля с пирогом и странным взглядом. Она помогала складывать рубашки и всё никак не решалась сказать главное.
Галина сняла с вешалки его серую куртку и, ни о чём не думая, поднесла воротник к лицу. Ландыш. Тонкий, сладковатый, почти детский запах, который никак не подходил Виктору.
Она вдохнула ещё раз, проверяя себя. Потом сложила куртку вдвое и убрала в чёрный мешок, на самое дно, где уже лежали его зимние ботинки.
Часы в прихожей показывали десять минут девятого. За окном во дворе скребла лопата: дворник Рашид расчищал парковку, как и каждое утро, в любую погоду. Обычный звук. От него почему-то хотелось закрыть уши.
Вчера вечером она разогрела котлеты и нарезала хлеб, тонко, почти прозрачно, как учила мать. Полина поела быстро и ушла к себе, бросив на ходу «спасибо, мам». А Виктор остался сидеть, крутя вилку в пальцах, и смотрел не на неё, а на солонку.
— Галя, мне надо сказать.
— Говори.
— Я ухожу.
Она тогда взяла нож и отрезала ещё кусок хлеба. Зачем, сама не знала. Есть его никто не собирался.
— Куда? — спросила она.
— К другой женщине. Давай без сцен, хорошо? Ты умная, ты всё понимаешь.
— К какой?
— Это неважно.
Неважно. Девятнадцать лет вместе, а ей ответили в двух словах, как отвечают продавщице, спрашивающей про пакет. Виктор встал, отнёс свою тарелку в раковину, помыл, чего не делал никогда, и ушёл ночевать к приятелю с работы. Дверь закрыл тихо. Даже это было обидно.
Сегодня в два часа дня он обещал приехать за вещами. Галина решила, что к его приходу вещи будут уже стоять в коридоре. Пусть не роется в её шкафах, не трогает её полки, не ходит по комнатам, где ещё пахнет им.
В шкафу спальни она стала снимать рубашки. Их было двенадцать, белые, голубые, одна в тонкую полоску, которую она сама выбирала в магазине и потом гладила по воскресеньям. Она складывала каждую рукавами внутрь, потом прижимала ладонью и только затем клала в коробку. Руки работали сами. Голова оставалась пустой и звонкой.
В дверь позвонили.
На пороге стояла Оля, с красным от мороза носом, в синем шерстяном шарфе, намотанном в три оборота, с пакетом в руке, из которого торчал угол пирога в фольге. Рыжие короткие волосы примяты шапкой и стояли колом на макушке.
— Я не могла дома сидеть, — сказала Оля. — Пустишь?
— Я же не звала.
— Вот именно. Поэтому и пришла.
Она шагнула в прихожую, прижала Галину к куртке, пахнущей морозом и сигаретным дымом, и стояла так долго, что у Галины затекла шея. Оля была выше на десять сантиметров, метр семьдесят четыре против её метра шестидесяти четырёх, и обнимала как всегда: грубовато, будто вытаскивала из воды.
— Ты ему звонила? — спросила Оля в макушку.
— Нет.
— И правильно. Слушай, покажи, что собрано. Я разберусь. У меня руки широкие, я в коробки укладываю лучше, чем грузчик.
Галина хотела сказать, что справится сама. Но вдруг поняла, что у неё дрожит нижняя губа, и отвернулась к вешалке.
— Иди на кухню, — сказала она. — Чайник поставь.
— Уже иду.
Оля прошла мимо, оставив за собой холодный запах улицы. И что-то ещё, тонкое, едва слышное, цветочное. Галина не стала вспоминать, что именно. Голова не принимала лишнего.
На кухне Оля разложила пирог на разделочной доске, как делала всегда, с тех пор как они познакомились в общежитии текстильного колледжа, двадцать пять лет назад. Тогда Оля привезла из деревни банку солёных груздей и заставила всю комнату есть их с чёрным хлебом в два часа ночи. С тех пор так и повелось: если плохо, Оля приходила с едой.
— Кружку его куда? — спросила Оля, поднимая с сушилки белую кружку с отбитой ручкой.
— Ставь сюда.
— Ручка отбита.
— Знаю. Он в ней пил чай двенадцать лет. Всё собирался купить новую и не покупал.
Оля покрутила кружку в руках. Что-то мелькнуло у неё на лице и пропало, как тень от птицы на стене.
— Хочешь, я её в мусор?
— Нет. Положи в коробку с посудой.
— Он же не заберёт, он сам не возьмёт.
— Заберёт.
Оля молча кивнула и вместо коробки поставила кружку на подоконник. Галина увидела, но ничего не сказала.
Чайник закипел, щёлкнул. Они сели за стол, друг напротив друга, и Оля разрезала пирог на восемь неровных кусков, хотя ели двое.
— Ешь. С капустой, как ты любишь.
— Не хочу.
— Надо. Три куска.
Галина откусила и не почувствовала вкуса. Тесто было мягкое, капуста сладковатая, а во рту всё равно стояла бумага. Она прожевала, проглотила, взяла второй кусок и ела уже механически, глядя, как Оля отводит глаза к окну.
— Ты чего такая? — спросила Галина.
— Какая?
— Не смотришь на меня.
— Смотрю.
— Нет. Ты смотришь на подоконник, на чайник, на шкаф. На меня нет.
— Галь, я просто переживаю. Ну что ты.
Она улыбнулась, но улыбка вышла криво, только одним уголком рта. Галина отложила пирог.
Телефон на столе мигнул. Сообщение от свекрови, Ангелины Матвеевны: «Галочка, держись. Виктор дурак, я ему уже сказала». Она перевернула телефон экраном вниз. Ещё одна женщина, которая знала раньше, чем она.
— Кто-нибудь знает, к кому? — спросила она.
— К кому что? — Оля дёрнулась.
— К кому он ушёл. Ты же в курсе всех новостей. Может, Ирка из бухгалтерии что-то слышала. Или Кристина эта, с ресепшена, которая ему улыбалась на корпоративе.
— Кристина?
— Ну да. Она же вешалась на него в декабре. Я тогда видела, как она подавала ему пальто.
Оля потрогала пальцем край доски.
— Давай вещи собирать, — сказала она. — Потом разберёмся.
Они пошли в спальню.
В спальне Оля сразу взялась за нижнюю полку, где лежали свитера. Галина слышала, как она шуршит, как выдвигает ящики, как ставит коробку у стены. Работала Оля быстро, но не поднимала головы.
Галина сняла с верхней полки картонную коробку из-под обуви, тёмно-синюю, с потёртыми углами. Там Виктор хранил бумаги, гарантийные талоны и пару документов на дачу. Она открыла крышку, чтобы переложить всё в папку.
Под бумагами лежала бархатная коробочка. Маленькая, тёмно-красная, с золотой окантовкой.
Галина открыла её. Внутри лежали серьги-гвоздики с маленькими жемчужинами, на бархатной подушечке, с прикреплённым бумажным ценником. Ценник ювелирного магазина в торговом центре у метро. Она знала этот магазин. Она ходила мимо него семь лет и ни разу не заходила.
— Гляди, — сказала она. — Подарок.
Оля обернулась. Лицо её стало белым, как та фольга, в которой был пирог.
— Красивые, — сказала она, не глядя.
— Не мне.
— Почему ты так думаешь?
— Мой день рождения в августе. Восьмое марта далеко. Это для той. Для той, к которой он ушёл.
Галина закрыла коробочку. Щёлкнула защёлка, тихо, как замок на чужой двери.
— Оль.
— Что?
— Ты вчера ему звонила?
— Нет.
— А позавчера?
— Галя.
— Я просто спрашиваю. Ты странная с самого порога.
Оля села на край кровати, прямо на сложенное покрывало, которое Галина утром аккуратно расправила, и уронила руки между колен. Широкие ладони с коротко остриженными ногтями лежали одна на другой, как чужие.
— Мне надо тебе сказать, — произнесла она.
— Говори.
— Ты сядь.
— Я постою.
Оля подняла голову. Глаза у неё были серо-зелёные, светлые, и сейчас в них стояла вода, но не текла.
— Он ушёл ко мне, — сказала она.
Часы в коридоре тикали. Галина слышала каждый удар отдельно. Раз. Два. Три.
Она стояла с красной коробочкой в руке и смотрела на подругу. Ничего не двигалось внутри. Не рвалось, не падало. Просто стало очень ровно, как бывает в квартире после того, как вынесли всю мебель.
— Повтори, — сказала она.
— Он ушёл ко мне. То есть не ко мне даже, он… Галя, я…
— Повтори.
— Виктор ушёл ко мне.
Запах поднялся из воротника оливкового джемпера, лежавшего на кровати рядом. Ландыш. Тот же, что на куртке. Тот же, что в прихожей утром, когда Оля разматывала шарф. Галина не спрашивала его название. Ей и так стало всё ясно.
Она не закричала. Не швырнула коробочку. Даже не села. Просто положила серьги на верхнюю полку, туда, откуда взяла, и вернулась к рубашкам.
— Галя, — сказала Оля.
— Не сейчас.
— Я не хотела…
— Оль, я сказала, не сейчас.
Она складывала рубашку в полоску. Рукава внутрь. Ладонью по груди, чтобы не топорщилась. Ещё одна. Голубая. Ладонью по груди.
Оля сидела и смотрела. Потом встала и подошла ближе.
— Дай я…
— Не трогай.
Она отдёрнула руку от Галиной коробки, как от горячей сковороды.
— Хорошо. Хорошо. Только не молчи.
— Что ты хочешь услышать?
— Что угодно. Крикни. Ударь. Я заслужила.
— Ты пирог принесла, — сказала Галина. — С капустой. Ты знала, что я его люблю.
— Знала.
— Ты его пекла вчера вечером? Или сегодня утром?
— Сегодня. В шесть.
— В шесть утра ты пекла мне пирог, а потом ехала признаваться?
— Я хотела, чтобы ты сначала поела, — сказала Оля, и у неё дрогнул подбородок. — Потому что потом ты бы не стала.
Галина положила рубашку в коробку и выпрямилась. Спина болела, как будто она весь день таскала мешки.
— Расскажи, — сказала она. — Всё. С начала. Без «то есть» и без «я не хотела». Я хочу услышать, как это было.
— Тебе зачем?
— Затем, что через час он приедет за вещами, и я не хочу выглядеть дурой.
Оля кивнула. Села на стул у окна, где стоял их с Виктором гладильный столик, сложила руки на коленях.
— В августе, — сказала она. — На даче. Помнишь, ты уехала к матери на три дня, у Тамары Ивановны давление скакало. А Витя остался, ему надо было забор чинить. Я к вам приехала за помидорами, ты сама просила. Мы сидели на веранде, пили компот, и он мне рассказывал, как ему тяжело.
— Тяжело?
— Ну да. Как ты его перестала видеть. Что вы живёте, как соседи. Что он приходит с работы, а ты в телефоне, или с Полиной уроки делаешь, или спишь.
— Я спала, потому что вставала в шесть, — тихо сказала Галина.
— Я знаю. Я ему так и сказала. Честно. А он сказал, что понимает, но всё равно одиноко.
— И ты его пожалела.
— И я его пожалела.
Она произнесла это без оправданий, просто как факт. Галина отметила про себя: не плачет. Значит, репетировала.
— Дальше.
— Дальше был один вечер. Один. Я клянусь.
— Не клянись.
— А потом он начал звонить. Приезжал. Мы встречались в кафе, у метро. Он говорил, что не может без меня. Я говорила, что это ошибка. Он говорил, что уйдёт от тебя, я говорила, чтобы не смел.
— Сколько это длилось?
— С августа. Полгода.
— Полгода, — повторила Галина. — Ты была у нас на Новый год. Ты сидела вот здесь и резала оливье. Он рядом сидел. Вы передавали друг другу соль.
— Да.
— Ты мне подарила свитер, который сама связала. А ему сказала: «С Новым годом, Витя, будь счастлив».
— Галя…
— Не «Галя». Продолжай.
Оля вздохнула, и вздох получился дрожащий, рваный.
— В январе я сказала, что всё. Что не буду. Что не могу тебе в глаза смотреть. Он сказал, что тогда сам тебе всё расскажет. Я умоляла не говорить. Он сказал: «Значит, я уйду. И ты не будешь врать».
— Он ушёл, чтобы ты не врала?
— Он так сказал.
Галина засмеялась. Тихо, коротко, сама не поняла, откуда взялся звук.
— Какой заботливый.
— Он вчера приехал ко мне с сумкой. Я не пустила.
В комнате что-то сдвинулось. Галина почувствовала, как медленно поворачивается внутри какой-то ржавый винт.
— Что?
— Я не пустила его. Он ушёл от тебя ко мне, а я закрыла дверь. Стояла в тапках и говорила через цепочку, что он с ума сошёл. Он сидел на лестнице до одиннадцати вечера. Потом ушёл к тому приятелю. Он и сейчас там.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Потому что он тебе скажет по-другому. Он скажет, что я его позвала. Что я его увела. Что мы давно всё решили. Он умеет так говорить, ты знаешь, всё выглядит логично, и ты сама начинаешь сомневаться. Я хотела, чтобы ты услышала от меня первой.
— И поэтому пришла помогать собирать вещи.
— Не только.
— А зачем ещё?
— Не знаю, — сказала Оля. — Наверное, чтобы ты меня выгнала. Чтобы было ясно. Так, глаза в глаза. А не по телефону, не через смс.
Галина смотрела на неё и вдруг увидела, как Оля постарела. Не сейчас, а за эти полгода. Появились две складки у рта, которых не было на школьных фотографиях, и седина у корней над висками, которую она красила, но не ровно.
— Полгода, — повторила Галина. — Ты полгода мне улыбалась.
— Да.
— Ты держала за руку, когда мы хоронили папу.
— Да.
— И теперь пришла с пирогом.
— Да, Галя. Я знаю, как это выглядит.
— Ты не знаешь, — сказала Галина. — Ты не знаешь, как это выглядит. Ты смотришь изнутри.
Она не выгнала Олю. Это было самое странное. Она сама не понимала, почему.
Логика говорила: вон. Вон из квартиры, из жизни, из записной книжки. Двадцать пять лет дружбы, а в итоге чужая женщина с рыжими волосами сидит на стуле и рассказывает, как обнималась с твоим мужем на веранде.
Но руки не поднимались указать на дверь. Они продолжали складывать. Пуловер, ещё пуловер. Пара носков без пары. Ремень с потёртой пряжкой.
— Я пойду, — сказала Оля.
— Сиди.
— Ты же не хочешь меня видеть.
— Не хочу. Но сиди. Я хочу, чтобы ты видела.
— Что?
— Вот это, — Галина подняла ремень. — Это ремень, который я ему купила в Сочи, когда мы ездили в первый раз, через пять лет после свадьбы. Он тогда сказал, что никогда не снимет. Это его футболка, в которой он спал. Она вытянута на плечах, потому что он её любит. А вот это — носки. Одна пара. Второй не нашла три года назад. Я до сих пор ищу.
Оля закрыла лицо руками.
— Не надо, Галя.
— Надо. Ты хочешь, чтобы я поняла, что ты не злодейка. Хорошо. Я поняла. Ты не злодейка. Ты человек, который сделал подлость и пришёл в ней признаваться. Это разные вещи.
Оля опустила руки. Лицо у неё стало красным, пятнами, как бывает у людей, которые долго не плакали.
— Прости меня.
— Нет.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Прости — это когда я решу. А я не решила.
В прихожей хлопнула дверь. Звякнули ключи, тяжёлый ботинок стукнул о порог.
— Мам, а почему у нас на пороге чей-то пирог? — раздался голос Полины.
Дочь вошла в спальню в куртке нараспашку, с рюкзаком на одном плече. Шестнадцать лет, тонкая, с длинной русой косой, перекинутой на грудь, и с ободком брекетов на верхних зубах. Она посмотрела на Олю, потом на мать, потом на коробки.
— Всё уже? — спросила она.
— Что «всё»?
— Ну, папа. Это его вещи?
— Да.
— А тётя Оля зачем?
— Помогает.
Полина не двинулась. Она стояла в проёме и смотрела на Олю долго, чуть щурясь, как смотрят на задачу с подвохом. Потом сказала, очень ровно:
— Так вы ей сказали?
— Что «сказали»? — спросила Галина.
— Ну, что она знает. Я думала, вы сначала маме… Ладно. Я пойду.
— Стой, — сказала Галина.
Полина остановилась. Плечи её поднялись к ушам.
— Что ты знала?
— Мам, ну не надо.
— Полина.
— Я в ноябре их видела, — сказала дочь. — В кафе у школы. Они сидели у окна. Тётя Оля держала папу за руку. Я подумала, ну, может, ей плохо. Она же когда-то развелась и… ну, я подумала, папа её утешает.
Слово «развелась» было для Галины как заноза под ногтем. Она усилием заставила себя смотреть на дочь.
— И ты никому не сказала?
— Я решила, что это не моё дело.
— Полина, тебе шестнадцать.
— Я знаю, сколько мне лет!
— Ты видела, как отец держит за руку другую женщину, и промолчала.
— Потому что я не знала, что это значит! Может, они просто друзья. Вы же с тётей Олей всегда друзья, с детства. Я думала, он для тебя…
Голос дочери сломался. Она отвернулась и стукнула рюкзаком о дверной косяк.
— Иди умойся, — сказала Галина, и сама удивилась, что голос вышел мягким.
— Мам…
— Иди.
Дочь ушла в ванную. Зашумела вода, потом стало тихо, и было слышно, как она сидит на бортике и не выключает кран.
Оля стояла у окна, вцепившись в подоконник.
— Я сейчас уйду, — сказала она.
— Иди.
— Только пирог оставлю.
— Не надо мне твоего пирога.
— Оставлю. Полина не ела с утра.
Галина не ответила. Оля двинулась к двери, задев плечом косяк, взяла свой синий шарф с ручки шкафа и начала его наматывать. Два оборота, три. Пальцы путались.
— Тётя Оля, — сказала Полина из дверей ванной, вытирая лицо рукавом. Глаза у неё были красные. — Он же вас не любит. Папа. Он просто… ну, он не может быть один.
Оля замерла с шарфом на шее.
— Знаю, — сказала она. — Поэтому и не пустила.
Её не остановили.
После ухода Оли в квартире стало тихо, как в аквариуме. Галина закрыла последнюю коробку, заклеила скотчем и подписала фломастером: «Рубашки». Потом «Свитера». Потом «Разное». Ручка «Разное» получилась слишком жирной, буквы налезли друг на друга.
Она прошла на кухню. Пирог лежал на разделочной доске, нетронутый. Кружка с отбитой ручкой стояла на подоконнике, там, куда её поставила Оля. Солнце, упавшее в окно, высвечивало на белой глазури тонкую сетку трещин.
Чай остыл. Она вылила его в раковину и не стала наливать новый.
— Мам, — Полина появилась в дверях кухни. Она уже успела переодеться в домашнее, волосы расплела, и коса больше не лежала, а висела мочалкой. — Я хотела сказать.
— Что?
— Я не специально.
— Я знаю.
— Мне было страшно, что ты будешь плакать. А ты вообще не плачешь. Это ещё страшнее.
— Я не могу сейчас.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, — сказала Галина устало, без злости. — Иди сюда.
Полина подошла и села рядом на табуретку, чуть боком, как садятся подростки, которые одновременно хотят обняться и убежать. Галина положила ладонь ей на затылок.
— Ты в тот день домой пришла и ужинала. Ты помнишь? Я котлеты жарила.
— Помню.
— А потом я тебя спросила, как дела, а ты сказала «нормально».
— Я не знала, как сказать.
— А я не знала, как спросить.
Они сидели так минуту. Потом Полина уткнулась ей в плечо и произнесла куда-то в свитер:
— Папа мне вчера писал. Что он тебя любит по-своему, но так надо.
— Что «так надо»?
— Не знаю. Просто «так надо».
— Покажи.
Дочь вытащила телефон, открыла мессенджер. Сообщение: «Полюшка, не держи зла. Я всегда буду рядом. Просто так лучше для всех». Отправлено в 22:41. Галина прочитала один раз. Потом отдала телефон обратно.
— Ты ответила?
— Нет.
— Хорошо.
— Мам, а если он спросит?
— Тогда ответишь, что хочешь. Ты не обязана его наказывать. И не обязана его защищать.
Полина кивнула и затихла.
Телефон Галины зазвонил на столе. На экране высветилось «Мама». Тамара Ивановна звонила по субботам ровно в двенадцать, как радио.
— Галя, ты дома? — голос у матери был бодрый и сухой. — Люба звонила, сказала, что Витька твой ушёл. Это правда?
— Правда.
— Собираешься его собирать?
— Уже собрала.
— Правильно. Мужики — как гости. Чем быстрее выставишь, тем меньше шкодят. Ты к кому-нибудь пойдёшь?
— В смысле?
— Ну, к юристу. Квартира-то на кого?
— На двоих.
— Смотри у меня. Не отдавай ему ничего. Ты девятнадцать лет на этом горбу.
— Мам, я перезвоню.
— Не вздумай его жалеть.
— Перезвоню, — повторила Галина и нажала отбой.
Полина смотрела на неё с осторожным любопытством.
— Бабушка права?
— Бабушка всегда права. Только в её жизни всё было проще.
— А у нас?
— А у нас, — Галина отпила воды из стакана, — у нас пока сложно.
Она поставила стакан, и он стукнул о столешницу громче, чем нужно. Полина вздрогнула.
— Прости.
— Ничего.
Вода в стакане качалась. Галина смотрела, как она успокаивается, и почему-то подумала, что не помнит, когда в последний раз пила воду просто так, потому что хочется.
Виктор приехал в два ровно. Не в десять минут третьего, не в без пяти, а ровно в два, как приезжал на все встречи: от него это всегда было знаком уважения. Сегодня Галина отметила это без обычной благодарности.
Он стоял на лестничной площадке в тёмно-синей куртке, которая, кажется, тоже пахла ландышем, и держал в руке пакет из магазина с продуктами. Сорок три года, метр восемьдесят два, залысины, за последний год стали глубже, и небольшой шрам на подбородке от давнего падения с велосипеда, который ему шёл, придавая лицу мальчишеское выражение. На левой руке часы, подарок её отца на свадьбу.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Коробки в коридоре. Вон, у стены. Восемь штук и два мешка.
— Спасибо. Я думал, ты не…
— Не что?
— Что ты не соберёшь. Что придётся мне.
— Я не хотела, чтобы ты рылся в моих шкафах.
Он переступил порог, разулся, аккуратно поставил ботинки на коврик. Галина смотрела на его носки: серые, левый чуть выше правого, потому что он всегда так натягивал. Девятнадцать лет одних и тех же носков.
— Я не собирался…
— Собирался. Ты всегда ищешь, где что лежит, когда нервничаешь.
Он покраснел. Вошёл на кухню, и она пошла за ним, чувствуя, как ноги налились тяжестью, как в бассейне, когда вода доходит до груди.
— Чай будешь? — спросила она.
— Не откажусь.
Она достала с подоконника белую кружку с отбитой ручкой и налила в неё кипятка, бросила пакетик. Поставила перед ним. Он посмотрел на кружку, потом на неё.
— Ты оставила её мне?
— Она твоя. Двенадцать лет.
— Спасибо, — сказал он, и голос дрогнул.
Её стало тошнить от этой дрожи. Вот так он и умел: чуть-чуть слабости, чуть-чуть нежности, и ты уже смягчаешься. Двенадцать лет она разглаживала эти складки, а теперь видела: они были нарисованы.
— Оля была у меня утром, — сказала она.
Виктор перестал дуть на чай.
— Что?
— Помогала собирать твои вещи. Принесла пирог.
— Галя…
— Она рассказала.
Он поставил кружку. Сначала осторожно, потом чуть громче. Кружка стукнула о стол.
— Что она рассказала?
— Всё.
— Это неправда.
— Про август? Про веранду?
— Она всё преувеличила. Она сама меня позвала, сама звонила, я вообще был не в себе…
— Витя.
— Она замужем была за этим, помнишь, за Игорем. Она привыкла, что за ней ухаживают. Я просто…
— Витя, — повторила Галина, и он замолчал. — Она мне сказала, что ты так и скажешь.
Он открыл рот. Закрыл. Плечи его опустились.
— Она тебе сказала.
— Да. Слово в слово. Что она тебя позвала, что вы давно решили. Слово в слово.
— Она манипулирует.
— Она пришла с пирогом и призналась мне в глаза. Это тоже манипуляция?
Виктор молчал. Потом сказал тихо:
— Я не хотел тебя ранить.
— Ты ушёл, не назвав имени. Ты хотел, чтобы я узнала сама, или чтобы никогда не узнала?
— Я хотел, чтобы всё было по-человечески.
— По-человечески. — Галина села напротив. — У тебя коробочка в шкафу лежала. Серьги с жемчугом. Кому?
Лицо его дёрнулось, как от пощёчины.
— Ты нашла.
— Кому?
— Ей. На восьмое марта.
— Она приняла?
— Нет.
— Тогда зачем ты ушёл?
Он уставился в кружку. На белой эмали, у самого донышка, темнело маленькое коричневое пятно от заварки, которое не отмывалось.
— Потому что я больше не мог, — сказал он. — Дома у меня не было воздуха. Я приходил, а ты уже спишь. Или Полина. Или мать твоя звонит. Мне казалось, что я мебель.
— А ей ты казался человеком?
— Да.
— Она тебя не пустила на порог.
— Потому что она струсила.
— Потому что она не хотела, — сказала Галина. — Это не одно и то же.
Виктор поднял голову. В глазах у него блестело, но ни одна слеза не упала.
— Ты злишься.
— Я не злюсь. Я не знаю, что я. Сегодня утром я собирала твои рубашки и складывала каждую рукавами внутрь, потому что так ты любишь. И вдруг поняла, что мне это делать не нужно. Что никто не заставлял. Я хотела, чтобы ты пришёл и увидел, какая я хорошая.
— Ты и есть хорошая.
— Не надо, — сказала она устало. — Хорошая жена не в том, кто рубашки складывает. А в том, кто вовремя уходит. Мне уйти надо было раньше тебя. Или сказать. Или хотя бы закричать.
— Ты же никогда не кричала.
— Вот именно.
В дверь позвонили.
Они оба вздрогнули. Виктор побледнел.
— Это она? — спросил он.
— Не знаю.
Галина встала. Ноги подчинились не сразу. В прихожей она открыла дверь, не глядя в глазок.
Оля стояла на площадке. Без шапки, с красными глазами, с растрёпанными рыжими волосами. Шарф намотан криво. В руках она держала чёрный пакет.
— Я не за ним, — сказала она. — Я вот. Забыла. У меня в машине лежало, привезла тебе.
— Что там?
— Твои фотографии. С дачи. Те, что ты мне отдавала печатать, помнишь? Три года назад. Я всё забывала. А сегодня подумала: вот сейчас надо.
Галина взяла пакет, ощутив его вес: плотный, как стопка писем.
— Спасибо, — сказала она.
— Он там?
— Там.
— Я не зайду.
— Заходи.
Оля не поверила ушам.
— Что?
— Заходи, — повторила Галина. — Втроём разговаривать будем. Хоть раз в жизни по-человечески.
Оля вошла. Разулась, аккуратно положила шарф на тумбочку. В прихожей повеяло ландышем, и Галина, узнав его, слегка улыбнулась. Оля этого не заметила.
Они втроём оказались на маленькой кухне, за столом, рассчитанным на четверых. Виктор вжался в угол, Оля села на табуретку возле окна, Галина осталась стоять, опершись бедром на раковину.
Запах чая смешивался с запахом духов. На столе остывала кружка.
— Я хочу сказать вам обоим, — произнесла Галина. — Один раз. И потом больше не буду.
— Галя…
— Не перебивай, Витя. Ты уходишь. Это твоё решение, я его не отменю. Ты будешь жить, где хочешь, но Полину не потеряешь. Она тебя любит, и ты будешь приезжать по средам и по выходным, как договоримся. Алименты платить будешь по закону, пока ей не исполнится восемнадцать. Об этом мы поговорим отдельно, с бумагами.
— Конечно, — сказал он. — Само собой.
— Квартира остаётся мне и Полине. Твою долю мы оформим потом, я не хочу тебя выгонять на улицу, но и жить с тобой в одних стенах не буду. Сегодня ты заберёшь всё, что в коробках. Остальное я вышлю.
— Хорошо.
— Ключи от дачи ты мне отдашь сейчас.
Виктор дёрнулся.
— Галя, при чём тут дача?
— Она мамина. И моя. И Полинина. Ты там был в гостях. Отдай.
Он помолчал и полез в карман куртки. Достал связку: два ключа, один длинный, латунный, второй маленький, от сарая, на брелоке в виде красной рыбки. Положил на стол. Она не взяла сразу.
— А теперь ты, — сказала она Оле.
Оля вздрогнула.
— Что?
— Ты сказала, что хотела, чтобы я выгнала тебя. Я не выгоню. Но и не прощу. Ты вернёшься домой и подумаешь, что теперь с этим делать. А я подумаю, нужна ли мне ты. Двадцать пять лет назад ты принесла мне груздей. Я это помню. Но сегодня я не знаю, что помнить.
— Галя, я готова на что угодно.
— Ты не можешь ничего дать, — сказала Галина. — Потому что то, что ты взяла, обратно не положишь.
— Я не брала.
— Ты не отказалась. Это то же самое.
Оля закрыла лицо ладонями. Плечи у неё затряслись, но звука не было.
Виктор смотрел в стол.
— Что дальше? — спросил он.
— Дальше ты допиваешь чай и выносишь коробки. Мы с Олей ждём в комнате. Полина в своей. Никто не кричит, никто не хлопает дверью.
— А потом?
— Потом не знаю.
Она взяла ключи со стола. Красная рыбка легла в ладонь тёплой. Галина сжала пальцы, и латунь врезалась в кожу.
Коробки они носили втроём, молча, будто разгружали чужую машину. Виктор нёс тяжёлые, Оля лёгкие, Галина открывала двери. Двенадцать рубашек, шесть свитеров, ремень с сочинской пряжкой, книги в мягких обложках, набор отвёрток, дрель в жёлтом кейсе. Всё, что составляло девятнадцать лет чужой жизни, влезло в багажник и на заднее сиденье его старой серой машины.
Полина стояла в дверях своей комнаты, обхватив локти. Когда отец проходил мимо с последней коробкой, она не отступила. Он остановился.
— Поль.
— Что?
— Я позвоню в среду.
— Хорошо.
— Ты мне ответишь?
— Если захочу, — сказала дочь. — Я подумаю.
Он кивнул. Открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но не сказал. Перехватил коробку удобнее и вышел.
Оля задержалась в прихожей. Она стояла с шарфом в руках, не надевая его.
— Можно я позвоню? Не сейчас. Потом. Через месяц.
— Не знаю, — сказала Галина.
— Хорошо. Я поняла.
— Ты ничего не поняла. Я тоже.
Оля надела шарф, намотала два оборота, три. Взялась за ручку двери, но не открыла.
— Он ведь ушёл не ко мне, Галь, — сказала она тихо. — Он ушёл от тебя. Не потому, что ты плохая. Просто он привык, что его несут. А ты устала.
— Я знаю, — ответила Галина.
— Ты знала?
— Давно. Я думала, что это пройдёт.
— А оно не прошло.
— Нет.
Оля кивнула, вытерла нос рукавом и вышла. Шаги её затихли на лестнице. Хлопнула дверь подъезда, звякнул домофон.
Галина закрыла замок. Один оборот. Второй.
В квартире стало просторно, и от этого казалось, что стены отступили. Она прошла по комнатам, не включая света. В спальне на кровати лежало сложенное покрывало, гладкое, как тарелка. Верхняя полка в шкафу была пуста. Там не осталось даже пыли, потому что она вытирала её вчера, ещё не зная зачем.
Вечером они с Полиной ели пирог. Холодный, с капустой, прямо на разделочной доске, без тарелок, отрезая куски ножом. Полина ела молча и жадно, как ест человек, который весь день не помнил про голод.
— Вкусно, — сказала она.
— Вкусно, — согласилась Галина.
— Мам, а мы её простим?
— Кого?
— Тётю Олю.
— Не знаю.
— А папу?
— Полин. — Галина положила нож. — Я сегодня не знаю ни про кого. Сегодня я знаю, что у нас есть пирог и суббота. Всё остальное потом.
— Ладно.
За окном опять заскрипела лопата. Рашид, видимо, вышел добирать снег с парковки. Ритмичный звук заполнил кухню, и Галина вдруг подумала, что слышит его с утра, а сейчас он звучит по-другому. Не как удары, а как дыхание.
Полина ушла спать в половине одиннадцатого. Галина осталась на кухне одна. Посуда была вымыта. Стол протёрт. Только на подоконнике, там, где стояла кружка, осталось белое пятно от солнца.
Она открыла нижний шкаф и достала пакет с землёй, купленный в октябре для фиалок, которые так и не пересадила. Вытащила из коробки старую луковицу гиацинта, которую бросила ещё осенью, вялую, с сухими чешуйками. Потрогала. Живая.
Кружки на подоконнике уже не было. Виктор унёс её с собой, вместе с двенадцатью рубашками.
Галина постояла над раковиной. Потом достала из верхнего шкафа другую, синюю, из набора, который дарили на свадьбу, и который они не доставали, потому что было жаль. Насыпала в неё земли. Воткнула луковицу, придавила пальцем, чтобы села крепко. Налила воды из-под крана, и вода подступала к самому краю, но не пролилась.
Она поставила кружку на подоконник, туда, где раньше стояла белая.
Ландыш давно выветрился из квартиры. Пахло землёй и остывшей капустой, простыми, честными запахами. Галина выключила свет и осталась стоять в темноте, слушая, как за стеной у Полины тикают часы.
В шкафу на верхней полке ждал чистый угол. Она знала, что завтра поставит туда что-нибудь своё.
