— Галина, ну ты же взрослая женщина! — распиналась свекровь. — Ну ты же должна понимать, что мой сын — не твоего поля ягода! Он из другого теста слеплен, из другого замеса. Ты ему не пара. Ты из простой семьи. Отец — автослесарь, а мать — продавщица. Ты никогда не была ему ровней.
— И платье твое за сорок тысяч ничего не изменит. И кольца эти дешевые с фианитами. Его отец — кандидат наук. Славочка достоин лучшего. А что ты в жизни видела? Родительские скандалы?
Кстати, это было наглой ложью. Потому что моя семья была очень дружной. И папа-автослесарь боготворил маму. Он слова ей грубого никогда не сказал, но свекрови было все равно.
— С тобой-то и поговорить не о чем! А мой Славочка такой начитанный мальчик. Он достоин Марины Селиверстовой, которая его с первого класса любит. Которая ждала его все эти годы, пока он с тобой время терял. А ты перед ним одним местом крутила и на шею вешалась. А Марина — приличная девочка, из очень хорошей семьи!
Вот так, без точки, без передышки, на одном дыхании, как будто боялась, что я ее перебью, говорила Зинаида Павловна.
Она сидела на моем продавленном диване, на том месте, где мы со Славиком смотрели сериалы и ели пиццу из коробки прямо руками. Чашку чая, которую я ей налила по инерции, по привычке к гостеприимству, она даже не тронула. Побрезговала, наверное, моим дешевым пакетированным чаем.
А я… Господи, ну что я могла сделать? Я почему-то смотрела на ее туфли. Лаковые, кроваво-красного цвета, с какими-то нелепыми золотыми пряжками. И вот ведь что странно, думала я не о том, что она мне говорит, а о том, специально ли она их надела для этого разговора или просто совпало так.
А началось все за три дня до этого. Славик позвонил вечером, и я сразу поняла — что-то случилось. Потому что он же никогда не звонил по вечерам. Писал — да, голосовые присылал постоянно, картинки с котиками.
Но чтобы звонить? Нет, это было совсем не в его духе.
— Галь, — сказал он, — мама считает, что нам нужно расстаться. Что мы не подходим друг другу. Что я должен жениться на Марине.
Я рассмеялась. Громко, истерично, как смеются в кино, когда герою сообщают что-то абсурдное.
— Славик, свадьба через неделю. Гости. Платье. Ресторан. Какая Марина?
— Мама говорит… — замялся он.
— Славик, — я перестала смеяться, — я беременна. Восемь недель. Я вчера была у врача.
Он замолчал, долго пыхтел в трубку.
— Ты врешь, — сказал он наконец. — Мама предупреждала, что ты так скажешь. Что будешь удерживать любой ценой. Докажи.
— Есть результаты УЗИ, — сказала я.
— Этого не может быть, — мямлил Славик. — А я не уверен, что я отец. Докажи.
Я нажала отбой и села на пол в коридоре, прямо на холодный линолеум. И сидела там, наверное, час, гладила свой еще плоский живот и думала: «Ну и как теперь, маленький, мы с тобой будем жить без папы? Который оказался маменькиным сынком в свои тридцать два года».
А потом приехала Зинаида Павловна собственной персоной, с этой своей речью на одном дыхании, в кроваво-красных туфлях и конвертом в крокодиловой сумке.
— Вот, — она выложила конверт на журнальный столик. — Здесь триста тысяч. На решение проблемы хватит вполне.
Так она назвала моего ребенка — проблема, которую можно решить за триста тысяч.
Я подошла к двери и открыла.
— Зинаида Павловна, выйдите, пожалуйста, из моей квартиры. И конверт заберите.
Она смотрела на меня снизу вверх, так и не встав с дивана. И вот тут-то на лице у нее что-то дрогнуло. Недоумение, что ли, растерянность. Как будто она, ну честное слово, впервые в жизни встретила человека, который отказывается от денег.
— Ты еще пожалеешь, — процедила она и наконец поднялась. — Славочка женится на Марине через неделю, не на тебе, а на ней. А ты… Ты останешься ни с чем.
Неделя прошла как в бреду. Я ходила на работу, потому что больничный не возьмешь с диагнозом «разбитое сердце». Я готовила себе еду, потому что внутри меня кто-то уже требовал своей порции витаминов. Я звонила маме и врала, что все хорошо, потому что не могла заставить себя произнести вслух эти слова — свадьбы не будет.
А двадцать третьего октября, в субботу, в тот день, когда я должна была надеть платье за сорок тысяч и кольцо с фианитом, в мою дверь позвонили.
Это был Славик. В костюме, при галстуке, с белой розой в петлице, весь готовый, весь с иголочки, жених хоть куда.
— Галь, — сказал он, и подбородок у него затрясся, как у ребенка, который вот-вот разревется. — Галь, я не могу. Я сижу в машине, мне ехать в ЗАГС, а я не могу. Я ее не люблю. Я вообще не понимаю, что я делаю.
Я молча прошла в комнату, достала из ящика конверт и вернулась.
— Что это? — спросил он.
— Открой.
Он открыл. Вытащил черно-белый снимок, вгляделся.
— Это УЗИ, — сказала я. — Видишь эту точку? Это не проблема, как сказала твоя мать. Это твой ребенок. Сердце бьется по сто сорок восемь ударов в минуту. Я слышала.
Славик смотрел на снимок, и руки у него дрожали так, что бумага шелестела.
— Галь… — прошептал он. — Галь, прости меня.
Он не поехал в ЗАГС. Он позвонил матери прямо с моего порога, и я слышала, как она кричит на том конце про позор, про Марину, про то, что он ей всю жизнь сломал.
А Славик слушал, слушал, а потом сказал очень тихо:
— Мама, я буду с Галей. И с нашим ребенком. Не звони мне больше.
Мы расписались через месяц, без гостей, без платья, без ресторана, просто пришли в ЗАГС и поставили подписи. Зинаида Павловна не пришла. И не позвонила. Она просто исчезла из нашей жизни, как будто ее и не было никогда.
А потом родилась Машка – три с половиной килограмма счастья с глазами Славика и моим носом-картошкой. И мы зажили, закрутились, завертелись в этом сумасшедшем водовороте из бессонных ночей, детских криков и бесконечного счастья.
Зинаида Павловна впервые появилась у нас на пороге в первый день рождения дочери. С огромным пакетом из «Детского мира», с какой-то коробкой, с конфетами.
— Я бабушка, — сказала она. — Имею право видеть внучку. Вы же не соизволили сами приехать ко мне. Будто я вам чужая.
Славик вышел из комнаты с Машкой на руках. Посмотрел на мать, потом на меня.
— Мам, — сказал он, — ты называла ребенка проблемой. Ты хотела, чтобы ее не было. А теперь ты хочешь быть бабушкой?
— Славочка, я же хотела как лучше… — лицо Зинаиды Павловны стало слащавым. — Какая разница, что я хотела. Ты свой выбор сделал. Я вижу, ты счастлив. Все что я говорила — уже в прошлом. Видишь, я пришла. Я приняла твой выбор.
— Уходите, — сказала я. — Лучше никакой бабушки, чем такая. Лучше пустое место в жизни ребенка, чем женщина, которая предлагала деньги за то, чтобы его не стало.
Зинаида Павловна с вызовом глянула на сына, Машка у него на руках заплакала.
— Мам, действительно, уходи, лучше, — сказал Славик.
Зинаида Павловна ушла. Пакет из «Детского мира» так и остался в подъезде. Мы его потом отнесли на мусорку, даже не посмотрев, что внутри. Некоторые считают, что я поступила жестоко, не позволив ей увидеть внучку
