— Первая жена — законная! А ты так, погулять вышла!
Екатерина поставила чашку на блюдце. Не резко, не со стуком. Просто поставила и оставила руку на столе.
Свекровь сидела напротив, в своём кресле, которое давно считала своим, хотя стояло оно в квартире Екатерины. За столом были ещё двое: Сергей, муж, и Женя, четырнадцатилетний сын Сергея от первого брака. Мальчик как раз тянулся за хлебом и замер на середине движения.
— Мама, — сказал Сергей негромко.
— А что «мама»? Я правду говорю. Лена — венчанная. Тебя в церкви с ней венчали. А эта, — свекровь кивнула на Екатерину, не глядя, — так, приблудная.
Екатерина молчала. Пауза была её инструментом, и она это знала.
Ей сорок семь. Старшая медсестра в кардиологии, двадцать три года стажа, из них восемь — старшей. Она умела не отвечать сразу и на планёрках, и у постели, и здесь, за собственным столом.
Со Сергеем они вместе пять лет, расписаны четыре. Квартира — двушка на Ангарском — куплена ею до брака, за наличные с продажи бабушкиной комнаты и своих накоплений. Сергей въехал к ней уже готовый: с чемоданом, сыном по выходным и матерью, которая приходила «помочь», а оставалась командовать.
Первая жена Сергея, Лена, жила в другом конце города с Женей. Алименты Сергей платил честно — четверть с официального. Это Екатерина знала точно, потому что видела расчётный лист. Но кроме алиментов была ещё одна статья, о которой в доме говорили полушёпотом. «На Женечку».
— Ты доедай, — сказала Екатерина мальчику. — Хлеб бери.
Женя взял хлеб. Свекровь фыркнула.
Телефон Сергея зажужжал на столе. На экране — «Лена». Сергей накрыл его ладонью, будто хотел спрятать, и вышел в коридор.
— Опять что-то с Женечкой, — умилилась свекровь. — Мать переживает. Это тебе не понять.
— Отчего же, — сказала Екатерина. — Понять несложно.
Сергей вернулся через пять минут. Лицо было такое, какое она уже выучила: виноватое и упрямое одновременно.
— Кате, мне надо будет завтра подскочить. Кран у них потёк, Лена одна, не справится.
— Кран, — повторила Екатерина.
— Ну да. Течёт.
— Хорошо.
Она встала и понесла посуду к раковине. Свекровь смотрела ей в спину с торжеством человека, который выиграл спор, ещё не начав его.
За следующую неделю «на Женечку» ушло три раза. Куртка — «зимняя, старая мала». Репетитор по английскому — «у них там ОГЭ на носу». И тот самый кран, который Сергей поехал чинить и вернулся без гаечного ключа, зато отдал Лене шесть тысяч «на сантехника».
Екатерина считала. Не вслух. Она вообще редко говорила вслух то, что считала.
В субботу Женя приехал к отцу с ночёвкой. Сергей ушёл в гараж, свекровь дремала перед телевизором, и мальчик остался на кухне с Екатериной. Он был неплохой парень — открытый, немного нескладный, с ломающимся голосом.
— Теть Кать, смотрите, — он вытащил телефон. Новый, крупный, в дорогом чехле. — Мамка подарила. Сама себе тоже такой взяла, только золотой.
— Красивый, — сказала Екатерина. — Дорогой, наверное.
— Не знаю. Мам говорит, сейчас можно себе позволить. Она теперь по субботам на ноготочки ходит, к мастеру на дом даже. И на массаж.
Екатерина резала морковь. Нож шёл ровно.
— А сам-то как? В секцию свою ходишь? Ты ж хотел на плавание.
Женя погрустнел.
— Не. Мам говорит, денег нет. Дорого. Восемь тысяч за месяц, там бассейн хороший. Она сказала, отец не даёт.
Нож остановился.
— Отец не даёт, — повторила Екатерина.
— Ну да. Мам всё время говорит, что отец жадный и на нас плюёт. Только тёте Кате на новую машину. — Женя смутился. — Вы не обижайтесь. Это она так.
— Я не обижаюсь, — сказала Екатерина. — Машину, кстати, я сама себе купила. В кредит. Пять лет назад.
Мальчик пожал плечами. Ему было четырнадцать, деньги для него были туманом, из которого иногда падал новый телефон, а иногда — «нет, дорого».
Вечером, когда Женя уснул на разложенном диване, Екатерина села за ноутбук. Открыла банковское приложение. У них с Сергеем был настроен общий просмотр истории по его карте — он сам когда-то подключил, чтобы «не терять чеки». Он давно забыл об этом. Она — нет.
Она выгрузила выписку за год. Отфильтровала переводы получателю «Елена В.». Экспортировала в таблицу. Сложила.
Двести четырнадцать тысяч. За двенадцать месяцев. Сверх алиментов.
Она посмотрела на назначения платежей там, где Сергей их ставил. «Женьке на куртку». «На репетитора». «На секцию — 8000». Этот перевод повторялся четыре раза. Тридцать две тысячи. На секцию, в которую Женя не ходил, потому что «денег нет».
Екатерина не хлопнула крышкой ноутбука. Она сохранила таблицу, отправила себе на почту и легла спать.
Утром, пока Сергей отвозил сына домой, она сделала два звонка.
Первый — в плавательный клуб «Дельфин» на Тракторном. Записала Женю на год. Оплатила картой — своей, не общей. Восемьдесят с небольшим тысяч за годовой абонемент со скидкой. Взяла квитанцию, скачала на телефон.
Второй звонок был короче.
— Лена? Это Екатерина. Жена Сергея.
В трубке помолчали.
— И чего надо?
— Ничего. Хотела уточнить: Женя на плавание ходит?
— А тебе какое дело до моего сына?
— Значит, не ходит. Ясно. Всего доброго.
Она положила трубку раньше, чем Лена нашлась с ответом.
Сергей вернулся к обеду. Свекровь была тут же — приехала «на воскресный борщ», как приезжала каждую неделю, будто это входило в расписание квартиры.
— Сядь, — сказала Екатерина мужу. — Поедим.
Сели втроём. Екатерина разлила борщ. Дождалась, пока Сергей возьмёт ложку, и положила на стол распечатку.
— Это что? — спросил он.
— Выписка. Твои переводы Лене за год. Двести четырнадцать тысяч. Сверх алиментов.
Сергей отложил ложку.
— Кате, это на сына. Ты же знаешь.
— Знаю. — Она положила рядом второй лист. — А это квитанция. Секция плавания, «Дельфин», год оплачен. Мной. Вчера.
— Зачем ты… — начал он.
— Затем, что ты четыре раза перевёл Лене по восемь тысяч на эту секцию. Тридцать две тысячи за год. А Женя вчера мне сказал, что не ходит. Потому что «денег нет». И что отец жадный.
Тишина.
Свекровь первой не выдержала.
— Ну и что? Мало ли, деньги на другое ушли. У ребёнка потребности.
— Потребности, — сказала Екатерина. — Новый телефон. И второй такой же, золотой, себе. И маникюр на дому по субботам. Массаж. Это Женя рассказал, не я придумала.
— Мама, — Сергей повернулся к свекрови, и голос у него сорвался. — Ты же говорила, что Лена еле сводит концы. Ты сама меня уговаривала добавлять. «Ребёнок, ребёнок».
— А что я? — Свекровь подобралась. — Я про ребёнка. Откуда мне знать, куда Ленка деньги девает.
— Ты у неё была в квартире две недели назад. Ты не видела телефон?
Свекровь замялась.
— Видела какой-то. Мне не докладывают.
— Значит, видела. — Сергей смотрел то на мать, то на выписку. — И молчала. И меня же гоняла: «отвези, добавь, помоги, она одна».
— Я по-родственному! — Свекровь повысила голос. — Лена — мать твоего сына! Венчанная! А эта считает копейки, как все они!
— По-родственному, — повторила Екатерина ровно. — По-родственному — это когда деньги доходят до ребёнка. А не до маникюра.
Сергей встал, отошёл к окну. Плечи у него были опущены.
— Она мне говорила, что на секцию не хватает, — сказал он тихо. — Каждый месяц говорила. Я переводил отдельно. Я думал, Женька плавает.
— Он не плавает, — сказала Екатерина. — Теперь будет. Абонемент у него. Ребёнку — всегда. В ноготочки — больше ни рубля.
Свекровь хотела что-то сказать, но Сергей поднял руку.
— Мам. Хватит.
Это было ново. За пять лет Екатерина ни разу не слышала, чтобы он так сказал матери.
Свекровь поджала губы, встала и ушла в комнату. Борщ остался нетронутым в трёх тарелках.
Вечером Сергей долго сидел на кухне один. Потом пришёл к Екатерине.
— Я завтра с Ленкой поговорю. Переводы прекращу. Буду платить напрямую — за что вижу чек.
— Хорошо, — сказала она. — Только сначала узнай, как это правильно. Чтобы Лена потом не написала на тебя, что ты алименты не платишь.
— Она не напишет.
— Ты в прошлом году думал, что Женя плавает.
Он замолчал. Возразить было нечего.
В понедельник, после смены, Екатерина заехала не домой, а на Комсомольскую, где сидела в маленькой конторе Тамара Ильинична — бывшая пациентка её отделения, юрист по семейным делам. После инфаркта Тамара сама предлагала: если что, заходи, я твоя должница.
— Кать, ты садись. — Тамара отодвинула бумаги. — Рассказывай, только по делу, у меня в полшестого клиент.
Екатерина рассказала. Коротко, по пунктам: квартира её, добрачная; машина её, в кредит; муж платит алименты официально и сверх того гонит деньги бывшей.
— Так, — Тамара сняла очки. — По порядку. Квартира куплена до брака?
— За год до.
— Значит, добрачное. Совместно нажитым не считается. Даже если он в ней прописан — прописка это только право пользования, не собственность. При разводе он на квадратные метры претендовать не может.
— Я не развожусь.
— Я на всякий случай. Дальше. Машина в кредит — на кого оформлена?
— На меня. Плачу я. Он ни рубля не вложил.
— Тоже твоё. Теперь эти переводы бывшей. Тут интереснее. Официальные алименты он платит — четверть, всё по закону. А сверх — это его добрая воля, дарение по сути. Никто его заставить не может, но и вернуть он их не сможет. Что перевёл — то ушло.
— Мне не нужно возвращать. Мне нужно, чтоб деньги доходили до ребёнка.
— Тогда пусть оформит целевые расходы. Секцию, репетитора, кружки оплачивает напрямую организации, с назначением платежа. Тогда это видно и не растворяется в чужом маникюре. И храните квитанции. Если бывшая потом заявит, что он ничего не давал, — у вас чеки.
Екатерина кивнула. Всё, что говорила Тамара, она уже сделала интуитивно — с абонементом. Но теперь у неё была не интуиция, а формулировка.
— И ещё, — Тамара понизила голос. — Ты аккуратней с этой свекровью. Такие, если союз с бывшей невесткой развалится, могут переметнуться и начать копать под тебя. Квартиру береги. Документы держи у себя.
— Документы у меня в сейфе на работе. С первого дня.
Тамара усмехнулась.
— Узнаю кардиологию. Всё под контролем.
Екатерина вышла на улицу, села в свою кредитную машину и минуту сидела не заводя. Потом достала телефон и поставила напоминание: «продлить абонемент через одиннадцать месяцев». Тихо, для себя.
Прошло три дня. В среду вечером телефон Сергея зазвонил, и он поставил его на стол, не пряча. На экране — «Лена». Он ответил и, сам того не заметив, нажал громкую связь — руки были в тесте, он лепил с Женей пельмени по случаю приезда сына.
— Серёж, ты чего творишь?! — Голос Лены вылетел на всю кухню. — Ты почему деньги не перевёл?! Мне на ребёнка надо!
— На какого ребёнка, Лен? — спросил Сергей. — На секцию я четыре раза переводил. Женя не ходил.
— Да какая тебе разница, куда я трачу! Я мать! Я решаю! Твоя новая небось нашептала, счетовод твой!
Женя стоял рядом с мукой на руках и смотрел на телефон.
— Мам, — сказал он. — Я реально на плаванье не ходил. Ты говорила, дорого.
Пауза в трубке.
— Женька, ты чего там… ты почему у отца? Я тебе позвоню потом.
— Мам, а телефон золотой ты за что купила?
Трубка отключилась.
Сергей вытер руки полотенцем. Посмотрел на сына, потом на Екатерину.
— Вот и поговорили, — сказал он.
Тишина продержалась ровно до субботы.
В субботу в дверь позвонили. Екатерина открыла — на пороге стояли двое. Свекровь. И рядом с ней, чуть впереди, невысокая женщина в дублёнке, с золотым телефоном в руке. Лена.
— Так, — сказала Лена, не здороваясь, шагнув в прихожую. — Я приехала поговорить по-человечески. Ты влезла между отцом и ребёнком. Ты кто вообще такая?
Екатерина не отступила от двери.
— Я в этой квартире хозяйка. А вы кто в ней такая?
Свекровь протиснулась следом.
— Кать, ну ты не начинай. Мы по-семейному. Лена расстроена. Ребёнок между вами страдает.
Сергей вышел из кухни. Увидел мать и бывшую жену вместе — и остановился.
— Мам? Ты её сюда привезла?
— Я привезла поговорить, — сказала свекровь. — Хватит уже воевать. Ленке тяжело одной, ты сам знаешь.
Лена сразу перехватила.
— Серёж, ты пойми, — голос у неё сменился, стал жалобным. — Я на ребёнка всё. Всё до копейки. А эта тебе выписки суёт, счёты сводит. Разве так семья себя ведёт?
— Лен, — сказал Сергей. — Ты сказала мне четыре раза, что Женька плавает. Он не плавает.
— Ну не сложилось с секцией! Записать не успела!
— Восемь тысяч в месяц не успела записать? Четыре месяца подряд?
— Да что ты как эта стал, копейки считать!
И тут произошло то, чего свекровь не ждала.
— Лена, — сказала она вдруг, — а телефон-то ты правда золотой купила? Мне ведь тоже показывала. Хвасталась. «Себе на праздник».
Лена обернулась к ней резко. По шее пошли красные пятна.
— Ты чего? Ты сама говорила, бери, ты заслужила!
— Я говорила бери подешевле! — Свекровь повысила голос. — А ты два взяла, себе золотой! А потом Серёже плачешься, что на ребёнка нет!
— Так это ты меня надоумила давить на него посильнее! «Проси больше, он мягкий, даст»! Твои слова!
— Мои?! Да ты сама…
Они стояли посреди прихожей и валили друг на друга при муже и при Екатерине. Свекровь красная, Лена с золотым телефоном в трясущейся руке.
Екатерина не сказала ни слова. Она смотрела, как разваливается то, что пять лет держалось на её молчании.
— Всё, — сказал наконец Сергей. Тихо, но так, что обе замолчали. — Хватит. Я всё слышал. Мам, ты домой. Лена — тоже. Про деньги на Женю говорить будем через квитанции. Секцию, кружки, одежду — оплачиваю сам, напрямую, с чеком. Тебе на карту — только алименты, как положено.
— Ты меня перед новой унижаешь! — вскинулась Лена.
— Я тебя ни перед кем не унижаю. Я перестаю быть дураком.
Лена посмотрела на Екатерину — с ненавистью, но и с растерянностью человека, у которого только что вытащили из-под ног привычную опору.
— Довольна?
— Нет, — сказала Екатерина. — Довольна я буду, когда Женя начнёт плавать. Он записан. Абонемент оплачен. Отменить его вы не можете — он оформлен на ребёнка, деньги внесены. Так что плавать он будет в любом случае.
Она открыла дверь пошире.
— Куртку он получил новую? Получил. Репетитор есть? Есть. Секция теперь есть. Всё, что ребёнку, — при ребёнке. А маникюр — за свой счёт.
Лена вышла первой, стуча каблуками. Свекровь задержалась на пороге, оглянулась на сына — тот не смотрел на неё. Она поджала губы и ушла следом.
Екатерина закрыла дверь. Повернула замок.
— Прости, — сказал Сергей за спиной. — За мать. За всё это.
— Не за что просить. Ты сегодня в первый раз за пять лет сказал им обеим «домой».
Свекровь после той субботы приезжать перестала. Позвонила один раз, Сергею, и Екатерина слышала обрывками: «я же хотела как лучше», «Ленка меня обманула», «я не знала». Сергей слушал молча. В конце сказал только: «Мам, я всё понял» — и положил трубку.
Через две недели была суббота. Женя приехал с рюкзаком, из которого торчало полотенце и синяя резиновая шапочка.
— Теть Кать, я записался. То есть вы записали. Тренер сказал, я жилистый, из меня толк будет. — Он смущённо улыбнулся. — Спасибо.
— Не за что. Держи.
Она протянула ему проездной. Обычный, на месяц, пополняемый. И небольшой карабин.
— Это чтоб не терял. Вешай на рюкзак. От дома до бассейна — две остановки на троллейбусе. Дойдёшь сам.
— А если мам скажет, что дорого добираться?
— Не скажет. Проездной оплачен. И будет оплачен, пока ты ходишь.
Мальчик прицепил проездной к рюкзаку, повозился, защёлкнул карабин. Потом помолчал.
— Мам с бабушкой поссорились, — сказал он вдруг. — Из-за телефонов. Мам сказала, бабушка её подставила. А бабушка сказала, что мам жадная. Я не понял, кто прав.
— А тебе и не надо понимать, — сказала Екатерина. — Тебе надо плавать. Остальное — взрослые дела.
Женя кивнул. Ему стало легче — она видела.
Вечером, когда мальчик уехал домой, Екатерина заметила в прихожей второй крючок — тот, что пустовал пять лет, справа от вешалки. Она вбила туда гвоздик ещё в первый месяц, когда думала, что у мальчика тоже будет своё место в доме. Тогда не пригодилось.
Теперь пригодилось. Она повесила туда запасной проездной — на случай, если Женя забудет свой. И ключ от квартиры, на отдельном колечке.
Сергей увидел, ничего не сказал, только постоял рядом.
— Пусть будет его крючок, — сказала Екатерина. — Ребёнка. Не Лениного, не твоей матери. Его.
— Пусть, — согласился он.
Она поправила проездной, чтоб висел ровно, и пошла ставить чайник.
