Субботнее утро, пригоревшая сковородка, звонок в дверь. На крыльце стояла незнакомка с чемоданом и ключами от дома Веры. Она сказала, что теперь живёт здесь с Глебом. Вера ответила ей всего одной фразой.
Звонок раздался в тот момент, когда Вера отскребала пригоревшую кашу со дна сковородки. Она вытерла руки о полотенце, открыла дверь и увидела на крыльце женщину с розовым чемоданом и ключами от своего дома.
Ключи Вера узнала сразу. Красная бирка из изоленты, которую она сама когда-то намотала на кольцо, чтобы не путать с гаражными. Этот комплект пропал в январе.
— Здравствуйте, — сказала женщина и улыбнулась так, как улыбаются продавцы в дорогих магазинах. — Вы, наверное, Вера. А я Лилия. Короче, я как бы новая хозяйка этого дома. И Глеба тоже. Он вас разве не предупредил?
На вид ей было лет тридцать. Каштановые волосы до лопаток, ровные, будто утюжком по одной пряди. Коралловое пальто нараспашку, на ногах белые кроссовки, на которых не было ни пятнышка, хотя от калитки до крыльца тянулась апрельская грязь. На указательном пальце правой руки лак был сколот, и Вера почему-то зацепилась взглядом именно за этот скол.
Внутри стало очень тихо. Так тихо бывает в процедурном кабинете, когда пациент уже лёг, а ты ещё не взяла шприц.
Вера посмотрела на чемодан, потом на ключи, потом на лицо гостьи. За спиной у неё на кухне капала вода из крана, мерно, раз в две секунды, и этот звук вдруг стал слышен так отчётливо, словно кто-то поднёс его к самому уху.
— Раз хозяйка, оплатите газ, — сказала Вера. — Квитанция на холодильнике, под клубникой.
Утро начиналось обычно.
В половине восьмого Вера уже стояла у плиты в старом свитере цвета морской волны, который Соня называла «мамин бирюзовый скафандр». Каша на молоке, потому что дочь с детства ела только на молоке. Чайник со свистком, который давно пора было поменять, но жалко: бабушкин, эмалированный, с отбитым боком. Магнит-клубника на холодильнике держал квитанцию за газ, пришедшую ещё в четверг. Четыре тысячи семьсот двенадцать рублей. Зима была длинная.
Глеб позвонил в восемь. Он звонил по субботам в восемь последние полгода, с тех пор как взялся за объект в Подмосковье и стал уезжать в понедельник, а возвращаться в пятницу вечером. Потом в субботу утром. Потом в субботу к обеду.
— Верунь, слушай, ну тут такое дело, — голос был бодрый, с ветром на заднем плане. — Заказчик приезжает, хочет по кровле пройтись. Я к вечеру буду. Может, к ночи.
— Хорошо.
— Ты не обижайся. Я ж для нас.
— Я не обижаюсь.
— Кстати. Ты ту бумагу посмотрела? Для банка? Там подписать в двух местах, я галочки поставил.
Вера посмотрела на ящик кухонного стола. Бумага лежала там третью неделю, сложенная вдвое, под пачкой салфеток и старым пультом от телевизора, который никто не мог выбросить.
— Посмотрю.
— Ну посмотри, а? Крыша-то течёт. Кредит под залог дома дадут быстро, я узнавал. Всё, давай, целую.
Он отключился раньше, чем она успела ответить. Вера постояла с телефоном в руке и положила его экраном вниз на подоконник, рядом с горшком, где третий год не цвела фиалка.
Крыша действительно текла. Над Сониной комнатой, в углу, осенью расползлось жёлтое пятно, и Вера подставляла туда таз, когда шёл сильный дождь. Глеб обещал перекрыть ещё прошлым летом. Он был прорабом, двадцать лет строил людям дома, бани, террасы, и собственная крыша у него текла. Вера когда-то считала это смешным. Сапожник без сапог. Потом перестала считать.
Дом достался ей от мамы. Точнее, от бабушки через маму: бабушка строила его после войны вместе с дедом, мама прожила здесь всю жизнь, а шесть лет назад, когда мамы не стало, Вера вступила в наследство. Нотариус в районе, помнится, сказала сухо, листая бумаги:
— Имущество по наследству. Это только ваше, к мужу отношения не имеет. Запомните на всякий случай.
Вера тогда кивнула и не придала значения. На всякий случай. Какой может быть случай, когда вам по сорок, у вас дочь в пятом классе и муж, который по воскресеньям жарит шашлык и зовёт вас «Верунь».
Соня ушла на подготовку к экзамену в девять. Семнадцать лет, одиннадцатый класс, профильная математика по субботам в городе, два часа на автобусе туда и обратно. На пороге она обернулась, закидывая рюкзак на плечо.
— Мам, ну ты опять.
— Что опять?
— Лицо такое. Как будто папа не приедет.
— Приедет. К вечеру.
— Ага, — сказала Соня и хлопнула калиткой.
Вера вернулась на кухню. Каша, которую дочь не доела, пригорела к сковородке, потому что Вера забыла выключить конфорку, пока слушала про крышу. Она налила в сковородку воды, дала отмокнуть и взялась отскребать.
Именно тогда и позвонили в дверь.
Лилия стояла на крыльце и моргала. Слова про газ до неё доходили медленно, будто по плохой связи.
— В смысле газ?
— Газ. Отопление, плита, колонка. Четыре тысячи с лишним. Хозяйка же платит.
— Вы как бы шутите сейчас?
— Нет.
Вера отошла в сторону, пропуская её в прихожую. Сама не поняла, зачем. Руки просто сделали это, как делали сотни раз, когда приходила соседка за солью или почтальон с пенсией для мамы. Потом, вспоминая, она решила, что так было проще: разговаривать в доме, а не на крыльце, где через забор уже маячила голова Тамары Петровны в шапке с помпоном.
Лилия вкатила чемодан. Колёсики оставили на половике две грязные полосы.
— Разувайтесь, — сказала Вера. — Тапки в корзине.
Гостья посмотрела на корзину, на свои белые кроссовки, снова на Веру. Разулась. Тапки были Сонины, с заячьими ушами, других чистых не нашлось. Лилия сунула в них ноги с таким видом, словно наступила в холодную воду.
На кухне пахло горелым молоком и средством для посуды. Вера сняла с холодильника квитанцию и положила на стол перед гостьей, разгладила ладонью. Магнит-клубника остался висеть сам по себе, пустой.
— Вот.
— Я не понимаю, что происходит, — сказала Лилия и села на краешек табуретки, не снимая пальто. — Глеб сказал, вы в курсе. Сказал, вы с ним год как расстались, что вы к маме переезжаете, в город. Что дом его, от родителей. Что вы как бы только вещи забрать не успели.
Вера включила чайник. Бабушкин, со свистком. Встала к нему спиной и смотрела, как синие язычки облизывают эмалированное дно.
Его родители. Свекровь Глеба жила в Рыбинске в двухкомнатной хрущёвке и звонила по праздникам. Свёкра не стало, когда Соне было три.
Где-то под рёбрами завязалось что-то твёрдое и маленькое, размером с косточку от вишни. Вера положила ладонь на столешницу, чтобы опереться, и почувствовала под пальцами липкое пятно от варенья, которое Соня уронила вчера и не вытерла.
— К маме я переехать не смогу, — сказала она ровно. — Мама на кладбище за церковью. Шесть лет.
Лилия открыла рот и закрыла.
— А дом этот мамин. И бабушкин. Бабушка тот сарай за окном сама из бруса собирала, когда деда на лесоповал отправили. А теперь дом мой. По документам. Хотите, покажу?
— Нет, подождите. — Лилия полезла в сумку, вытащила телефон. Руки у неё дрожали, и она уронила его на стол экраном вниз, перевернула. — Подождите. Короче, я сейчас ему позвоню.
Она набрала номер и поднесла телефон к уху. Вера слышала гудки даже со своего места. Длинные. Пять. Семь. Потом механический голос.
Лилия набрала ещё раз. И ещё.
Чайник засвистел, и обе вздрогнули.
Чай Вера заварила в большом заварнике, с чабрецом, который сушила прошлым летом на веранде. Поставила две чашки: свою, белую с отбитой ручкой, и гостевую, с золотой каёмкой, из маминого сервиза. Зачем гостевую, опять не поняла. Руки знали лучше.
Лилия наконец сняла пальто. Под ним оказался тонкий бежевый свитер, на рукаве которого висела нитка, и Вере захотелось её оторвать. Профессиональное, наверное. В поликлинике она двадцать лет поправляла людям воротники, завязки халатов, выбившиеся бинты.
— Сколько вы вместе? — спросила Вера.
— Полтора года. — Лилия обхватила чашку двумя руками, но не пила. — Он ко мне на ноготочки пришёл. Ну, не на ноготочки, я мастер, у меня кабинет в городе, в торговом центре, где «Пятёрочка». Он жене подарочный сертификат покупал. Вам, получается.
Вера вспомнила сертификат. Позапрошлый Новый год, красный конверт с блёстками. Она так им и не воспользовалась: смены, Соня, огород. Конверт до сих пор лежал в комоде, в ящике с документами.
— Он сказал, что вы его не любите, — продолжила Лилия быстрее, словно боялась, что её перебьют. — Что вы холодная. Что вы годами спите в разных комнатах. Что вы как бы давно чужие люди, просто из-за дочери терпите. А потом сказал, что всё, вы договорились, вы уезжаете. Что он дом продаёт, эту как бы старую халупу, извините, и мы покупаем квартиру в городе. Двушку. Возле моего центра.
— Спим в разных комнатах, — повторила Вера.
Это была правда. Уже два года, с тех пор как Глеб начал храпеть так, что звенели стёкла в серванте. Вера уходила в мамину комнату с книжкой и засыпала там, под мамин старый ковёр с оленями. Никто из них не называл это разрывом. Это называлось «чтобы выспаться».
— А зачем вы сегодня приехали? — спросила она. — С чемоданом.
Лилия опустила глаза.
— Он говорил, до мая. Что в мае всё оформит. А я ждала-ждала… У меня квартиру хозяйка продала, мне до понедельника съезжать. Я ему в среду написала, он не ответил. В четверг тоже. Я подумала, ну, раз вас как бы нет, а ключи у меня есть… Он мне их зимой дал. Сказал, чтобы я приезжала посмотреть, пока вы на работе. Я ни разу не приезжала. Сегодня первый раз.
Зимой. Вера вспомнила январь, как перерыла весь дом в поисках второго комплекта. Как Глеб говорил, что наверняка Соня потеряла, а Соня обижалась и плакала в ванной. Как они поменяли личинку на входной двери… Нет. Не поменяли. Глеб сказал, что поменяет сам, в выходные, и не поменял.
Косточка под рёбрами повернулась.
— Вы понимаете, что он мне говорил про вас совсем другое? — вдруг сказала Лилия, и голос у неё сорвался вверх. — Что вы его выгоняете. Что вы на него кричите. Он приезжал ко мне, как бы весь такой уставший, говорил, домой не хочется. Я его жалела.
— Я не кричу, — сказала Вера. — Я вообще не очень умею кричать.
И это тоже была правда. Её мама говорила тихо, бабушка говорила тихо, и Вера говорила тихо. Когда в поликлинике на неё орал пьяный мужик с разбитой бровью, она тихо попросила его сесть, и он сел.
Лилия заплакала. Некрасиво, по-детски, раскрыв рот, так что тушь сразу поползла к скулам. Вера достала из ящика салфетки, и из-под пачки на пол выскользнула сложенная вдвое бумага.
Она подняла её. Развернула. Галочки синей ручкой, две, в самом низу.
Это была не кредитная заявка.
Слова на бумаге Вера прочитала три раза, прежде чем они сложились в смысл. Шапка нотариальной конторы, образец, ещё не заверенный. Доверенность. Уполномочиваю. С правом продажи принадлежащего мне жилого дома и земельного участка. С правом получения денежных средств. Фамилия Глеба в графе «кому».
Пальцы разжались сами. Бумага легла на стол, прямо на лужицу чая, и уголок начал темнеть.
— Что это? — Лилия шмыгнула носом.
— Бумага для банка, — сказала Вера. — На крышу.
Она достала телефон, открыла галерею и сфотографировала доверенность. Потом ещё раз, поближе, чтобы было видно фамилию и номер образца. Руки при этом двигались спокойно, будто делали перевязку. Где-то на затылке, под волосами, выступил пот, и по шее вниз поползла холодная капля.
Лилия смотрела на бумагу, и лицо у неё менялось. Сначала непонимание. Потом что-то другое, острое.
— Он хотел, чтобы вы подписали, и продать, — сказала она медленно. — Вот сейчас, до мая.
— Похоже на то.
— Подождите. — Лилия снова схватила телефон, стала что-то листать. — Подождите, подождите. Короче. Я ему деньги давала. Задаток. Он сказал, покупатель нашёлся, но надо за квартиру вперёд внести, чтобы её не увели. Четыреста тысяч. Я кредит брала.
Она подняла на Веру глаза. Тушь размазалась до самых ушей, и она стала похожа на енота из детской книжки, которую Соня в пять лет затёрла до дыр.
Вера молчала. Что тут было сказать? Что ей жаль? Ей было не жаль. Ей было никак. Внутри словно выключили звук, и она видела всё очень чётко: скол лака, нитку на рукаве, пятно от варенья, темнеющий угол доверенности.
Потом она сказала:
— Скриншоты сделайте. Переписку, переводы. Всё.
— Зачем?
— На всякий случай.
Телефон Лилии звякнул. Она посмотрела на экран, и губы у неё сжались в белую полоску. Повернула экран к Вере.
«Лиль, я же просил подождать до мая. Ты где? Не делай глупостей, котик. Вечером всё объясню».
— Котик, — сказала Вера.
— Он меня так зовёт.
— Меня он зовёт Верунь.
И вдруг Лилия засмеялась. Сквозь слёзы, коротко, почти икая. И Вера, к собственному удивлению, тоже засмеялась. Две женщины сидели на кухне за чаем с чабрецом, одна в заячьих тапках, другая в бирюзовом свитере с катышками, и смеялись над словом «котик», пока у обеих не заболели животы.
А потом так же вдруг перестали.
Тамара Петровна появилась на пороге через полчаса. Без стука, как всю жизнь, с того самого года, когда она пришла к маме Веры одолжить сито и осталась подругой на сорок лет.
— Верочка, я гляжу, к тебе гостья с чемоданом. Думаю, может, Сонечкина учительница? — Она сощурилась на Лилию. — Здравствуйте, милая. А вы по какому вопросу будете?
Тамаре Петровне было шестьдесят восемь, росту в ней было метр пятьдесят, и носила она круглый год одну и ту же вязаную шапку с помпоном, которую снимала только в церкви. Говорила она быстро, с присказками, и всегда спрашивала «по какому вопросу», потому что тридцать лет проработала в сельсовете секретарём.
— По жилищному, — сказала Вера.
— Ишь ты. А Глебушка где?
— На объекте.
Тамара Петровна посмотрела на Веру, на Лилию, на размазанную тушь, на доверенность в луже чая. Шапку она не сняла, но села.
— Так. Чайку мне налей, Верочка. Я, видать, надолго.
Вера налила. Руки больше не делали ничего сами: она налила, потому что захотела, и заметила это.
Лилия теребила нитку на рукаве. Нитка становилась длиннее.
— Я, наверное, поеду, — сказала она наконец. — Только мне как бы некуда. Хозяйка до понедельника дала.
— До понедельника ещё двое суток, — сказала Тамара Петровна, будто подсчитывала бюллетени. — Двое суток можно у подружки. Подружка есть?
— Есть. Юлька.
— Ну вот. Езжай к Юльке, девочка. А сюда больше не езди. Тут у нас свои дела.
Лилия встала, надела пальто, пошла в прихожую. Потом вернулась. Постояла в дверях кухни, держась за косяк.
— Вы на меня, наверное, как бы злитесь. И правильно. Я только одно скажу. Я правда не знала. Я думала, вы его выгоняете.
Вера кивнула.
Лилия положила на стол ключи с красной биркой. Аккуратно, рядом с квитанцией. Бирка легла прямо на цифру «четыре тысячи семьсот».
— Это ваше.
— Моё, — сказала Вера.
Калитка хлопнула. Колёсики чемодана застучали по плиткам дорожки, которую прошлым летом Вера сама выкладывала, потому что Глеб опять был на объекте.
Тамара Петровна отпила чаю и сказала, глядя в окно:
— У твоей бабки, Верочка, тоже был случай. Дед твой, Николай, по молодости к фельдшерице бегал на хутор. Бабка узнала, пошла на хутор, а вернулась с фельдшерицей под ручку. Та потом у них на свадьбе твоей мамы свидетельницей была. Вот так.
— И что бабушка ему сказала?
— А ничего не сказала. Выставила его сапоги на крыльцо. Он неделю в бане ночевал.
Вера взяла ключи. Металл был тёплым от чужой руки.
Соня вернулась в четвёртом часу. Вера услышала её ещё с дороги: дочь разговаривала по телефону так громко, что вороны на тополе у колодца снялись с веток.
— Капец, короче, этот тригонометрический вариант, я там вообще ничего не… Всё, Даш, давай, я дома.
Она вошла в кухню и остановилась.
— Мам. А чего ты сидишь в темноте?
На кухне не было темно. Просто солнце ушло на другую сторону дома, и в углу, где стоял стол, стало серо. Вера не включила свет. Не заметила, что надо.
Соня щёлкнула выключателем. Посмотрела на стол: две грязные чашки, одна с золотой каёмкой, квитанция, ключи с красной биркой, сморщенная от чая бумага.
— Это что, те самые ключи? Которые я, типа, потеряла?
— Те самые.
— Где нашлись?
Вера смотрела на дочь. Семнадцать лет. Высокая, в отца, тёмные брови почти сходятся на переносице, тоже отцовские. Мамин рот. Бабушкины руки: широкие ладони, короткие пальцы, как у тех, кто всю жизнь работает землёй. Этими руками Соня в январе рылась в снегу у калитки, ища ключи, которые она не теряла.
Что можно было сказать? Правду? Часть правды? Ничего?
— Сядь, — сказала Вера. — Поешь сначала. Там суп.
— Мам, ну ты чего. Что случилось?
— Поешь сначала.
Соня села. Ела суп и смотрела на мать поверх ложки, и Вера видела, как у дочери подрагивает подбородок, совсем как в пять лет, когда та понимала, что сейчас будут делать прививку.
Когда тарелка опустела, Вера рассказала. Коротко, почти без слов, как рассказывают участковому. Без «котика». Без четырёхсот тысяч. Про женщину, про ключи, про доверенность.
Соня долго молчала. Потом спросила:
— А он правда хотел продать наш дом?
— Хотел, чтобы я подписала. Сам бы он не смог.
— Почему?
— Потому что дом мой. Бабушкин. По наследству. Это только моё. Нотариус сказала.
Соня встала, подошла к окну. Там, у крыльца, торчал из земли бабушкин розовый куст, подвязанный к колышку, с первыми красноватыми побегами. Каждую осень Вера укрывала его лапником, а каждую весну Глеб говорил: выкорчуй ты эту корягу, место только занимает.
— А если бы ты подписала?
Вера не ответила. Соня не обернулась.
За окном у Тамары Петровны лаяла собака. Соня смотрела на розу. Вера смотрела на дочкину спину и думала, что если бы подписала, то, наверное, в мае они стояли бы на этом крыльце с чемоданами. Или не стояли бы. Или стояли бы только она и Соня, а Глеб в это время подписывал бы договор на двушку возле торгового центра.
Зачем она три недели держала эту бумагу в ящике? Почему не подписала сразу, как подписывала всё, что он приносил: кредит на машину, страховку, заявление в школу? Вера не знала. Может, просто некогда было. Может, почерк на бумаге показался ей чужим, слишком старательным. Может, мама откуда-то дотянулась.
— Он сегодня приедет? — спросила Соня.
— К вечеру. Может, к ночи.
— Я не хочу его видеть.
— Иди к Тамаре Петровне. Она пирог обещала.
— Мам, мне семнадцать. Я не пойду за пирогом, пока вы тут…
— Иди, — сказала Вера. Тихо. Так, как говорила бабушка.
Соня посмотрела на неё. Взяла куртку и ушла.
Глеб приехал в девятом часу. Вера слышала, как его машина тормозит у ворот, как хлопает дверца, как он насвистывает на дорожке. Он всегда насвистывал, когда возвращался. Раньше этот свист значил: дома. Теперь Вера не знала, что он значил.
Она сидела на кухне. Свет горел. Квитанция лежала на столе, ключи рядом, доверенность Вера убрала в папку с документами на дом, туда же, где лежало свидетельство о наследстве.
Глеб вошёл, наклонился поцеловать её в макушку. От него пахло бензином, сигаретами и чем-то сладким, ванильным, чего раньше не было.
— Верунь, слушай, ну я голодный, как волк. Что у нас? Суп? Давай суп.
Вера налила суп. Поставила перед ним. Глеб ел быстро, шумно, рассказывал про заказчика, про кровлю, про то, что металлочерепицу привезли не того цвета, а он разругался с поставщиком. Сорок семь лет, широкие плечи, седина на висках, которую Вера когда-то находила красивой. На правой руке белый шрам через всю ладонь: в девяностые разрезал о стекло, когда вставлял окна у нового русского. Вера тогда зашивала ему эту ладонь дома, на кухне, при свете настольной лампы, потому что в больницу он ехать отказался.
— Сегодня приходила Лилия, — сказала она.
Ложка остановилась на полпути ко рту. Не выпала, не звякнула, просто остановилась. Глеб медленно опустил её в тарелку.
— Кто?
— Лилия. С чемоданом. С ключами.
Он засмеялся. Громко, чуть громче, чем надо.
— Ой, слушай, ну я так и знал. Эта ненормальная. Верунь, это клиентка, я ей баню делал в прошлом году. Прицепилась, как репей. Пишет мне, звонит. Я ей говорю: у меня жена, у меня дочь. А она своё. Я не хотел тебя расстраивать. Думал, само рассосётся.
Вера смотрела на него. Он говорил так легко, так гладко, что она на секунду почти поверила. На одну секунду. Вот сейчас он скажет ещё что-нибудь, и она кивнёт, и уберёт тарелку, и всё будет как раньше.
Как раньше это как?
Она вспомнила, как в январе Соня плакала в ванной. Вспомнила, как он сказал: сам поменяю замок. Вспомнила бумагу с галочками.
— Клиентка, — повторила Вера. — А ключи у неё откуда?
— Какие ключи?
Она пододвинула ему связку. Красная бирка, изолента, которую она наматывала своими руками. Глеб посмотрел на ключи. Вера видела, как у него под скулами прокатились желваки, туда и обратно.
— Слушай, ну я не знаю. Может, выпали, когда я у неё на объекте был. Она подобрала. Такие люди, ты не представляешь, на что способны.
— А «котик» у тебя тоже выпал?
Он поднял глаза. И в этот момент Вера увидела его по-настоящему. Не мужа, не отца Сони, не человека со шрамом, которому она зашивала ладонь. А мужчину сорока семи лет, который быстро, очень быстро соображает, что сказать дальше.
— Вер. Ну ты чего. Ты веришь какой-то…
— Я видела переписку.
— Она тебе что угодно покажет. Подделать сейчас можно всё.
— И доверенность на продажу дома тоже подделали?
Он замолчал. Тарелка с недоеденным супом стояла между ними, и на поверхности медленно застывал жир, круглыми жёлтыми пятнами.
Глеб встал, подошёл к окну. Постоял там спиной к ней, как днём стояла Соня, и Вера поймала себя на мысли, что дочь унаследовала от него даже эту манеру: отворачиваться, когда нечего сказать.
— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Давай по-взрослому. Да, была женщина. Была. Бес попутал, с кем не бывает. Но я с ней заканчивал, Вер. Честно. Она сама навязалась, я не знал, как отвязаться. Вот и наплёл ей, что дом продаю. Чтобы отстала.
— А доверенность?
— А доверенность для крыши. Я правда хотел кредит. Там, в банке, так надо. Ты в этих бумагах не понимаешь, а я понимаю.
Вера открыла телефон, нашла фотографию, увеличила. Повернула экран к нему.
— «С правом продажи принадлежащего мне жилого дома и земельного участка. С правом получения денежных средств». Это для крыши?
— Ну это стандартный бланк. Там всё подряд пишут, на всякий случай.
— На всякий случай, — повторила Вера.
Глеб обернулся. Лицо у него стало другим: красным, с набрякшими веками.
— Слушай, ну хватит. Хватит из меня дурака делать. Я двадцать лет в этом доме. Двадцать лет! Я здесь всё своими руками. Веранду кто пристраивал? Баню кто? Забор кто ставил? Я здесь тоже хозяин.
— Веранду ты пристраивал. А крыша течёт.
— Да потому что денег не было! Потому что я на двух объектах пахал, чтоб вам с Сонькой…
— Четыреста тысяч, — сказала Вера. — Это на какой объект?
Он застыл. Вот теперь и правда застыл, по-настоящему, с полуоткрытым ртом. Лилия не рассказывала ей про деньги при Тамаре Петровне. Лилия рассказала раньше, за чаем, и Вера запомнила. Цифра легла внутри, как гирька на весы, и весы качнулись.
— Она и про это…
— Она и про это.
Глеб сел обратно на табуретку, тяжело, всем телом. Потёр лицо ладонями, той самой, со шрамом.
— Вер. Верунь. Ну послушай. Я запутался. Понимаешь? Я правда запутался. Я верну ей деньги. Я с ней всё закончу. Мы с тобой крышу перекроем, летом, я обещаю. Я больше никуда не поеду на неделю, возьму объект тут, в районе. Ну давай начнём сначала. Ради Соньки хотя бы.
Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Рука была тёплая, шершавая, знакомая до последней мозоли. Двадцать лет эта рука лежала на её руке в кинотеатре, в роддоме, у маминой могилы.
Вера не убрала руку. Сидела и чувствовала, как что-то внутри колеблется, как стакан воды, налитый до самого края, когда его несут через всю комнату.
Вода подступала к краю.
И тут в прихожей скрипнула дверь.
Соня стояла на пороге кухни. В куртке, с пакетом в руке, из которого торчал угол пирога, завёрнутого в полотенце Тамары Петровны. Сколько она там стояла, Вера не знала. Судя по лицу, достаточно… нет, долго. Долго.
— Пап, — сказала Соня. — А меня ты в январе тоже запутался?
Глеб отдёрнул руку.
— Сонь, ты чего…
— Я два дня эти ключи искала. В снегу. Ты мне сказал, что я растяпа. Что в меня в кого такая, в маму, что ли. Помнишь? А они у тебя были. Ты их ей отдал.
— Сонечка, это не то, что ты…
— Не называй меня Сонечкой.
Голос у неё сорвался. Она положила пакет на стол, прямо поверх квитанции, развернулась и ушла в свою комнату. Под тем самым углом, где на потолке расплылось жёлтое пятно. Дверь закрылась без хлопка, и это было хуже хлопка.
Глеб смотрел ей вслед. Вера смотрела на Глеба.
Вода больше не подступала к краю. Стакан стоял на столе, ровно, и в нём ничего не колыхалось.
Она вспомнила бабушку. Как та рассказывала про деда, смеясь, уже совсем старенькая, беззубая: «А я ему сапоги на крыльцо. Он в баню. Неделю. А фельдшерица мне потом всю жизнь спину мазала, когда радикулит». Вера тогда не понимала, над чем смеётся бабушка. Сейчас поняла. Бабушка смеялась не над дедом. Над тем, как всё просто, когда решишь.
— Глеб, — сказала Вера.
Он посмотрел на неё с надеждой.
— Сапоги твои я выставлю на крыльцо. Ночевать можешь в бане, там тепло, ты сам печку клал. А завтра уезжай. Куда хочешь. К Лилии, к маме в Рыбинск, на объект.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за одной бабы? Двадцать лет, Вер!
— Не из-за неё.
Он вскочил, опрокинул табуретку. Табуретка упала с деревянным грохотом, и за стенкой в Сониной комнате что-то стукнуло, будто уронили книгу.
— Слушай сюда. Ты думаешь, ты такая умная? Я тоже узнавал. Половина всего, что в браке нажито, моя. Веранда моя. Баня моя. Забор мой. Я через суд у тебя полдома отсужу, поняла? Я вложения докажу, у меня все чеки…
Вера встала. Она была ниже его на голову, в застиранном бирюзовом свитере, с мокрыми руками, которые так и не вытерла после тарелки. Но встала, и он замолчал.
— Отсуживай, — сказала она. — Дом по наследству. Он мой. За веранду и баню можешь попросить компенсацию, если суд решит. Я узнавала. Ещё когда мама умерла. Нотариус сказала: запомните на всякий случай.
Про компенсацию Вера не узнавала. Это она придумала только что, стоя у стола, но звучало так, словно знала всегда. И, может быть, знала. Где-то там, где бабушка и сапоги на крыльце.
Глеб открыл рот. Закрыл.
— А Лилии, — добавила Вера, — я посоветовала сохранить все переводы. Четыреста тысяч, Глеб. Это не баня.
Он поднял табуретку. Поставил её на место, аккуратно, ножка к ножке. И это аккуратное движение было в нём самым страшным за весь вечер: будто он уже думал о чём-то другом, считал, прикидывал.
Потом вышел. Вера слышала, как он хлопнул калиткой, как завёлась машина, как свет фар проплыл по потолку прихожей и исчез.
В баню он ночевать не пошёл.
Она просидела на кухне до двух ночи. Не плакала. Просто сидела и смотрела на вещи: на пакет с пирогом, на ключи с красной биркой, на пустой магнит-клубнику на холодильнике. Часы над дверью тикали, и Вера слышала каждый удар отдельно. Один за другим, как капли из крана.
В половине второго дверь Сониной комнаты открылась. Дочь вышла в пижаме, босиком, села напротив. Под глазами у неё набрякло, нос распух.
— Он уехал?
— Уехал.
— Насовсем?
— Не знаю. Может быть.
Соня отрезала себе кусок пирога. С капустой, Тамара Петровна пекла его только с капустой. Откусила, долго жевала.
— Мам. А ты его любила?
Вера задумалась. Вопрос был простой, а ответ почему-то не находился. Любила, наверное. Когда зашивала ладонь при настольной лампе. Когда он плясал на их свадьбе вприсядку и порвал брюки. Когда держал Соню в роддоме, и руки у него тряслись так, что акушерка забрала ребёнка.
А потом что? Потом храп, мамина комната, объекты, «Верунь, я к вечеру». Потом перестала замечать. Не разлюбила, нет. Просто перестала замечать, что уже давно одна.
— Любила, — сказала она. — Долго.
— А сейчас?
— А сейчас я очень хочу спать.
Соня засмеялась, и из носа у неё вылетела капустинка. Вера засмеялась тоже, второй раз за день, и снова без всякой причины. Потом дочь обняла её, неловко, через угол стола, уткнувшись носом в бирюзовый свитер.
— От тебя горелой кашей пахнет, — пробормотала Соня.
— Я сковородку так и не отмыла.
— Завтра отмоем.
— Отмоем.
Глеб написал в воскресенье утром. Длинно, с ошибками, как пишут, когда торопятся. Что он всё осознал. Что он приедет за вещами в среду, когда её не будет. Что про суд он сгоряча. Что Соньке он будет помогать, конечно, какие вопросы, вот только поступит, и он сразу. Что она пожалеет.
Последнее слово он потом удалил. Вера успела прочитать.
Она ответила одним словом: «Хорошо».
Лилия написала ближе к обеду. Вера не сохраняла её номер, но догадалась по первой строчке.
«Это Лилия. Извините, что опять. Он мне вчера ночью приехал. Сказал, что вы его выгнали, что вы как бы психованная. Я ему дверь не открыла. Юлька сказала, в полицию надо писать про деньги, я завтра пойду. Если что, я могу быть как бы свидетелем. Про доверенность. Если вам понадобится. И спасибо за чай».
Вера перечитала сообщение. Подумала. Потом написала:
«Спасибо. Сохраните мой номер».
И сама сохранила: «Лилия (котик)». Посмотрела на экран, стёрла скобки. Вышло просто: «Лилия».
В понедельник Вера взяла отгул. Съездила в город, в мастерскую возле рынка, где седой мастер в синем халате за двадцать минут поменял ей личинку на входной двери. Три новых ключа. Один себе, один Соне, один Тамаре Петровне, на всякий случай.
Старые ключи с красной биркой она положила в ящик кухонного стола. Туда же, где три недели пролежала доверенность. Под салфетки и старый пульт.
Потом вышла на крыльцо. Апрель в тот день выдался тёплым, почти майским, и над огородом стоял пар от влажной земли. Пахло прелыми листьями, дымом от соседской бани и чем-то сладким, травяным, как пахнет только в первые тёплые дни.
Вера спустилась к розовому кусту. Сняла последний лапник, отряхнула побеги от прошлогодних иголок. На одной ветке уже набухли почки, красноватые, плотные, размером с горошину. Колышек, к которому был подвязан куст, покосился, и она поправила его, вдавив поглубже в землю. Земля была холодная, липкая, и под ногти забилась чернота.
Через забор выглянула Тамара Петровна. Шапка с помпоном, лопата на плече.
— Верочка. Живая?
— Живая.
— А Глебушка?
— Глебушка на объекте.
Тамара Петровна хмыкнула, покачала головой.
— Бабка твоя этот куст с хутора привезла, знаешь? От фельдшерицы. Та ей черенок дала. Мол, мир.
Вера посмотрела на розу. Шестьдесят лет. Или больше. Корявые стволики, толстые у основания, как пальцы старого человека. Каждую весну Глеб говорил: выкорчуй. Каждую весну она не выкорчёвывала, сама не зная почему.
— Не знала, — сказала Вера.
— Ну вот, теперь знаешь. Ты там полей её. Май будет сухой, по приметам.
Соседка ушла к себе, стуча лопатой по дорожке. Вера постояла у куста ещё немного, чувствуя, как солнце греет затылок и спину через бирюзовый свитер.
Вечером она вошла на кухню, включила свет и села к столу. Соня делала уроки у себя в комнате, из-за двери доносилось бормотание: синус, косинус, опять этот капец.
Квитанция за газ лежала на столе, придавленная пустой вазочкой из-под варенья. Четыре тысячи семьсот двенадцать рублей. Срок оплаты до пятнадцатого. Вера разгладила её ладонью, как в субботу утром перед Лилией, и почувствовала под пальцами шершавую бумагу, чуть волнистую от пролитого чая.
Она открыла на телефоне приложение банка. Ввела номер лицевого счёта, сверяясь с квитанцией по одной цифре. Сумму. Подтвердила.
Телефон тренькнул. «Платёж выполнен».
Вера посмотрела на экран, потом на квитанцию. Взяла ручку, ту самую, синюю, которой Глеб ставил галочки на доверенности, и в верхнем углу квитанции написала: «Оплачено». И дату. И свою фамилию. Девичью.
Почерк вышел ровный. Бабушкин.
Магнит-клубника висел на холодильнике пустой. Вера подняла квитанцию, прижала её к белой дверце и накрыла клубникой.
Потом налила себе чаю в белую кружку с отбитой ручкой. Постояла у окна. Снаружи уже стемнело, и в стекле отражалась кухня: свет, стол, женщина в бирюзовом свитере, с землёй под ногтями.
Из крана капала вода. Раз в две секунды.
Вера подошла и закрутила его до упора. Сама. Не дожидаясь, пока кто-нибудь пообещает починить.
