Субботним утром на пороге появились бывший муж и его беременная жена. Они потребовали освободить квартиру за месяц. Галина ответила одной фразой, и тихий день превратился в неделю, которая всё расставила по местам.
Звонок раздался в двадцать минут десятого, когда Галина держала над раковиной мамину кружку с отбитой ручкой. Она замерла с полотенцем в руке. По субботам к ней никто не ходил.
Алина спала. Вчера она просидела над химией до часу ночи, и теперь из её комнаты не доносилось ни звука, только в коридоре тикали часы, которые отставали минут на десять и которые никто не собирался чинить.
Звонок повторился. Не требовательно, а как-то вежливо, будто человек давил на кнопку одним пальцем и боялся оставить след.
— Кто там? — спросила Галина, не снимая цепочки.
— Галь, это я. Открой, разговор есть.
Голос она узнала раньше, чем успела подумать. Почти три года не слышала его в этой прихожей, только в трубке, по средам, когда он звонил дочери и говорил с ней коротко, по делу, как с поставщиком.
Она посмотрела на своё отражение в зеркале: серый домашний кардиган, седая прядь у левого виска, которую она давно перестала закрашивать, родинка над верхней губой. Игорь когда-то называл её «точкой в конце предложения». Поправлять было нечего. Да и незачем.
Цепочку она сняла. Дверь открыла ровно настолько, чтобы встать в проёме.
Игорь стоял на коврике в новой кожаной куртке, которой она не видела, и потирал мочку левого уха. Это у него осталось с юности: когда врал или просил, рука сама ползла к уху. Рядом, на полшага позади, стояла молодая женщина с рыжими, почти медными волосами, в светлом пальто, которое не сходилось на животе. В руках она держала картонную коробку, перевязанную лентой.
— Здравствуй, — сказал Игорь. — Мы ненадолго.
— Здравствуйте, Галина, — сказала рыжая и улыбнулась так широко, что стало неловко. — Я Снежана. А можно нам войти? А то на лестнице дует, а мне нельзя сквозняки.
— Говорите здесь.
Улыбка у Снежаны чуть сползла, но не пропала. Она протянула коробку.
— Тогда вот. Это пирожные, с заварным кремом. Игорь сказал, вы любите.
Галина посмотрела на ленту. Потом на мужа.
— С заварным любит Алина, — сказала она. — Я сладкое не ем лет десять.
— Ну, перепутал, — Игорь дёрнул плечом. — Какая разница. Галь, я по делу.
— Я слушаю.
— Короче. — Он оглянулся на площадку, где у соседской двери стоял чужой самокат, и понизил голос. — Ситуация такая. Снежана на шестом месяце, у нас мальчик. Снимаем однушку на Нагорной за пятьдесят пять тысяч, а хозяйка нас выставляет, у неё сын женится. До конца ноября надо съехать.
— Мне жаль.
— Тебе жаль, — повторил он, и в голосе мелькнуло что-то прежнее, домашнее, раздражённое. — А нам жить где?
Галина не ответила. Снизу потянуло сквозняком, пахнущим мокрым асфальтом и чьим-то жареным луком, и она заметила, что Снежана переступила с ноги на ногу, поддерживая живот ладонью снизу, так, как это делают все, кто ещё не привык к своему новому весу.
— Давай по-человечески, — продолжил Игорь. — Квартира эта по справедливости наша. Двадцать лет я в неё вкладывался, полы вот этими руками стелил, и теперь…
— Полы стелили братья Мельниковы, — сказала Галина. — Ты им деньги носил.
— Не важно. Я о справедливости.
Снежана тронула его за локоть.
— Игорёш, ты не с того начал. — И к Галине, мягко, как говорят с больной: — Мы же не звери. Мы вам месяц даём, даже полтора. Вы можете в мамин дом поехать, Игорь рассказывал, там и печка, и колодец. Алине воздух полезен, а то вон бледненькая на фотографиях.
— На каких фотографиях?
— Ну, в ваших соцсетях.
Значит, смотрела. Нет, этого слова Галина себе не позволила, она просто отметила про себя: смотрела. Листала, увеличивала, прикидывала, куда встанет кроватка.
— Алине шестнадцать, — сказала она ровно. — У неё десятый класс, химия, олимпиада в марте. До маминого дома два часа на электричке, если повезёт со стыковкой. Колодец, говорите?
— Ну не обязательно колодец, — Игорь потёр ухо. — Сейчас и там цивилизация. Ты упираешься, Галя. Я же не с кулаками пришёл. Я могу и через суд. Мне юрист сказал, там вопросов много: и что ты у меня подпись выбила в тяжёлый момент, и вообще.
Выбила.
Внутри вдруг стало ровно, как бывает в стакане, который долго несли и наконец поставили на стол. Руки перестали дрожать. Она положила полотенце на тумбочку, оправила рукав кардигана и сказала негромко, почти ласково:
— Ты подарил мне эту квартиру сам, Игорь. У нотариуса Власовой, при двух свидетелях.
Стало тихо. Что-то шуршнуло: коробка в руках у Снежаны накренилась, и лента съехала набок. Игорь не двинулся, только рука у уха застыла, как у человека, которого окликнули на улице.
— Что значит подарил? — спросила Снежана. Улыбки на её лице уже не было. — Игорь. Ты говорил, она там живёт по доброте. Что на ней только прописка.
— Снеж, потом.
— Нет. Сейчас.
Галина взялась за край двери.
— Пирожные заберите, — сказала она. — Алина встанет, будет спрашивать, откуда запах.
И закрыла. Не хлопнула, а притворила, как закрывают дверь в детскую.
Под дверью ещё с минуту слышались голоса: один высокий, поднимающийся с каждым словом, и другой, низкий, который всё бубнил: «Не при людях, Снеж, не при людях». Потом шаги. Лифт, застревавший в этом доме на пятом этаже, они ждать не стали, и по лестнице застучали каблуки, быстрые и злые.
Галина стояла, прислонившись спиной к двери. Теперь, когда никто не видел, пальцы нашли край кардигана и принялись его комкать. Пришлось разжать их по одному.
Выбила подпись. Ну что ж. Придётся вспомнить, как всё было на самом деле.
Она вернулась на кухню и домыла кружку. Вытерла насухо, поставила на полку ручкой к стене, чтобы скол не бросался в глаза, хотя смотреть на него было некому. Потом достала турку, насыпала кофе и не зажгла конфорку.
Руки по-прежнему жили отдельно от неё. Она подставила под кран стакан, и стакан зазвенел о нержавейку, мелко и дробно, как зубы на морозе. Пришлось поставить его в раковину и отойти к окну.
— Мам.
Алина стояла в дверях кухни в растянутой толстовке, с растрёпанной русой косой и красным следом от подушки на щеке. Очки она держала в руке и щурилась, как щурятся спросонья все близорукие люди.
— Кто приходил? Я слышала голоса.
— Ошиблись дверью.
— Мам.
— Алина.
Дочь надела очки, подошла к окну и отодвинула занавеску. Во дворе, у мусорных баков, стояла серая иномарка с помятым левым крылом. Рядом, спиной к дому, курил мужчина в кожаной куртке.
— Папина машина, — сказала Алина. — Он приезжал?
— Приезжал.
— Зачем?
— Поговорить.
— О чём?
Галина взяла полотенце, сложила его вчетверо и повесила на дверцу духовки. Соврать было бы проще. Но Алина смотрела так, как смотрит человек, который заранее знает ответ и просто проверяет, хватит ли у тебя духу.
— Про квартиру, — сказала она.
— Я так и думала. — Алина села на табурет, подтянув одну ногу. — Я через стену слышала слово «справедливость». Он его всегда говорит, когда ему что-то надо. Ну, как другие говорят «пожалуйста».
— Не говори так про отца.
— А как мне говорить? Он мне двадцать четвёртого числа присылает то восемь тысяч, то девять, и подписывает «на мороженое». Мам, мне шестнадцать лет. Я не ем мороженое на девять тысяч.
Галина промолчала. Про алименты она знала лучше дочери: исполнительный лист лежал в той же папке, где всё остальное, и судебный пристав Долгова уже дважды звонила ей с вопросом, не поступало ли что-нибудь сверх положенного. Не поступало.
— Он хочет, чтобы мы съехали, — сказала она наконец.
— Куда?
— К бабушке в дом.
— В тот, где печка? — Алина даже не повысила голос. — Мам, там даже вай-фая нет. Мы никуда не едем.
— Никто никуда не едет.
— Тогда почему ты белая, как стенка?
Галина посмотрела на свои ладони. Они и правда были белыми, с проступившими жилками, и на левой ещё держался красный след от края двери.
— Потому что двадцать минут я была очень спокойной, — сказала она. — Это утомляет.
В дверь снова позвонили, на этот раз коротко, два раза, знакомо. Алина закатила глаза и пошла открывать сама. Галина услышала шарканье тапочек, радостное «Ой, Алиночка, а ты чего не в школе, суббота же, ну да» и поняла, что на кухню сейчас войдёт всё, что произошло за последние десять минут на лестничной клетке.
Зоя Павловна жила через площадку и знала о доме больше, чем управляющая компания. Ей было семьдесят один, она носила вязаную жилетку поверх халата и в любое время дня держала на блюдце что-нибудь выпеченное, потому что без повода входить неприлично, а с пирогом можно в любое время.
— Галочка, я на минуточку. Пирог с капустой, свежий. А ты видела? У лифта такое творилось. Рыжая стоит, ревёт в голос, а твой, бывший-то, её за рукав, а она вырывается. «Ты мне врал! — кричит. — Про квартиру врал и про родителей моих врал!» Я хотела полицию звать. Потом он её в машину усадил, как мешок. Нет, не как мешок, аккуратно, всё-таки в положении.
— Спасибо, Зоя Павловна.
— Я что? Я ничего. — Старушка поставила блюдце на стол и поправила жилетку. — Ты только дверь на ночь на оба замка закрывай. Береженого Бог бережёт. Он, когда нервничает, нехороший становится, ты не забыла? А пирог ешь, деточка, а то вся пустая стоишь.
Когда за ней закрылась дверь, на кухне некоторое время стояла тишина. Пирог пах тёплой капустой и сливочным маслом, и этот запах был такой мирный, что делалось обидно.
— Про каких родителей? — спросила Алина.
— Не знаю.
— Ты правда не знаешь?
— Правда. — Галина села, наконец, на свой стул и почувствовала, как осела спина. — Но, кажется, скоро узнаю.
Вечером она достала из серванта серую папку на завязках. Корешок был подписан карандашом: «Квартира». Почерк Игоря, не её. Подписал когда-то и забыл.
В папке лежали договор дарения доли на трёх листах, свежая выписка из ЕГРН, квитанции по ипотеке, которую она закрыла три года назад, и отдельный листок, сложенный вчетверо. Заявление. Его нотариус заставила Игоря написать от руки, в двух экземплярах: что он действует добровольно, что понимает последствия, что договор безвозвратен и что никаких устных договорённостей между сторонами не существует.
Подпись у него была кривая, с нажимом, и заглавная «И» почти порвала бумагу.
Галина провела пальцем по этой букве. Потом убрала листок обратно, развязала и завязала тесёмки заново, другим узлом, и поставила папку на место. На столешнице темнело кольцо от кружки, одно на всю семью: сколько кружек ни ставь, они всё равно встают в одно и то же место.
Телефон загудел. Потом ещё раз. Она смотрела на экран, не беря его в руки.
«Ты специально при ней?»
«Позвони».
«Это была подстава, Галя».
«Я не хотел, чтобы так вышло».
«Ответь, пожалуйста».
Одиннадцать сообщений, последнее без знаков препинания, — В общем, да.: «Галя». Она перевернула телефон экраном вниз.
Ужинали молча. Макароны с сыром, остатки пирога, чай. Алина ковыряла вилкой в тарелке, а потом спросила, не поднимая глаз:
— Он правда дарил? Или ты его вынудила?
— Он пришёл сам. Ночью.
— Зачем?
— К нему шли приставы. Он боялся, что его долю продадут с торгов.
— Он боялся за квартиру или за себя?
Галина отложила вилку.
— Не знаю, — сказала она. — Тогда мне казалось, что за тебя.
— А сейчас?
— А сейчас я не знаю, почему мне тогда так казалось.
Алина кивнула, как кивают взрослые, и унесла тарелку в раковину. Галина услышала, как дочь моет посуду, аккуратно, без брызг, и подумала, что у неё это от отца: вот эта привычка делать всё молча, когда внутри плохо.
Ночью она не спала. Часы в коридоре отстукали два, потом половину третьего, и всё это время она лежала и смотрела в потолок, где от фонаря во дворе качалась тень ветки. В десять минут третьего телефон на тумбочке вспыхнул.
Номер незнакомый. Сообщение короткое.
«Это Снежана. Простите, что ночью. Можно я приеду к вам завтра? Одна. Игорь не знает».
Галина прочитала его трижды, будто там могла прятаться ошибка. Потом положила телефон на грудь, и он остался лежать, тёплый, лёгкий, как птица.
Сколько можно начинать сначала?
Она написала: «Приезжайте к одиннадцати».
Снежана пришла без десяти. В тёмно-синей куртке, без косметики, и от этого лицо у неё оказалось совсем другим: не вызывающим, а детским, с мелкими веснушками на переносице и красными, воспалёнными веками. Ногти, которые вчера были длинными и блестящими, она остригла под корень. Один сломанный палец был заклеен пластырем.
— Я не на долго, — сказала она с порога. — Можно?
Галина посторонилась.
На кухне Снежана села на край стула, не снимая куртки. Взгляд её упёрся в полку, где ручкой к стене стояла кружка, потом метнулся к окну, где в стеклянной банке доживали последние розы, подаренные Алиной на Восьмое марта. Лепестки подсохли по краям, но выбросить их у Галины не поднялась рука.
— Чай будете?
— Если можно. Только не сладкий.
Галина налила ей в обычную белую чашку без сколов. Мамину кружку она не тронула.
— Покажите мне документы, — сказала Снежана. — Пожалуйста. Я не знаю, что именно просить, но он сказал, что у вас ничего нет. Что вы там по решению суда, до совершеннолетия Алины.
— Кто сказал?
— Игорь. И его мама. Раиса Петровна. Они при мне обсуждали, что надо только дотерпеть, что вы сами съедете.
Галина достала папку. Молча положила на стол выписку, и Снежана, не притрагиваясь к чашке, начала читать, шевеля губами, как читают люди, которым в школе плохо давался текст, но очень хорошо давались цифры.
— Правообладатель: Воронцова Галина Андреевна. Общая собственность. Нет. Собственность. Дата регистрации… — Она подняла глаза. — Это же больше двух лет назад.
— Два с половиной.
— А он мне в июне говорил, что вы тут на птичьих правах.
— В каком июне?
Снежана долго не отвечала. Потом достала телефон и положила его на стол экраном вверх.
— Вот. Он думал, я это сотру. Я не стёрла.
На фотографии был листок в клетку, исписанный размашистым почерком. «Расписка. Я, Лаврентьев Игорь Сергеевич, получил от Крыловой Валентины Ивановны и Крылова Виктора Николаевича денежную сумму в размере 900 000 (девятьсот тысяч) рублей на выкуп доли в жилом помещении по адресу…» Адрес был её. Дальше стояла подпись и, чуть ниже, число.
— Мои родители, — сказала Снежана. — Из-под Рязани. Папа продал гараж и свою машину. Мама отдала то, что откладывала на памятник бабушке. Они поверили, потому что он красиво говорил. Он вообще очень красиво говорит.
— Знаю, — сказала Галина.
Она смотрела на эту подпись с нажимом и вспоминала.
Это было в конце марта, в позапрошлом году. Игорь появился в одиннадцатом часу вечера, без звонка, и по тому, как он сначала постучал, а не открыл дверь своим ключом, который она к тому времени заменила на другой, Галина поняла: что-то случилось. Он сел на табурет у плиты, на то самое место, где всегда сидел, и долго не мог начать.
— Галь, в среду ко мне придут описывать имущество.
— Какое имущество? У тебя теперь Снежана и съёмная.
— Это не про неё. — Он потёр ухо. — Магазин закрыли. Я тебе не говорил. Три кредита, два займа, ещё поставщик. Четыре миллиона двести. Моя половина в этой квартире единственное, что у меня осталось.
— И что?
— Они её продадут с торгов, Галь. Купит какой-нибудь дядя за полцены, и будет жить с вами в одной квартире. С Алиной, понимаешь?
— Я при чём?
— Оформи на себя. Я подарю. Пока всё не утихнет.
Она стояла у раковины, спиной к нему, и разглядывала кафельную плитку, на которой с самого ремонта темнело маленькое пятно от пролитой краски. Они оба когда-то решили, что это незаметно.
— Ты бросил меня в январе, — сказала она. — Ты прислал мне скрин, потому что не умел сказать это вслух. А теперь хочешь, чтобы я тебя спасала?
— Не меня. Алину.
— Не говори её имя таким голосом.
— Каким?
— Как будто платишь им.
Он встал, подошёл к окну, потом вернулся к табурету. Мелькнули в темноте его сутулые плечи, и стало ясно: он постарел. Не за три месяца, а за все эти годы, которые она почему-то не замечала.
— Потом переоформим обратно, — тихо сказал он. — Когда всё. По-человечески. Ты же своя.
Она не сказала «да». И не сказала «нет». Она сказала: «Я подумаю», и это было хуже обоих слов, потому что он услышал в нём то, что хотел.
Нотариус Власова принимала на втором этаже старого дома рядом с рынком. Вере Аркадьевне было под шестьдесят, она носила очки на цепочке и говорила таким голосом, которым, наверное, когда-то читала лекции студентам. В приёмной стоял фикус с пыльными листьями, и Галина всё время смотрела на него, потому что смотреть на Игоря не могла.
— Игорь Сергеевич, — сказала нотариус, — повторите, что вы понимаете. Договор дарения безвозвратен. Назад вы эту долю не получите ни по суду, ни по просьбе. Вы это осознаёте?
— Понимаю, пишите.
— Я спрашиваю ещё раз.
— Понимаю, Вера Аркадьевна.
— И в третий раз, потому что так положено: вы не находитесь под давлением?
Он засмеялся. Коротко, невесело.
— Под давлением. Конечно. Только не её.
В коридоре, пока нотариус делала копии, он наклонился к Галине и сказал, не глядя:
— Потом всё вернём. Ты помнишь.
Она не возразила. Она стояла и смотрела на фикус. Тогда ей казалось, что молчание ничего не весит. Теперь она знала: оно весит как раз столько, сколько человеку нужно, чтобы поверить.
— Он сказал мне, что вы его принудили, — вдруг произнесла Снежана. Она сидела, обхватив чашку обеими ладонями, и пар уже не поднимался. — Что воспользовались тем, что он болел. Что он тогда лежал в больнице.
— Он не болел. Он пришёл с портфелем и в чистой рубашке.
— Я так и думала.
— Правда?
— Нет, — призналась Снежана. — Не думала. Я просто хотела верить, понимаете? У меня живот растёт, а с ним живёшь, как будто он бог, потому что другого никого нет. Папа с мамой теперь в долгах и почти не разговаривают с ним. И со мной.
Она вздрогнула, и стакан воды, который Галина молча поставила рядом, стукнул донышком о блюдце. Звук получился громкий, неприличный. Снежана взяла стакан двумя руками, будто иначе не удержать, и отпила. Зубы дробно клацнули о стекло.
— А вы его любили? — спросила она.
— Двадцать лет.
— Я не знаю, любила ли. Он говорил, что с вами скучно. Что вы удобная, но не умеете радоваться. Понятливая такая. Всё понимаете, а жить с вами тяжело.
Галина усмехнулась. Не злобно, а как усмехаются в зеркале, увидев своё отражение со стороны.
— Понятливая, — повторила она. — Это он хорошо придумал.
— Простите.
— Не за что. Мне это слово многое объяснило.
Снежана подняла на неё глаза. Серые, с бегущими по краю золотыми крапинами, как у кошки.
— Что мне делать? — спросила она. — Я не прошу у вас квартиру, честно. Вчера я хотела, наверное. Вчера мне казалось, что вы заняли место, которое мне положено. А сегодня я смотрю на эту папку и понимаю, что положено мне совсем другое.
— Что?
— Не знаю. Правда.
Галина встала, подошла к окну, провела пальцем по подсохшему лепестку, и тот остался у неё на коже, как чешуйка.
— Домой к родителям едешь? — спросила она, сама не заметив, что перешла на «ты».
— Нельзя. Им и так тяжело. Они меня пустят, но каждый день будут молчать, и я не выдержу.
— Тогда к подруге.
— Подруги у меня на работе. — Снежана почти улыбнулась. — А работа у меня была у его поставщика, и теперь, наверное, нет. Я не выхожу.
На пороге она застегнула куртку до подбородка. В прихожей вдруг стало слышно, как тикают часы, отстающие на десять минут.
— Он сегодня вечером придёт к вам на работу, — сказала Снежана. — Он сам говорил. Скажите ему, что я знаю про расписку. Пожалуйста. Мне нельзя, я не смогу при нём.
— Скажу.
— И спасибо за чай.
Дверь закрылась. Галина смотрела на неё и думала, что впервые за три года чужая женщина ушла из этого дома, не оставив после себя ощущения вторжения. Только чашку на столе. Только вмятину на стуле.
Детская поликлиника на Школьной пахла хлоркой, мандариновой кожурой и чем-то детским, неуловимым, как пахнут тёплые макушки. Бухгалтерия помещалась на третьем этаже, в комнате с двумя столами, и Галина работала там уже одиннадцатый год. Её напарница Людмила уходила обедать ровно в час, поэтому он появился в 13:07.
— Можно?
Он стоял в дверях с бумажным стаканом кофе в каждой руке. Один протянул ей. Она взяла. Не потому, что хотела кофе, а потому, что руки сами выбрали быть вежливыми.
— Я без Снежаны. Она у подруги.
— У какой подруги?
— Не знаю, — признался он. — Уехала. Мобильный не берёт.
Он сел напротив, на стул для посетителей, и Галина вдруг увидела его так, как не видела давно: не мужем, не врагом, а просто человеком сорока семи лет, с пробивающейся на темени лысиной и мешками под глазами. Новая кожаная куртка сидела на нём не по плечу, купленная, похоже, на деньги, которых у него не было.
— Галь, я виноват.
— В чём именно?
— Во всём. — Он потёр ухо. — Я хотел, как лучше. Приставы, долги, я не мог дышать. А потом Снежана… Её родители… Мне нужно было что-то им показать. Я сказал, что сейчас всё решим, что ты согласишься. Что ты у меня понятливая.
— Это слово в моей жизни, оказывается, часто употребляют, — сказала она.
— Я не со зла.
— Сколько ты должен?
— Три миллиона шестьсот. Долги сократились, часть я закрыл. Но мне нужно четыреста тысяч срочно, вот прямо к декабрю. Иначе заблокируют карты, и тогда Снежане не на что будет родить. — Он поднял на неё глаза, и Галина заметила, что белки у него красные, с мелкими сосудами. — Не квартира мне нужна. Деньги. Я же человек, а не зверь.
— Это тоже фраза Снежаны.
— Она у меня научилась.
— Или у твоей матери.
Он дёрнулся.
— При чём тут мама?
— При том, что она вчера уже звонила мне, — сказала Галина. — Пока ты ездил по городу в поисках жены.
Это была правда. Раиса Петровна позвонила в восемь утра, и голос у неё дрожал, как ложка в стакане: «Галочка, милая, я же тебя как дочь… Ты ж мудрая, ты ж не зверь. Игорёк мой запутался, а внука нам Бог дал на старости, ты же понимаешь, что дитя не виновато». Она плакала. Галина слушала и думала, что в этих слезах нет ни одного лживого слова, и именно это самое страшное.
— Я подумаю, — сказала она сейчас.
— Галь…
— Я сказала, что подумаю.
Он ушёл, оставив нетронутый кофе, и в бухгалтерии ещё долго пахло дешёвым мужским одеколоном. Людмила вернулась с обеда, понюхала воздух и спросила: «Кто-то был?» Галина ответила: «Никто». И это была правда, которая вовсе не звучала правдой.
Дома она открыла кухонный ящик, где лежала жестяная коробка из-под чая, и достала сберкнижку. Нет, не сберкнижку, конечно, а карту, привязанную к накопительному счёту. Четыреста сорок тысяч. Откладывала три года: на Алинины курсы, на крышу маминого дома, на чёрный день.
Вот он, чёрный день. В виде мужчины с бумажным стаканом.
Алина вошла, когда Галина всё ещё сидела с картой в руке.
— Что это?
— Деньги.
— Чьи?
— Наши.
— На что?
Галина отодвинула карту.
— Я хочу отдать ему четыреста тысяч, — сказала она. — Чтобы он закрыл свои долги, и от нас отстал. Чтобы больше не приходил.
Алина не сразу села. Она сначала сняла очки, протёрла их краем толстовки, надела и только потом опустилась на стул, и в этом неторопливом движении была такая взрослая тяжесть, что Галине стало не по себе.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Мам, он тебя бросил. Он написал тебе в мессенджере, что «ему нужно пространство». Ты тогда три дня не отвечала бабушке. Помнишь? Бабушка приехала с кастрюлей, а ты не открывала.
— Помню.
— А теперь ты ему ещё и деньги отдашь. На долги, которые он набрал, пока ты закрывала ипотеку.
— Это не ему. Это чтобы он ушёл.
— Он не уйдёт, — сказала Алина. — Люди, которым один раз дали, всегда возвращаются. Это закон. Я в интернете читала.
— В интернете много чего пишут.
— Но это правда! — Дочь повысила голос впервые за вечер. — Ты у нас всю жизнь удобная. Всем. Бабушке, папе, соседке, этой Людмиле на работе, у которой ты вечно берёшь больничные за свой счёт. И папа тебя использует по этой причине. Не потому, что ты слабая. Потому что ты понятная. Ты всегда понятно, что сделаешь.
Слово ударило в грудь, как мяч. Галина сидела очень прямо, и ни одна мышца не дрогнула, но где-то глубоко, на самом дне, дрогнуло всё остальное.
— Это не про удобство, — сказала она тихо. — Это про то, что я в марте промолчала. Я стояла у нотариуса и смотрела на фикус. Я могла сказать: «Нет. Никаких устных договорённостей». А я промолчала, и он поверил, что я согласна. Вот за это я ему должна.
— Ты никому ничего не должна.
— Ты не знаешь, как это бывает.
— Знаю, — сказала Алина. — Просто не хочу узнавать.
Она встала, ушла в комнату и не хлопнула дверью. Это было хуже хлопка.
Галина сидела на кухне до темноты. За окном во дворе кто-то выгуливал собаку, кричал: «Рекс, ко мне!» Рекс не шёл. А в её голове всё складывалось: отдать, закрыть, забыть. Тишина стоила четыреста сорок тысяч. Не так уж много, если разобраться. Столько стоит хороший отпуск.
Она набрала номер Игоря.
— Приходи в пятницу, — сказала она. — Вечером. Вместе со Снежаной, если она захочет.
— Галя…
— В семь.
Положила трубку. Достала из ящика конверт, пересчитала купюры, которые в банке выдали пачками, перетянутыми бумажными лентами, и положила на подоконник рядом с банкой с розами. Лепестки сыпались на конверт, и она не стала их смахивать.
В пятницу с утра шёл дождь, не сильный, но такой упорный, что к полудню во дворе встали лужи с мелкой рябью. Зоя Павловна, встретив Галину на лестнице, посмотрела на неё поверх очков и ничего не сказала, только перекрестила в спину, быстро, как будто отмахивалась от мухи.
Дома Галина накрыла стол, хотя никто не просил. Нарезала пирог, поставила три чашки: себе, Игорю и ещё одну, на всякий случай. Конверт положила в центр, на клеёнку. Потом передвинула его в сторону. Потом обратно.
Алина вышла из комнаты в чистой футболке и села в углу, на подоконник, поджав колени.
— Я останусь, — сказала она.
— Не надо.
— Мам, я не уйду. Я свидетель.
— Чего?
— Что бы ни произошло.
Звонок прозвенел ровно в семь. Галина открыла сама. Игорь был выбрит, в чистой рубашке, и руки у него были пустые, а за его плечом, на шаг позади, как и в прошлую субботу, стояла Снежана. Но теперь не с коробкой. С собственной сумкой через плечо и твёрдо сжатым ртом.
— Здравствуйте, — сказала она.
— Проходите.
Они вошли на кухню. Игорь сел на свой табурет, у плиты, и Галина заметила, как Снежана отодвинула второй стул подальше от него и села сбоку, через угол стола. Ничего не сказали, но каждый заметил.
— Ну вот, — начал Игорь, потирая руки. — Всё по-человечески. Мы же взрослые люди.
Галина взяла конверт. Подержала. Положила на середину стола.
— Здесь четыреста тысяч, — сказала она. — Это всё, что у меня есть. Бери, закрывай долги.
Игорь протянул руку.
— Подожди, — сказала Снежана.
Она не повысила голоса, но рука у Игоря остановилась на полпути, словно упёрлась в стекло.
— Что, Снеж?
— На что эти деньги?
— На долги. Я же говорил. Чтобы банк не заблокировал карты…
— А мои девятьсот на что были?
Тишина повисла такая, что было слышно, как капает кран. Галина вспомнила про стакан, стучащий о раковину, и подумала: хорошо, что сейчас никто ничего не держит в руках.
— Мои девятьсот, — повторила Снежана, и в её голосе вдруг появилась трещина. — Родительские. Ты расписку писал. Ты сказал, что это на выкуп доли, чтобы квартира была записана на меня и на ребёнка. Ты Галине это предлагал?
— Я собирался.
— Я спрашиваю, предлагал?
Галина молчала. Игорь поднял на неё глаза: ну скажи, ну помоги, ты же своя. И вот он, момент. Тот самый, как в марте. Достаточно одного кивка, одного неопределённого «я не помню», и он выкрутится, а она останется виноватой или, что ещё хуже, понятливой.
— Нет, — сказала Галина. — Мне он ничего не предлагал.
— Галь!
— Нет. Ни копейки. Ни разу.
Игорь резко встал, табурет стукнул ножками о линолеум.
— Девятьсот тысяч, Снежана, ушли на закрытие кредитов. Шестьсот в банк, сто пятьдесят приставам, сто пятьдесят… ну, жили на что-то. Ты тоже ела. Ты тоже обои выбирала.
— Обои, — повторила Снежана и вдруг засмеялась. Короткий, сухой смех, от которого у Галины по спине прошёл холодок. — Какие обои? Мы в чужой квартире.
— В будущей нашей!
— В будущей чьей? Ты же знал, что она Галина. Ты сам её ей подарил.
Он открыл рот и закрыл. Мочка уха стала красной, как у ребёнка, которого дёрнули.
Галина взяла конверт со стола.
Она поймала это движение в себе раньше, чем успела его осмыслить: рука вдруг сама потянулась назад, будто возвращала на место то, что не стоило доставать. Конверт лёг в ладонь, лёгкий, как письмо.
— Нет, — сказала она.
— Что нет? — Игорь не сразу понял.
— Денег не будет.
— Ты же сама…
— Я сама. Я думала, что покупаю тишину. — Галина положила конверт в карман кардигана. — Только все эти годы я платила за то, чтобы мне было спокойно, и спокойно мне не было ни разу. Знаешь почему? Потому что платить надо не за тишину, а за правду. А правда стоит дороже.
— Это не про правду, — начал он. — Это про ребёнка, про мальчика…
— Пап, — подала голос Алина.
Он обернулся. Дочь по-прежнему сидела на подоконнике, но теперь смотрела прямо на него, и взгляд у неё был такой, что даже Галине захотелось отвести глаза.
— У тебя долг по алиментам, — сказала Алина. — Сто сорок две тысячи. Я смотрела на сайте судебных приставов. Там есть твоя фамилия и сумма. Это за мой год. Это мои деньги, пап. Мороженое.
— Алина, не вмешивайся.
— Я не вмешиваюсь. Я напоминаю.
Снежана закрыла лицо ладонями, но не заплакала. Плечи у неё не дрожали. Она сидела так секунд десять, потом отняла руки и сказала, глядя уже не на Игоря, а на Галину:
— Мне нужен телефон нотариуса. Той, у которой вы были. И какого-нибудь юриста, обычного, не его. Чтобы по расписке.
Галина достала из ящика огрызок карандаша и кассовый чек, перевернула его и написала на обратной стороне: «Власова Вера Аркадьевна» и номер, который помнила наизусть, потому что набирала его в последние два года раз пять и всякий раз бросала трубку на втором гудке. Подумала и приписала ниже: «юрист Тихонова, консультации бесплатные по четвергам». Протянула чек.
— Ты что делаешь? — спросил Игорь, и в голосе уже не было ни просьбы, ни напора, только усталость. — Ты ей помогаешь против меня?
— Я ей даю телефон.
— Это одно и то же.
— Нет, Игорь, — сказала Галина. — Это совсем разное. Просто ты никогда не отличал.
Он повернулся к жене.
— Снеж, пойдём. Дома поговорим.
— У нас нет дома, — ответила Снежана. — У нас есть съёмная однушка, которую нам через месяц отдавать. И теперь у меня нет ни денег, ни родителей, которым можно в глаза смотреть, но есть вот это. — Она положила ладонь на живот. — И этот человек, который родится, должен слышать от меня правду, а не красивые слова.
— Ты меня бросаешь?
— Я не знаю, — сказала она честно. — Но уходить буду одна.
Она встала, взяла сумку и посмотрела на банку с розами на подоконнике. Лепестки подсохли по краям, и на клеёнке под ними темнели осыпавшиеся, как шоколадные крошки.
— Простите за субботу, — тихо сказала она Галине. — Я не знала, что говорю в чужом доме.
Игорь остался стоять. Один. Рядом с чашкой, которую так и не тронул, рядом с куском пирога, на котором уже начала подсыхать капуста.
— Ты не имеешь права, — сказал он Галине. — Я отец.
— Ты отец, — согласилась она. — Вот и будь им. По средам и по двадцать четвёртым.
Он постоял ещё минуту. Потом взял куртку с вешалки, неловко, будто отнимал её у кого-то, и вышел. Лифт застрял на пятом этаже. Каблуки Снежаны уже стучали где-то ниже, на втором пролёте, но шаги Игоря за ней не торопились.
В квартире стало очень тихо.
— Мам, — сказала Алина.
— Что?
— Я тебе не то говорила. Про удобную.
— Нет, то.
— Нет, не то. — Дочь слезла с подоконника, подошла и, неловко ткнувшись лбом ей в плечо, замерла. Никто из них не плакал. Просто стояли на кухне, в тепле остывающего пирога, и слушали, как капает кран.
Снег выпал в первую субботу декабря, мелкий, сухой, он не ложился, а крутился позёмкой вдоль бордюров и забивался в щели между плитками. Галина стояла у раковины и мыла мамину кружку с отбитой ручкой.
За три недели многое сдвинулось, и ничего. Игорь прислал на Алинину карту двадцать тысяч двадцать четвёртого числа и подписал: «Прости». Не «на мороженое». Просто «прости». Зоя Павловна, сидя с ней на лестнице, сообщила, что видела, как Лаврентьев-младший, то есть бывший, выходил из подъезда Раисы Петровны с двумя сумками, и что вид у него был, как у человека, возвращающегося в детство. Пристав Долгова позвонила и сказала, что по алиментам открыто новое производство, и спросила, не хочет ли Галина добавить сведения. Галина добавила.
Что стало со Снежаной, она не знала. Чек с телефоном нотариуса исчез со стола вместе с ней, и ни одного сообщения с тех пор не пришло.
Звонок прозвенел в двадцать минут десятого.
Галина замерла с кружкой над раковиной. Алина спала, и часы в коридоре тикали, как раньше, отставая на десять минут. Она вытерла руки, подошла к двери и посмотрела в глазок.
На коврике стояла Снежана. Одна. В той же тёмно-синей куртке, но уже расстёгнутой, потому что живот не позволял застегнуть. Без коробки. Без ленты. Только маленький рюкзак на плече и снег на рыжих волосах, который не успел растаять.
Галина сняла цепочку. Открыла дверь шире, чем в прошлый раз.
— Я не за квартирой, — сказала Снежана. Она улыбнулась, но не так, как тогда, а неуверенно, одним уголком рта. — Я просто шла мимо. Можно чаю?
Галина посмотрела на неё. На рюкзак, из которого торчал край чьей-то аккуратно сложенной детской шапочки. На сломанный ноготь, который уже начал отрастать.
Она не сказала «заходи». Она отступила в сторону и оставила дверь открытой.
На кухне она взяла с полки мамину кружку, повернула её ручкой от стены, чтобы скол был виден, и налила в неё чай.
— Ручка отбита, — сказала она. — Держи за бока.
Снежана приняла кружку обеими ладонями, поднесла к губам, и пар поднялся ей на лицо. За окном, над подсохшими розами, медленно падал снег, а в коридоре тикали часы, которые так никто и не завёл.
