Она зашла в торговый центр за колготками. А вышла с вопросом, на который не хотела знать ответ. Муж стоял у витрины с кружевными комплектами и держал в руках размер, который точно был не её.
Оксана зашла в «Мегу» за колготками. Обычными, телесными, сорок ден. Те, что были, поползли утром прямо на остановке, и она весь день чувствовала эту стрелку на левой икре, как маленькое предательство.
Колготки нашлись быстро. Она уже шла к кассе, когда боковым зрением зацепила знакомую куртку. Тёмно-синяя, с потёртостью на левом локте. Она сама отдавала эту куртку в химчистку в октябре, и потёртость так и не ушла.
Геннадий стоял у витрины с женским бельём. Не проходил мимо, не ждал кого-то. Стоял и рассматривал. В руках он держал комплект на тонких бретельках, бордовый, с кружевной вставкой на чашке. Оксана знала свой размер. Второй. А то, что он держал, было явно четвёртым.
Она остановилась за стойкой с халатами. Пальцы сами вцепились в пластиковую вешалку. Махровый рукав халата коснулся запястья, и от этого прикосновения по коже прошёл холодок, хотя в магазине было жарко, даже душно.
Продавщица что-то спросила. Он кивнул. Продавщица ушла и вернулась с пакетом. Геннадий расплатился картой.
Оксана стояла за стойкой и считала собственные вдохи. Раз. Два. Три.
Он убрал пакет в рюкзак, тот самый серый рюкзак, с которым ездил на работу, застегнул молнию и пошёл к эскалатору. Не оглядываясь. Спокойно, как человек, который сделал привычное дело.
Домой она вернулась раньше него. Колготки так и лежали в пакете на тумбочке в прихожей, она даже не вытащила. Прошла на кухню, включила чайник. Выключила. Снова включила.
На столе стояла его кружка. Синяя, с трещиной на ручке. Оксана сама купила её три года назад в поездке в Суздаль. Тогда они ещё ездили вместе куда-то.
Она села на табуретку и положила руки на колени. Ладони были влажные. Она вытерла их о джинсы, но через минуту они снова стали мокрыми.
Геннадий пришёл в семь. Она слышала, как он снимает ботинки, как вешает куртку. Потом шаги по коридору, скрип двери в ванную. Вода.
— Оксан, ужинать будем? — крикнул он из ванной.
— Суп на плите.
Он вышел в кухню в домашних штанах и футболке. Сел напротив. Оксана поставила перед ним тарелку. Гороховый, его любимый. Она варила утром, до работы, потому что знала: он любит именно гороховый по средам. Среда, горох, потёртая куртка, бордовое бельё четвёртого размера.
— Вкусный, — сказал он, не поднимая головы.
Она не ответила. Смотрела, как он ест. Ложка, рот, ложка, рот. Рука с короткими пальцами, обручальное кольцо чуть впивается в безымянный. Поправился за зиму, кольцо стало тесным. Она говорила ему: сними, расширим. Он не снял.
— Как день? — спросила она.
— Нормально. Отчёт доделал. Борисыч опять нудел, но это Борисыч.
— Ты после работы сразу домой?
— Да. А что?
Она взяла свою кружку, маленькую белую, без рисунка. Отпила. Чай был уже холодный, и она почувствовала привкус металла, хотя кружка была керамическая.
— Ничего.
Ночью она лежала на своей стороне кровати и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко. Засыпал всегда быстро, с самого начала, с первых месяцев, когда они ещё жили в съёмной однушке на Бабушкинской. Она тогда не могла уснуть от счастья, а он отключался за пять минут, и она лежала рядом и слушала.
Теперь она лежала и слушала то же дыхание. Но между рёбрами было что-то новое. Не боль. Что-то стеклянное, хрупкое, что нельзя было трогать, иначе порежешься.
Она перебирала в голове варианты. Подарок подруге. День рождения коллеги. Может, сестре его. Валя, сестра. Но у Вали был первый размер, и Оксана об этом знала, потому что они вместе ездили в аутлет прошлым летом и Валя жаловалась, что ей вечно нечего выбрать.
Четвёртый размер. Бордовый комплект. Кружево.
Она повернулась на бок, лицом к стене. Обои в спальне были серо-голубые, они выбирали вместе, три года назад, после ремонта. Он хотел бежевые, она настояла на голубых. Маленькая победа, которая тогда казалась важной.
Утром Оксана встала в шесть. Он ещё спал. Она зашла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Лицо обычное. Не заплаканное, не измученное. Обычное лицо тридцатичетырёхлетней женщины, которая мало спала. Тонкие брови, чуть припухшие веки, родинка под левым ухом. Она потрогала эту родинку пальцем. Зачем-то.
Два дня она ничего не делала. Ходила на работу. Варила суп. Разговаривала с ним за ужином. Он говорил про отчёты, про Борисыча, про то, что пора менять резину. Она кивала и чувствовала, как внутри медленно вращается что-то тяжёлое, как барабан стиральной машины на отжиме.
На третий день, в пятницу, он уехал к матери в Подольск. Каждую вторую пятницу ездил, это было привычное. Мать болела коленями, он возил ей продукты и менял лампочки.
Оксана стояла в прихожей и смотрела на его рюкзак. Серый, с царапиной на молнии. Он взял другую сумку, спортивную. Рюкзак остался.
Её рука потянулась к молнии. Пальцы замерли. Она стояла так минуту, может, две. Из кухни пахло укропом. Она утром порезала укроп и забыла убрать, и теперь вся квартира пахла этим зелёным резким запахом.
Она расстегнула рюкзак.
Внутри: зарядка для телефона, запасная. Пачка влажных салфеток. Блокнот с рабочими записями, она узнала его почерк, мелкий и наклонный. Пустой файл-вкладыш. И в боковом кармане, свёрнутый аккуратно, чек.
Она развернула.
Магазин белья. Дата: среда, три дня назад. Сумма: четыре тысячи семьсот. Позиция: комплект женский, размер 80D, цвет: бордо.
80D. Она ещё раз посмотрела. Потом сложила чек и положила обратно. Застегнула рюкзак. Поставила на место.
Руки не тряслись. Это было странно. Она ожидала, что они будут трястись, как в фильмах. Но руки были спокойные, и это спокойствие пугало больше, чем если бы она разбила что-нибудь.
В субботу утром позвонила Тамара. Подруга ещё со школы, единственная, кому Оксана могла сказать вещи, которые не говорила больше никому.
— Ты как? — спросила Тамара вместо приветствия.
— Нормально.
— Врёшь. Слышу по голосу. Что случилось?
Оксана стояла у окна. Во дворе мальчишка лет восьми катался на самокате, и колёса стучали по стыкам плитки. Ритмично, как метроном.
— Том, я видела Гену в магазине белья.
— И что? Может, тебе сюрприз готовит.
— Он выбирал четвёртый размер.
Тишина. Оксана слышала, как Тамара дышит в трубку. Потом щелчок зажигалки.
— Ты уверена?
— Я стояла в пяти метрах. И нашла чек. 80D.
— Чёрт.
Мальчишка во дворе упал с самоката. Встал, отряхнул колено. Поехал дальше. Оксана проследила за ним глазами, пока он не скрылся за углом дома.
— Может, это ещё ничего не значит, — сказала Тамара, но голос у неё был такой, какой бывает, когда человек говорит слова, в которые сам не верит.
— Может.
— Ты его спросишь?
— Не знаю.
— Оксан.
— Я правда не знаю. Пока не знаю.
Она положила трубку и прижала телефон к груди. Экран был тёплый. За стеной у соседей играла музыка, что-то из девяностых, «Руки Вверх» или похожее. Голос певца был жизнерадостный до неприличия.
В воскресенье Геннадий вернулся из Подольска к обеду. Привёз банку маминых солёных огурцов. Поставил на стол, открутил крышку.
— Попробуй. В этом году особенно хорошие.
Оксана взяла огурец. Хрустнул. Рассол потёк по подбородку, и она вытерла его тыльной стороной ладони. Вкус был резкий, чесночный, с укропом и чёрным перцем. Хороший огурец. Мать Геннадия всегда солила отлично.
— Вкусно, — сказала Оксана.
Он улыбнулся. У него была такая улыбка: левый уголок рта поднимался раньше правого, и от этого лицо становилось немного кривым, мальчишеским. Ему тридцать шесть, а в улыбке по-прежнему что-то от двадцатилетнего парня, с которым она познакомилась на дне рождения Тамары.
— Мама привет передавала. Спрашивала, когда приедешь.
— На следующих выходных.
— Она обрадуется.
Оксана закрыла банку. Убрала в холодильник. Постояла у открытой дверцы и почувствовала холод на лице, на шее, на ключицах. Закрыла.
— Гена.
— М?
— Ты в среду после работы куда-нибудь заезжал?
Он не вздрогнул. Не замер. Просто поднял глаза от телефона, и в этих глазах не было ничего особенного. Серо-зелёные, спокойные.
— На заправку. Бензин залил. А что?
— Просто спросила.
Он вернулся к телефону. Оксана стояла у холодильника и чувствовала, как что-то стеклянное внутри неё дало ещё одну трещину. Маленькую. Почти бесшумную.
В понедельник на работе она не могла сосредоточиться. Путала строчки в таблице, дважды отправила одно и то же письмо главному бухгалтеру. Ирина Павловна, начальница, посмотрела поверх очков и спросила:
— Ты спала вообще?
— Мало.
— Иди домой пораньше. Ничего срочного нет.
Оксана не пошла домой. Вместо этого она села в машину на парковке и открыла телефон. Набрала в поиске: «как узнать, изменяет ли муж». Посмотрела на экран. Закрыла вкладку. Открыла снова. Закрыла.
Она откинула голову на подголовник и уставилась в потолок салона. Серая обивка, маленькое пятно от кофе, которое он пролил в прошлом году, когда они ехали в Икею. Они тогда смеялись. Он держал стаканчик, она резко затормозила, и кофе плеснуло на потолок. Он сказал: «Ну вот, пометила территорию». И она засмеялась, громко, как давно не смеялась.
Пятно осталось. Она его не выводила. Не потому что лень. Просто оно было напоминанием о том, что они бывали счастливы. Доказательством.
А теперь она сидит в той же машине, смотрит на то же пятно и не может понять: это было настоящее? Или она просто хотела верить?
Во вторник она решила. Не спрашивать. Проверять.
Она никогда раньше не лазила в его телефон. За одиннадцать лет брака ни разу. Не потому что доверяла на сто процентов, хотя и это тоже. Просто боялась. Знала: если полезешь и найдёшь, обратно уже не вернёшься. А если полезешь и не найдёшь, то всё равно что-то сломается, потому что ты полезла.
Но 80D не давало покоя. Четвёртый размер. Бордовый комплект. Для кого?
Вечером, когда он уснул, Оксана встала. Босые ступни на холодном ламинате. Она прошла в прихожую, где он оставил телефон на зарядке. Экран был заблокирован. Код она знала: год рождения его матери, 1961.
Входящие: пусто. Исходящие: работа, работа, мать, она сама. Мессенджеры: рабочий чат, чат с друзьями, переписка с ней. Ничего подозрительного.
Она открыла удалённые. Пусто.
Открыла фотографии. Последние: огурцы в банке, скрин рабочей таблицы, фото протектора шины (видимо, консультировался с кем-то), селфи их кота Барсика на подоконнике.
Она пролистала дальше. Ничего. Никаких женщин, никаких комплектов, никаких чужих квартир.
Она положила телефон обратно. Зарядка тихо пискнула, когда штекер вошёл в гнездо. Она вернулась в кровать и легла. Подушка была тёплой с той стороны, где лежала до этого.
Легче не стало.
В среду она снова поехала в «Мегу». Не за колготками. Она и сама не понимала зачем. Может, хотела увидеть ту продавщицу. Может, хотела купить себе что-нибудь бордовое. А может, просто хотела постоять в том же месте, за стойкой с халатами, и убедиться, что это было.
Магазин выглядел иначе. Витрину обновили, теперь на манекенах были белые комплекты, не бордовые. Другой свет. Другая музыка. Продавщица тоже была другая, молоденькая, с короткой чёлкой.
Оксана подошла к стойке.
— Подскажите, у вас на прошлой неделе был бордовый комплект, с кружевом. Четвёртый размер.
Девушка посмотрела на неё.
— Бордовый? Сейчас гляну.
Она полистала что-то на планшете.
— Да, был. Его купили. Хотите похожий?
— Нет. Спасибо.
Оксана вышла из магазина. В торговом центре пахло вафлями и чем-то ванильным от кофейной точки на первом этаже. Ребёнок в коляске ревел где-то справа. Эскалатор гудел. Она стояла посреди всего этого и чувствовала себя прозрачной, как будто люди проходили сквозь неё.
В четверг она позвонила Тамаре.
— Том, я проверила его телефон.
— И?
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Ни одного подозрительного контакта. Ни фото. Ни удалённых.
— Может, у него второй телефон.
— Может.
Оксана крутила в пальцах ручку. Они сидели в кафе возле Тамариной работы, маленьком, с жёлтыми стенами и запахом корицы. Тамара пила капучино. Оксана заказала чай и не притронулась.
— А может, это правда для кого-то. Коллеге на день рождения. Мало ли.
— Том, ты бы своему мужу покупала бельё на день рождения коллеге?
— Нет.
— Вот.
Тамара поставила чашку. На губе осталась полоска пены, и она слизнула её быстрым движением, как кошка.
— Знаешь, что меня пугает? — сказала Оксана. — Не то, что он, может быть, с кем-то. А то, что он соврал. Я спросила, куда заезжал в среду. Он сказал: на заправку.
— Может, он и на заправку тоже заехал.
— А может, и нет.
За соседним столиком женщина лет пятидесяти читала книгу в мягкой обложке. Оксана не видела название, но обложка была розовой, с силуэтом женщины. Она подумала: интересно, в этой книге муж тоже покупает бельё не того размера? И героиня тоже сидит в кафе и не пьёт свой чай?
В пятницу он снова поехал в Подольск. Перед уходом задержался в прихожей. Оксана видела из кухни, как он завязывает шнурки. Левый, потом правый. Всегда в таком порядке.
— Оксан, я, может, задержусь. Маме надо кран посмотреть, там капает.
— Хорошо.
— Если что, не жди с ужином.
Она кивнула. Он ушёл. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Она простояла у окна, пока не увидела, как его машина выехала со двора. Серебристый «Логан» с вмятиной на заднем бампере. Вмятина появилась зимой: он сдавал назад на парковке у «Пятёрочки» и не заметил столбик. Она тогда не ругала. Сказала: бывает.
Машина свернула за угол. Оксана отошла от окна.
Барсик сидел на подоконнике и смотрел на неё жёлтыми глазами. Она погладила его за ухом. Он заурчал и подставил шею.
— Ты-то хоть честный, — сказала она коту.
Барсик зевнул.
Она начала замечать вещи, которых раньше не видела. Или не хотела видеть.
Он стал чаще мыть голову. Раньше, через день. Теперь каждое утро. И одеколон. Не тот, который она подарила на двадцать третье февраля, древесный, в квадратном флаконе. Другой. Чуть сладковатый. Она принюхалась к его рубашке, когда он был в душе. Сладкий запах был едва уловимый, но был.
А ещё телефон. Раньше он оставлял его где угодно: на кухонном столе, на подлокотнике дивана, на тумбочке в прихожей. Теперь телефон всегда при нём. В кармане. Или экраном вниз.
Мелочи. Каждая по отдельности ничего не значила. Но вместе они складывались в рисунок, который Оксана уже не могла не видеть.
В субботу она гладила его рубашки. Белую, голубую, серую в полоску. Утюг шипел, и пар поднимался к лицу, тёплый и влажный. Она провела утюгом по воротнику белой рубашки и остановилась.
На воротнике, с внутренней стороны, было маленькое пятно. Не кровь. Не еда. Тональный крем. Она знала этот бежевый оттенок. Она сама таким не пользовалась. У неё был светлее, почти прозрачный.
Она поставила утюг. Вертикально, на подставку. Взяла рубашку обеими руками и поднесла к глазам. Пятно было размером с двухрублёвую монету.
В комнате было тихо. Только холодильник гудел на кухне, мерно, как двигатель старого корабля.
Она положила рубашку. Разгладила воротник пальцами. И продолжила гладить.
Тамаре она позвонила только в понедельник.
— Я нашла тональник на его рубашке.
— Где именно?
— На воротнике. Внутренняя сторона.
Тамара молчала долго. Оксана слышала фоновый шум: Тамарин офис, чьи-то голоса, принтер.
— Оксан, тебе надо с ним поговорить.
— Я знаю.
— Не «я знаю» через три недели. Сейчас.
— А что я скажу? Гена, у тебя на рубашке чужой тональник? Он скажет: прислонился к кому-то в метро. Или на работе обнял коллегу на день рождения.
— А ты поверишь?
Оксана потёрла переносицу. Между бровями было напряжение, как перед головной болью, которая ещё не началась, но уже подступает.
— Раньше бы поверила.
— А теперь?
— Теперь я не знаю, во что верю.
Разговор случился не так, как она планировала.
Она готовилась. Репетировала в голове. Спокойным голосом: «Гена, мне нужно с тобой поговорить». Без крика, без обвинений. Взрослый разговор двух людей, проживших вместе одиннадцать лет.
Но вышло иначе.
В среду вечером, ровно через две недели после того, как она увидела его в магазине, он вернулся домой позже обычного. На полтора часа. Она не спрашивала. Он не объяснял. Сел ужинать, включил телевизор.
И что-то в ней сломалось. Не то стеклянное хрупкое, которое она берегла. Другое. Что-то, что держало всю конструкцию.
— Для кого бельё? — сказала она.
Он жевал. Перестал. Посмотрел на неё. В телевизоре кто-то кричал, кажется, шоу какое-то, с аплодисментами.
— Что?
— Две недели назад. Магазин в «Меге». Бордовый комплект. Четвёртый размер. Для кого?
Он поставил вилку. Медленно, аккуратно, параллельно краю тарелки. Так он делал всегда, когда думал.
— Ты следила за мной?
— Я была за колготками. Увидела случайно.
Он откинулся на спинку стула. Потёр лицо ладонями. Щетина зашуршала под пальцами.
— Оксан.
— Не «Оксан». Ответь.
— Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю, по-твоему?
Он молчал. В телевизоре зааплодировали особенно громко. Оксана взяла пульт и выключила.
Тишина была плотной. Как вата в ушах.
— Это для Людмилы, — сказал он наконец.
Людмила. Имя, которого она не знала. Новое имя. Чужое. Оно вошло в их кухню, в их среду, в их одиннадцать лет и встало между ними, как третий стул за столом.
— Кто это?
Он не смотрел на неё. Смотрел на свои руки.
— Коллега. Из соседнего отдела.
— И ты покупаешь коллеге из соседнего отдела бельё за пять тысяч?
Он поднял глаза. И Оксана увидела в них то, чего боялась увидеть больше всего. Не злость. Не раздражение. Вину.
— Давно? — спросила она.
— Оксан, послушай.
— Давно?
— Четыре месяца.
Четыре месяца. Она стала считать. С ноября. Ноябрь, декабрь, январь, февраль. Новый год был в этих четырёх месяцах. Он дарил ей духи на Новый год, те самые, что она хотела, в маленьком бордовом флаконе. Бордовом. Как комплект.
— На Новый год, когда ты дарил мне духи, вы уже были вместе?
— Оксан, это сложно.
— Это очень простой вопрос.
Он потёр затылок.
— Да.
Она встала из-за стола. Ноги были как чужие, ватные, будто шла по песку. Подошла к раковине. Включила воду. Стала мыть кружку, которая и так была чистая. Вода текла по пальцам, тёплая, и она держала кружку под струёй долго, пока не стало горячо.
— Я не хотел, чтобы ты узнала так, — сказал он за спиной.
Она закрыла кран. Поставила кружку вверх дном на полотенце. Повернулась.
— А как ты хотел? Ты вообще хотел, чтобы я узнала?
Он не ответил.
Она не ушла в ту ночь. И он не ушёл. Они спали в одной кровати, каждый на своей стороне, с полоской пустого пространства между ними. Полоска была шириной, может, в тридцать сантиметров. Но казалась километровой.
Оксана не спала. Считала трещины на потолке. Их было четыре. Маленькие, от усадки дома. Она знала каждую.
Утром он ушёл на работу, не позавтракав. Впервые за одиннадцать лет. Она слышала, как он одевался в прихожей, как замер на секунду перед дверью. Может, хотел что-то сказать. Не сказал.
Дверь щёлкнула.
Барсик пришёл на кухню и сел у миски. Посмотрел на неё. Она насыпала корм. Он стал есть, и хруст был единственным звуком в квартире.
Тамара приехала вечером. Без звонка. С бутылкой вина и коробкой зефира. Оксана открыла дверь в старой футболке и спортивных штанах. Глаза были сухие.
— Я не плачу, — сказала она, хотя Тамара не спрашивала.
— Я вижу.
— Мне кажется, что я должна плакать. Но не могу.
Тамара разулась, прошла в кухню, открыла вино. Налила в два бокала. Один поставила перед подругой.
— Он сказал четыре месяца.
— Козёл.
— Коллега из соседнего отдела. Людмила.
— Какого размера Людмила?
— Четвёртого.
Тамара сделала глоток. Оксана сидела, обхватив бокал обеими руками, но не пила.
— Знаешь, что самое странное? — сказала она. — Мне не больно. Вот здесь, — она показала на грудь, — пусто. Как будто кто-то вычерпал всё ложкой.
— Это пройдёт.
— Что пройдёт? Пустота?
— Пустота заполнится. Злостью, обидой, чем-нибудь.
— А если не заполнится?
Тамара не ответила. Посмотрела на подругу долгим взглядом, тем самым, которым смотрят, когда не знают, что сказать, но хотят, чтобы человек почувствовал: ты не одна.
Оксана сделала глоток. Вино было кислым, с привкусом чего-то ягодного. Она почувствовала, как кислота прошла по горлу и упала в пустоту.
Прошла неделя. Они жили в одной квартире, но в параллельных мирах. Завтракали в разное время. Ужинали молча. Барсик ходил от одного к другому, не понимая, почему его гладят реже.
Оксана не задавала вопросов. Он не объяснял. По вечерам он сидел в комнате, она на кухне. Между ними была стена, и через неё не проходил ни звук, ни свет.
Она стала ходить пешком с работы. Шесть остановок на автобусе, но она шла. Мимо аптеки, через сквер, мимо школы с синим забором. Шла и думала.
Не о Людмиле. О себе.
Когда она перестала замечать? Когда перестала спрашивать, как прошёл день, и слушать ответ? Когда их разговоры свелись к «суп на плите» и «не жди с ужином»?
Она вспомнила: последний раз они смеялись вместе в августе. На даче у его матери. Он пытался зажечь мангал и чуть не поджёг себе брови. Она хохотала, сидя на перевёрнутом ведре. Август. Полгода назад.
Может, он ушёл к Людмиле не потому, что Людмила лучше. А потому, что в их доме стало тихо. Той тишиной, в которой задыхаешься, хотя окна открыты.
Она не оправдывала его. Но и не могла сказать, что не понимала.
В пятницу вечером он вошёл на кухню. Она мыла посуду. Две тарелки, две вилки, два стакана. Как всегда.
— Оксан, нам надо поговорить.
Она закрыла воду. Вытерла руки полотенцем, тем, в жёлтый горох, которое они купили вместе в «Икее», давно, может, лет семь назад.
— Я закончил с Людмилой.
Она молчала.
— Я сказал ей. Сегодня. Что не могу.
Она повесила полотенце на крючок. Аккуратно, расправив складки.
— Почему?
— Потому что я не хочу это потерять.
Он обвёл рукой кухню. Маленькую, девять квадратных метров, с пожелтевшим потолком и трещиной на плитке возле плиты. Холодильник с магнитами из Суздаля и Анапы. Стол, за которым они ели одиннадцать лет.
— Это? — спросила она. — Ты не хочешь потерять это?
Он шагнул к ней.
— Тебя. Нас. Всё это.
Она отступила. Спиной к раковине. Край мойки упёрся в поясницу.
— Гена, ты четыре месяца покупал другой женщине бельё. Врал мне. Улыбался. Ел мой суп.
— Я знаю.
— И теперь ты думаешь, что можно прийти и сказать «я закончил», и всё станет как раньше?
— Нет. Я не думаю, что станет как раньше.
— А как?
— Не знаю. По-другому. Но вместе.
Она смотрела на него. На его лицо, немного осунувшееся за эти дни. На кривую улыбку, которой не было. На руки, которые висели вдоль тела, бессильные.
— Мне нужно время, — сказала она.
— Сколько?
— Я не знаю сколько. Не спрашивай «сколько».
Он кивнул. Ушёл в комнату. Она осталась на кухне.
За окном зажглись фонари. Жёлтый свет лёг на подоконник, на горшок с засохшим базиликом, который она посадила осенью и забыла поливать. Листья скрутились, побурели, но корень, кажется, был ещё живой.
Она подошла к подоконнику. Потрогала землю в горшке. Сухая, твёрдая, покрытая трещинами.
Оксана открыла кран и набрала воды в стакан. Полила.
Вода впиталась не сразу. Стояла на поверхности тёмным пятном, как будто земля решала: пускать или нет.
Потом впиталась. Медленно.
Оксана поставила стакан на подоконник. Рядом с горшком. И осталась стоять у окна, глядя на фонари, на мокрый асфальт внизу, на свою тень в стекле, расплывчатую и незнакомую.
