Телефон звонил в третий раз, и Вера нутром почуяла, кто это. Новая жена бывшего мужа просила о том, о чём просить нельзя. Но речь шла не о деньгах и не о ней самой.
Телефон звонил в третий раз. Вера смотрела на экран, где подпрыгивали чужие цифры, и не брала трубку: нутром почуяла, кто это. Номера она не знала. Голоса тоже. Но тело поняло раньше головы и вцепилось пальцами в край столешницы.
На плите сипела кастрюля с гречкой. За столом Тимур сидел над тетрадью по алгебре и грыз колпачок ручки, хотя она запрещала это с первого класса.
– Мам, у тебя звонит.
– Слышу.
– Возьми. Вдруг из школы.
– В субботу вечером из школы не звонят.
Он поднял на неё глаза, серые, отцовские, и она отвернулась к плите. Лучше не смотреть, когда в сыне так много от человека, о котором сейчас подумала.
Телефон замолчал. Вера убавила огонь, достала две тарелки, и в этот момент экран загорелся снова. Сообщение. «Вера, здравствуйте. Это Динара, жена Олега. Простите, что без предупреждения. С Тимуром всё хорошо, я не про него. Я про Олега. Пожалуйста, перезвоните, когда сможете».
Слова «жена Олега» она перечитала дважды. Не потому что не поняла. Просто они стояли рядом так спокойно, будто всегда стояли.
Вера перевернула телефон экраном вниз, прямо на клеёнку с подсолнухами, и поставила перед сыном тарелку.
– Ешь.
– А ты?
– Сейчас.
Она села напротив, взяла вилку и не заметила, как посолила гречку второй раз. Тимур заметил. Попробовал, поморщился и промолчал, а это было хуже любого замечания: двенадцатилетний мальчик уже научился молчать вовремя.
– Физрук сегодня сказал, что я бегаю как беременная черепаха, – сообщил он, когда прожевал.
– Геннадий Ильич?
– Ну а кто. Мы кросс сдавали. Я опоздал на одиннадцать секунд.
– Прямо так и сказал?
– Он сказал «как черепаха». Про беременную я сам додумал.
Вера засмеялась, коротко и невпопад. Тимур тоже, довольный, что получилось, а она вдруг отчётливо услышала, как гудит холодильник. Обычно этого гула не замечаешь. Он живёт в квартире, как сосед за стенкой, и вспоминаешь о нём только тогда, когда в доме слишком тихо.
После ужина она вымыла посуду, вытерла стол и проверила конфорку. Потом подошла ещё раз и проверила снова. Привычка, над которой когда-то смеялись.
В двадцать три сорок Вера сидела на кухне без света. Тимур уснул, дверь в его комнату она прикрыла так, чтобы осталась щель в ладонь. Телефон лежал перед ней, чёрный и ровный, как лужа.
Она не хотела звонить. Она хотела, чтобы всё это оказалось ошибкой, чтобы какая-нибудь другая Динара и какой-нибудь другой Олег ждали ответа от какой-нибудь другой женщины. Но номер уже стоял в списке вызовов, и палец сам нашёл зелёную кнопку.
Гудок прозвучал один раз.
– Алло? – голос был молодой, чуть хрипловатый, будто его держали взаперти. – Вера?
– Да.
– Господи, спасибо. Простите, пожалуйста, что я так, поздно. Я не думала, что вы перезвоните.
– Вы звонили три раза.
– Да. Я боялась, что вы не возьмёте.
– Я и не взяла.
В трубке что-то зашуршало, наверное, женщина переложила телефон к другому уху. Вера слышала её дыхание: быстрое, неровное, дыхание человека, который долго репетировал и растерял все слова.
– Что с Олегом?
– Сердце. Клапан. Аортальный, он сказал мне название, а я записала на бумажке, чтобы не перепутать. Врач в областном кардиоцентре говорит, нужна операция. Не откладывать. А он…
– Что он?
– Отказывается.
Вера закрыла глаза. Перед ней вдруг встала не эта кухня, а коридор её поликлиники, процедурный кабинет, очередь стариков с зажатыми в кулаках направлениями. Одиннадцать лет она брала у людей кровь и слушала, как они говорят слово «клапан». Она знала, что бывает, когда с ним тянут.
– Давно он знает?
– С августа. Сначала была одышка, он думал, возраст. Потом на лестнице стало плохо, и я заставила его пойти. Потом нашли шум. Потом УЗИ. – Динара запнулась. – Простите, я рассказываю, как будто вы…
– Рассказывайте.
– В общем, у него есть квота, место в очереди, всё готово. Хирург говорит, лучше сейчас, пока сердце не растянулось. А Олег говорит: потом, на следующий год. Потом, весной. Потом.
– Он боится?
– Не знаю. – Короткая пауза. – Нет. Мне кажется, не этого.
– А чего?
Снова шорох. Потом Динара сказала совсем тихо, и Вера поняла, что она сидит где-то в ванной, на краю ванны, чтобы не разбудить мужа:
– Вера, я хочу попросить вас об одном одолжении. Я понимаю, что не имею права. Правда понимаю.
– Тогда не просите.
– Приезжайте к нам. Поговорите с ним. Он вас послушает. Он только вас и послушает.
Вера открыла глаза. В окне напротив горел единственный синий квадрат, чей-то телевизор, и от этого в кухне стало ещё темнее.
– Динара, он ушёл от меня три года назад. Я ему не жена, не сестра и не мать.
– Я знаю.
– Тогда почему я?
– Потому что я не умею сказать ему то, что нужно. А вы умеете. Он однажды… – она осеклась. – Простите. Не по телефону. Пожалуйста. Я вам всё объясню, когда вы приедете.
– Я ничего не обещаю.
– Хорошо.
– Совсем ничего.
– Хорошо, – повторила Динара, и в этом слове не было ни надежды, ни обиды. Только усталость, ровная, как простыня на кровати, где давно никто не спит.
Вера положила телефон. Встала, выключила свет над плитой, которого не включала, и поняла, что рука просто проверила выключатель. Постояла в темноте. Потом включила и выключила ещё раз.
Утром в воскресенье мать пришла с пирогом. Зинаида Павловна жила через дорогу, в доме с облезлой жёлтой штукатуркой, и каждое воскресенье появлялась в одиннадцать, ни минутой позже, будто на дежурство. Тимура отправили в комнату играть, а на кухне вдвоём стало тесно, как в лифте.
– Ну вот, – сказала мать, выслушав. – Позвонила, значит.
– Позвонила.
– А ты чего?
– Я перезвонила.
– Ну вот. – Зинаида Павловна отрезала кусок пирога, положила на блюдце, не тронула. Она всегда резала хлеб тонко, почти прозрачно, привычка из голодного детства, и пирог тоже резала на тонкие ломти, будто его могло не хватить. – Не ходи.
– Мам.
– Он тебе кто? Чужой человек. Двенадцать лет в одной постели, а потом сумку собрал и пошёл. Теперь у него сердце? Пусть к новой жене и катится со своим сердцем.
– Он к ней и катится.
– Ну вот.
Вера помолчала. За стеной Тимур включил на телефоне какую-то игру, и по квартире поползли мелкие электронные взрывы.
– Он отец Тимура.
– Отец Тимура платит. – Мать наконец взяла кусок и откусила. – Исправно. Ни разу не опоздал.
– Мам, он умереть может.
– Не может. – Зинаида Павловна жевала долго, глядя в стол. – Люди с этим живут. Вон у Клавдии Петровны муж тринадцать лет с клапаном прожил. Правда, потом всё-таки умер.
– Мам!
– Что «мам»? Я правду говорю. Я тебе хочу сказать другое. Ты как со мной разговариваешь, когда о нём речь? Вот сейчас. У тебя голос другой.
– Какой?
– Ну вот такой. Как у человека, который ещё не доспорил.
Вера встала, подошла к раковине, включила воду. Мать сказала правду, и от этого стало невозможно стоять к ней лицом.
– Я не спорю с ним.
– Спорила бы, было бы лучше. – Зинаида Павловна отодвинула блюдце. – Не ходи. Хотя нет. Сходи. Только не из жалости. Сходи, чтобы потом не думать.
– Ты же сказала не ходить.
– А я и сказала. – Мать поправила платок. – Одно другому не мешает.
На следующий день Вера отработала смену как в тумане. Взяла сорок два анализа, дважды перепутала пробирки и один раз под строгим взглядом старшей медсестры переписала направление. К четырём часам поняла, что держит в руке не жгут, а свой собственный ремень от сумки.
Она позвонила матери, попросила забрать Тимура из школы. Потом отправила Динаре короткое сообщение: «Буду в шесть. Адрес».
Тогда была середина ноября. Вера запомнила это по тому, как пахло в прихожей: мокрыми куртками и мандаринами, которые Тимур, ещё девятилетний, выпросил в магазине раньше времени.
Олег пришёл с работы в семь. Разулся, повесил куртку, а ключи не положил на полку, как делал одиннадцать лет подряд, а долго держал в ладони. Она увидела это из кухни и сразу поняла: что-то сдвинулось. Не в доме, глубже.
– Нам надо поговорить, – сказал он.
– Ужин через десять минут.
– Вер.
– Сядь, поешь, и поговорим.
– Я не хочу есть.
Она выключила плиту. Потом проверила, что выключила. Потом обернулась.
Олег стоял в дверях кухни, высокий, сутулый, с залысинами, которые за последний год пошли дальше, чем она замечала. Шрам на подбородке, оставшийся с детства от неудачного падения с велосипеда, белел резче обычного. Он вообще был весь какой-то бесцветный, как человек, которого слишком долго держали под лампой.
– Я так больше не могу, – сказал он.
– Как?
– Никак. Просто не могу. Я устал, Вер.
– Ты устал? – Она услышала, как у неё поднимается голос, и испугалась, что в соседней комнате услышит Тимур. – От чего? От чего ты устал? Я работаю, ты работаешь, мы не пьём, не деремся. Что я тебе сделала?
– Ничего ты не сделала.
– Тогда кто она?
– Нет никакой «она».
– Не ври.
– Я не вру. – Он потёр лоб. – Я не к кому-то ухожу. Я просто ухожу.
Она не поверила. Ни тогда, ни потом, ни на следующий день, когда Олег собирал сумку двадцать минут, по-солдатски, не задерживаясь. Рубашки, носки, зарядка. Бритва из ванной. Из шкафа он взял белую кружку с отбитой ручкой, которую Тимур подарил ему на двадцать третье февраля в первом классе, и положил её в пакет, завернув в полотенце.
– Ты кружку забираешь? – спросила Вера.
Он посмотрел на неё так, словно только сейчас заметил, что держит в руках.
– Ну да.
– А сына?
– Вера.
– Кружку забрал. Хорошо. Остальное я как-нибудь переживу.
Он ушёл. Она слышала, как он вызывает лифт, как лифт приходит, как раздвигаются двери. Потом стало тихо. Не пусто, а именно тихо, и эту тишину она слушала ещё три месяца, пока не научилась заполнять её радио.
Динару она увидела весной на странице общей знакомой в сети. Девушка в светлом пальто, смеётся, рядом Олег, непривычно прямой. Дата под фотографией: апрель. Вера посчитала в уме от ноября и ничего не вышло, цифры не складывались. Она решила, что просто неправильно запомнила, и с тех пор стала помнить так: сначала была Динара, потом ушёл Олег.
Так было проще. Из «сначала была она» вытекало всё остальное: обида, право на злость, папка с копиями соглашения об алиментах, которую она хранила на верхней полке рядом с гарантийными талонами. А из другой версии вытекала только пустота.
Дом был новый, девятиэтажка из тех, что строят на окраине между гаражами и сосновой рощей. Лифт пах свежей краской и чьими-то духами. Вера вышла на седьмом этаже, сверилась с сообщением, нашла дверь с чёрной цифрой и сразу нажала на звонок, пока не передумала.
Дверь открылась почти мгновенно. Динара стояла в проёме в сером платье-кофте, босиком, и сразу было видно, что она ждала этого звонка последние сорок минут. Рост сантиметров сто семьдесят шесть, тёмные волосы до плеч, острый подбородок, большие, слишком открытые глаза. И живот. Довольно заметный, круглый, который она придерживала ладонью, как придерживают сумку в давке.
– Здравствуйте, – сказала Динара. – Проходите. Простите, у нас не убрано.
– Это ничего.
– Тапочки вот… Только они Олега, сорок пятого, вам велики. Простите.
– Я в носках.
Вера прошла в прихожую. Пахло жареным луком и чем-то ещё, сладковатым, лекарственным. На вешалке висела её собственная когда-то выбранная куртка Олега, тёмно-синяя, с протёртым локтем. Она узнала её мгновенно и отвела взгляд.
– Он дома?
– Он в гараже. Чинит что-то у соседа, сказал, на час. Я специально позвонила вам на это время. Чтобы мы вдвоём…
– Понятно.
– Хотите чаю?
– Давайте.
Она прошла на кухню и села на стул. Кухня была небольшая, светлая, с жёлтыми шторами и цветком на подоконнике, вялым, будто его только что пересадили. На столе лежали две пачки таблеток, блокнот с чьим-то аккуратным почерком и ручка, обгрызенная с одного конца.
А на сушилке над раковиной, среди тарелок и двух вымытых ложек, стояла белая кружка с отбитой ручкой.
Вера смотрела на неё секунд пять, наверное. Может, больше. Ничего не изменилось в комнате, не упал свет, не зазвонил телефон. Просто кружка, которую она когда-то видела в своём шкафу каждое утро, теперь сушилась в чужой кухне, и у неё внутри не шевельнулось ни ярости, ни тоски. Только странное, неуместное любопытство: он что, пьёт из неё до сих пор?
– Я хотела купить новую, – сказала Динара. Она стояла у плиты спиной и не обернулась, но по голосу было ясно, что видела. – У нас хорошие кружки были, в синий горошек. Он сказал: не надо. Поставил обратно в шкаф. Пьёт только из этой.
– Её Тимур дарил.
– Я знаю. Он рассказывал.
– Рассказывал?
– Он вообще часто про Тимура рассказывает. – Динара поставила перед ней чашку с ромашками, нормальную, с целой ручкой. – Про вас почти нет. Только однажды.
– Что именно?
– Что вы всё проверяете по два раза.
Вера хотела улыбнуться, но получилось другое. Она взяла чашку двумя руками, как берут воду в горсть.
– Он над этим смеялся.
– Нет. Мне показалось, нет.
Они помолчали. Динара села напротив, придвинув стул боком, чтобы живот помещался. Она не пила, не ела, только водила ногтем по краю блокнота. Потом сказала, глядя в стол:
– Я хотела вам сначала сказать другое. Не про операцию.
– Говорите.
– Мы познакомились в апреле. – Динара подняла глаза. – Прошлого апреля, не позапрошлого. Мне двадцать девять, я работала в логистике, он к нам приезжал по договору. Мы просто пили кофе. Он тогда уже полгода жил один, в съёмной, на Заводской. И он сказал мне в самом начале: я был женат, у меня сын, я ушёл сам, и никто меня не уводил.
– Весной был апрель, – сказала Вера. – Я видела фотографию.
– Это было через три недели после знакомства. Мы просто гуляли, и подруга нас щёлкнула.
– Вы не обязаны мне ничего объяснять.
– Я знаю. Но мне показалось, вы думаете другое. И мне хотелось, чтобы вы знали.
– Почему?
– Потому что вы мне должны будете поверить, когда я скажу следующее. А верить вы будете только человеку, который не вор.
Вера отпила чаю. Горячая жидкость прошла по горлу, как по трубе, и впервые за три дня что-то в ней перестало дрожать. Она всё поняла про апрель. Поняла, что три года жила в сказке, которую сама же и сочинила, потому что та была удобнее правды. Но вслух ничего не сказала.
– Хорошо, – произнесла она. – Что следующее?
– Он не боится операции.
– Вы говорили по телефону.
– Я ошиблась. – Динара взялась за блокнот и открыла его на середине. – Смотрите. Это я вела подсчёты. Не для того, чтобы вас задеть, просто сама сидела и считала, почему он отказывается, пока не поняла. После операции больничный месяца три, четыре. А потом ещё реабилитация, и он считает, что эти полгода работать не сможет. Зарплата упадёт до пособия. А у него ипотека на эту квартиру. И я скоро в декрет. И…
– И?
– И вы. Тимур.
– Что мы?
Динара перевернула страницу. На листе в клетку стояла колонка цифр, каждая с подписью мелким почерком: «Вере, по соглашению, двадцать пять тысяч», «Т. на кроссовки, пять». Строчка повторялась, месяц за месяцем, уходила вниз по странице.
Вера смотрела на неё. Строчка «на кроссовки» шла вдоль всей колонки, как забор.
– Он переводит Тимуру отдельно, – сказала Динара. – Каждый месяц. Не через вас, а прямо на карту, которую сам ему оформил. Пять тысяч. Говорит, на кроссовки, на футбол, на что захочет. Тимур вам, наверное, не говорил.
– Не говорил.
– Олег просил. Чтобы вы не подумали, что он покупает.
– Покупает что?
– Не знаю. Прощение, наверное.
Вера поставила чашку. Рука дрогнула, фарфор звякнул о блюдце, и по скатерти расползлось маленькое коричневое пятно.
Она вспомнила кроссовки. Те самые, серые, с белой подошвой, в которых Тимур ходил по школе всю прошлую осень. «Откуда?» – спросила она тогда. «Купил», – ответил он. «На что?» – «Накопил». Она не стала допытываться, потому что побоялась. Побоялась услышать правду и решила, что мальчик просто экономит на завтраках.
– Он думает, если не будет работать, то не сможет платить, – тихо сказала Динара. – Ни вам, ни мне, ни… ни маленькой. И ему проще не лечь, чем лечь и не платить.
– Глупость какая.
– Да.
– Это глупость, Динара.
– Да. Но он так считает. И я не могу его переубедить, потому что для него это всё равно моя забота, моя беременность, моё «давай справимся». А вы…
– А я?
– Вы единственная, кому он поверит, если вы скажете: ничего страшного, мы справимся без твоих денег. Потому что вы тогда останетесь без его денег, а не я. Понимаете? Это вам придётся сказать, не мне. И это было одолжение, о котором я собиралась просить.
Вера не ответила. Она смотрела на кружку с отбитой ручкой на сушилке и думала, что человек, который три года платил ей в срок и вдобавок по ночам переводил сыну на кроссовки, при этом хранит кружку, в которой больше нет ничего ценного, кроме памяти.
В замке повернулся ключ.
– Динара, ты дома? – голос Олега из прихожей был сиплый, с одышкой, и Вера вздрогнула, потому что не слышала этой одышки раньше. – Я там… Вер?
Он остановился в дверях кухни. Куртка нараспашку, на руках серая смазка, на лбу капли пота. За три года он изменился. Сильно похудел, лицо вытянулось, кожа под глазами стала серой, как мокрая бумага. И всё же узнавался сразу: по сутулости, по шраму на подбородке, по тому, как правая рука потянулась к карману за несуществующей зажигалкой, хотя курить он бросил лет семь назад.
– Здравствуй, – сказала Вера.
– Ты что здесь делаешь?
– Чай пью.
– Динара.
Она не повернулась. Только плечи у Динары слегка опустились, как у человека, который заранее знал и всё равно надеялся.
– Это я попросила, – сказала она.
– Я просил тебя не лезть.
– Ты просил, я полезла.
– Динара.
– Олег, ты ложиться будешь или нет?
Он снял куртку. Повесил на спинку стула. Потом сел, тяжело, оперевшись обеими руками о стол, и Вера заметила, как у него на секунду побелели губы. Не от злости. От нехватки воздуха.
– Мне нужно вымыть руки, – сказал он и вышел.
Зашумела вода. Динара посмотрела на Веру: просящий, почти испуганный взгляд. Вера отвела глаза.
Когда Олег вернулся, он уже успел взять себя в руки. Налил воды из чайника, не из бутылки, как делали они в старой квартире, и встал у окна, спиной к ним обеим.
– Я не буду это обсуждать.
– Олег.
– Нет. – Он повернулся. – Вера, прости, что тебя втянули. Это глупость. Я сам решу, когда и что делать.
– Когда? – спросила она.
– Весной.
– А если не доживёшь до весны?
– Доживу.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
– Ты не знаешь. Ты не врач.
– А ты врач?
– Я одиннадцать лет в поликлинике. – Она встала. Колени дрогнули, но она упёрлась рукой в стол. – Я каждый день вижу людей, которые «доживут до весны». Они приходят ко мне на анализы с отёками до колен и говорят: Верочка, я потерплю.
– Я не отёчный.
– Пока.
– Вера, это моя жизнь.
– Нет. – Слово вылетело, как пробка. – Это жизнь Тимура. Твоя жизнь, которую ты почему-то решил оценивать в деньгах.
Олег замолчал. Желваки у него ходили под кожей, и Вера поняла, что попала.
– Динара тебе рассказала.
– Динара мне рассказала правду. Единственную за три года.
– Какую правду?
– Что ты платишь пять тысяч сверху и не говоришь. Что ты боишься не операции, а того, что не будешь платить. Что ты решил всё сам, как и тогда.
– Как «тогда»?
– Когда ушёл. – Она сжала кулаки. – Ты и тогда всё решил один. Собрал сумку, взял кружку и ушёл. Даже не спросил, может, я что-то могу сделать. Может, мне есть что сказать.
– А ты что хотела сказать?
– Не знаю! – крикнула Вера и сама испугалась. – Не знаю, Олег. Но ты не дал мне шанса узнать.
В кухне повисла тишина. Где-то в стене загудел лифт. На подоконнике вялый цветок качнул листом от сквозняка, и этот единственный листок казался сейчас громче всех слов.
– Уходи, – сказал Олег.
– Что?
– Уходи, Вера. Пожалуйста. Я не просил тебя приезжать. Я не хочу, чтобы ты меня жалела.
– Я не жалею.
– Тогда тем более.
– Олег, – тихо сказала Динара.
– И ты тоже. Обе. Хватит.
Вера взяла сумку. Прошла по коридору, механически надела ботинки, застегнула молнию на одном сапоге и промахнулась по второму. Рука не слушалась. Она села на низкую банкетку у двери и просто смотрела на свои пальцы, пока Динара не опустилась рядом на колени, неловко, придерживая живот.
– Простите, – сказала она.
– Ты не виновата.
– Он не хотел. Он правда не хотел…
– Я знаю.
– Он испугался. Он всегда злится, когда пугается.
– Я знаю, Динара.
Вера дёрнула молнию. Встала. На лестничной площадке пахло сыростью, и она сделала три шага вниз, прежде чем почувствовала, что ноги больше не идут. Села на ступеньку, обхватила колени руками и стала смотреть в узкое окно, где сосны качались на фоне серого неба.
Сверху хлопнула дверь. Потом тишина. Потом шаги, лёгкие, босые.
– Вера?
– Иди домой.
– Мне надо вам сказать одну вещь.
– Я слушаю.
Динара спустилась на несколько ступенек и тоже села, на две выше. Она плакала, не вытирая лицо, и слёзы бежали по щекам ровно, без всхлипов. Вера отвернулась, чтобы не смотреть.
– Он ночью встаёт, – сказала Динара. – Я просыпаюсь, а его нет. Он сидит на кухне, в темноте, пьёт воду из этой кружки и смотрит в стену. Я один раз спросила, о чём он думает. Он сказал: о Тимуре. Что хочет увидеть, как тот закончит школу. И я не знаю, что делать с этой фразой.
– Он увидит.
– Вы так думаете?
– Если ляжет.
Динара вытерла лицо рукавом.
– Спасибо, что приехали.
– Не за что.
– Нет. Есть.
Вера встала и пошла вниз. Лифт она не вызвала. Шла по ступеням, считая этажи, пока не выскочила на улицу, где уже стемнело и дворовые фонари зажглись по одному, будто кто-то проходил и включал.
Домой она вернулась в девять. Мать ушла, оставив на плите кастрюлю с картофельным пюре, накрытую полотенцем. Тимур сидел в своей комнате. Дверь была закрыта, и из-за неё не доносилось ни звука.
Вера разделась, помыла руки, включила чайник. Решила: всё. Хватит. Она сделала что могла, съездила, послушала, поговорила, и этого достаточно. Нельзя вытащить человека из болота, если он сам хочет по нему идти. Хотя бы потому, что у неё есть сын, смена с восьми, мать с давлением и кран, который уже полгода капает и всё не доходят руки вызвать сантехника.
Чайник щёлкнул. Она налила воды, села за стол.
И только тогда услышала, что в коридоре кто-то стоит.
– Мам.
Тимур. В пижаме с зелёными динозаврами, которую она давно хотела выбросить, а он не давал. Босой. Волосы торчат на макушке. В правой руке он держал её телефон.
– Ты оставила на тумбочке. Он звонил, а я хотел отнести, а там сообщение высветилось. – Он поднял на неё глаза. – От Динары.
– Тим.
– Я не читал всё. Я прочитал только «Олег» и «операция».
Вера положила ладони на стол. Стол был тёплый от чайника.
– Садись.
Он сел. Не на свой стул, а на соседний, ближе к ней. Положил телефон на клеёнку между ними, как кладут улику.
– Папа болеет?
Ей хотелось соврать. Хотелось сказать: простуда, ничего страшного, взрослые разговоры. Она уже набрала воздуха, и вдруг подумала о кроссовках. О сером «накопил». О мальчике, который молчит вовремя, потому что в этом доме слишком рано научился понимать, когда лучше промолчать.
– Да, – сказала она. – У папы больное сердце. Нужна операция.
– Серьёзная?
– Серьёзная.
– Он может…
– Если вовремя, то нет.
– А он вовремя?
– Пока не хочет.
Тимур кивнул. Уставился в клеёнку, в подсолнух, нарисованный прямо перед ним, и стал ковырять пальцем уголок.
– Я знаю, – сказал он.
– Что знаешь?
– Что у него что-то не так. Он когда меня до дома провожает, на лестнице садится. Думает, я не вижу. Говорит, шнурок завязать. А шнурок у него давно завязан.
Вера почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло и встало на место, как замок.
– Ты ничего не говорил.
– А что говорить. – Он поднял на неё серые глаза. – Вы же сами не говорили.
– Тимур…
– Я не сержусь. Просто. – Мальчик замолчал, подбирая слово. – Просто он каждый раз так ходит, как будто несёт что-то тяжёлое и боится уронить.
Ей пришлось встать и отвернуться к окну. Чтобы он не видел лица. Лицо вдруг стало чужим, мокрым, и она не знала, что с ним делать.
– Мам.
– Да.
– Давай поедем завтра.
– Куда?
– К нему. Ты ведь ездила? Я понял. Ты сегодня пахнешь его подъездом.
– Чем?
– Ну… краской и сыростью. Там так пахнет, я знаю.
– Он нас выгонит, Тим.
– Пусть выгонит. – Мальчик встал, подошёл ближе. Доходил ей уже до подбородка. – Только при мне.
Вера обняла его. Не как раньше, когда он был маленький и сам лез на руки, а осторожно, с оглядкой, будто боялась, что оттолкнёт. Он не оттолкнул. Уткнулся ей в плечо и затих, и она почувствовала, как у него быстро-быстро бьётся сердце, ровное, молодое, пока ещё совсем целое.
Во вторник Тимур отсидел шесть уроков, молча, как приказ. Вера отпросилась с работы на час раньше, и они встретились у школьных ворот. Он вышел с рюкзаком, в котором кроме учебников громыхала какая-то железная банка.
– Что там?
– Копилка.
– Какая копилка?
– Моя. – Он покраснел. – Я не говорил. Ну, я откладывал. Из тех, что папа переводил. Не всё потратил. Там немного.
– Сколько?
– Не знаю. Не считал.
Она не стала спрашивать. Они ехали в автобусе, сидя рядом у окна, и Тимур держал рюкзак на коленях обеими руками, как держат живого зверька.
Динара открыла почти мгновенно, в том же сером платье, и по её лицу стало ясно, что она не спала.
– Вера. И Тимур. Господи. Проходите.
– Он дома?
– На кухне. Я ему сказала, что вы приедете.
– И что он?
– Ничего. Налил себе воды.
Они прошли по коридору. У порога кухни Вера остановилась, и Тимур прошёл вперёд, сам, не оглянувшись.
Олег сидел за столом. На нём была чистая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, будто для собеседника, который придёт спрашивать. Перед ним стояла белая кружка с отбитой ручкой, и он держал её обеими ладонями, хотя чай внутри давно остыл.
– Привет, пап, – сказал Тимур.
– Привет, – голос Олега сломался на втором звуке. – Ты что… в школу не?..
– После школы.
– А. Ну да. – Он провёл рукой по лицу. – Садись.
– Я постою.
Мальчик подошёл к столу. Снял рюкзак, достал банку из-под кофе, поставил на клеёнку. Крышка звякнула.
– Что это?
– Деньги. Те, что ты мне переводил. Не все. Мама не знала.
– Тим…
– Я не хочу кроссовки.
– Что?
– Я не хочу кроссовки, пап. – Мальчик говорил ровно, но Вера видела, как у него дрожит подбородок. – Мне старые нормально. Мне вообще ничего не надо. Я хочу, чтобы ты лёг в больницу.
Олег не ответил. Он смотрел на банку, на ржавую крышку, на бумажку с надписью, которую Тимур наклеил от руки: «Не трогать».
– Откуда ты знаешь?
– Ты на лестнице садишься.
– Я…
– Папа, я всё вижу. Я не маленький.
Он уронил кружку. Не со стуком, а тихо: она выскользнула из ладоней, ударилась о стол и покатилась, оставляя на клеёнке тёмную дорожку. Динара, стоявшая в дверях, ахнула и шагнула вперёд, но остановилась на полпути. Вера подхватила кружку на краю стола, прежде чем она упала на пол.
Её пальцы сомкнулись на тёплом фаянсе. Там, где раньше была ручка, оставался шероховатый скол. Она провела по нему подушечкой пальца, как проводила тысячу раз, и поняла, что помнит этот скол так же ясно, как собственный шрам на колене.
– Олег, – сказала она. – Послушай меня.
– Вера.
– Нет, послушай. Ты не будешь платить нам во время больничного? Платить будешь. Пособие по нетрудоспособности тоже считается доходом, с него удерживаются алименты, тебе ничего специально делать не нужно. Меньше, чем сейчас, но будет. Я узнавала.
– Где узнавала?
– В юридической консультации при поликлинике, вчера, после работы. Ты думаешь, я просто так уехала от вас вчера и сидела на лестнице? – Она поставила кружку обратно. – Если нужно, мы сходим к нотариусу и поменяем соглашение. Временно. Пока ты лежишь и восстанавливаешься. Пока ты опять не встанешь на ноги.
– Я не возьму у вас…
– Ты ничего не берёшь. Ты даёшь Тимуру отца. Живого. Это единственное, что ему нужно.
– А ты?
– Что я?
– Тебе придётся ужаться.
– Мне придётся ужаться, – согласилась Вера. – Я и так умею. Хлеб режу тонко. Мать научила.
Олег рассмеялся. Коротко, надрывно, как смеётся человек, которому вдруг стало одновременно и смешно, и страшно, и стыдно. Смех быстро перешёл во что-то другое. Он закрыл лицо ладонями и просидел так, наверное, минуту. Потом отнял руки, посмотрел на сына красными глазами.
– Ты правда не хочешь кроссовки?
– Нет.
– А что хочешь?
– Чтобы ты на выпускном был.
Динара у двери прижала руку к губам. Олег кивнул. Один раз, потом другой, и всё никак не мог остановиться, пока Тимур не подошёл и не положил ему ладонь на плечо. Просто положил. Олег не пошевелился, как тогда на кухне, когда она сказала «я не хочу тебя терять», а он не шелохнулся. Но сейчас он накрыл руку сына своей, и Вера отвернулась, потому что это было слишком личное.
– Хорошо, – сказал Олег. – Я лягу.
– Когда?
– Скажу врачу. Завтра позвоню.
– Сегодня, – сказала Динара.
– Динара…
– Сегодня, Олег. Сейчас. У меня номер в телефоне.
– Ладно, – он потёр лоб. – Сегодня.
Он потянулся за телефоном. Вера видела, как у него трясутся пальцы, как он дважды промахивается мимо кнопки. Динара сама взяла аппарат, нашла контакт и вложила ему в ладонь. Он поднёс к уху. Гудки были слышны на всю кухню, ровные, настойчивые, как пульс.
Операцию назначили на двенадцатое декабря. До неё Олег лежал в областном кардиоцентре на обследовании, и Вера дважды возила туда Тимура. Первый раз они сидели в холле, смотрели на аквариум с одной сонной рыбой. Второй раз их пустили в палату на десять минут.
Последнюю ночь перед операцией Динара прислала ей сообщение. Всего одно: «Он просит, чтобы вы пришли утром. Не к нему. Просто быть там». Вера ответила: «Приду».
Она пришла к семи, до смены. В коридоре на втором этаже пахло хлоркой и кофе из автомата. Динара сидела на скамейке под окном в тёплой кофте, живот уже заметно вырос, и держала на коленях пакет.
– Вы пришли.
– Я обещала.
– Он уже в операционной. Вчера вечером попросил меня принести кружку. Хотел, чтобы я оставила её на тумбочке. Я принесла. А потом он сказал, что она не должна быть здесь, пока его нет. Сказал: пусть лучше будет там, где её кто-то ждёт.
– И где она?
Динара подняла пакет.
– Я подумала, что вы.
Вера взяла. Достала кружку, завёрнутую в полотенце. Развернула. Белый фаянс чуть потемнел от времени, скол на ручке всё так же белел неровным краем. Внутри на дне, в мелкой трещине, застыла чайная капля.
– Он хочет, чтобы я её отдала Тимуру?
– Нет. – Динара улыбнулась. Устало, впервые по-настоящему. – Он хочет, чтобы вы сами решили.
Они помолчали. Потом Вера села рядом, поставила кружку между ними на скамейку, и они обе какое-то время просто смотрели на неё, как на третьего человека, который никуда не ушёл.
– Знаете, – сказала Динара, – я до сих пор не понимаю, зачем я вам тогда позвонила. Я ведь могла не звонить. Могла сидеть, считать деньги и ждать, пока он сам.
– Могли.
– Я просто чувствовала. Что вы единственный человек, который его понимает. Хотя вы его ненавидите.
– Я не ненавижу.
– Тогда что?
Вера посмотрела на скол. Подумала о ноябре, о мокрых куртках, о том, как он держал ключи. И сказала то, что до этой секунды не умела сказать даже самой себе:
– Я просто очень долго ждала, что он вернётся за кружкой.
Динара не засмеялась. Не стала утешать. Только накрыла её ладонь своей, и Вера не отдёрнула.
Часы на стене показывали девять сорок. Потом десять двадцать. Потом одиннадцать. Дверь в конце коридора открывалась и закрывалась, выходили люди в зелёных халатах, но не те. Тимур прислал сообщение из школы: «Ну что?» Она ответила: «Ждём».
В двенадцать сорок появился хирург. Невысокий, седой, с красными следами от маски на переносице. Он снял шапочку и сказал одно слово, прежде чем они успели встать:
– Всё хорошо.
Динара тихо выдохнула и согнулась, прижав руки к животу, и Вера успела подхватить её под локоть. Они стояли так, две женщины в больничном коридоре, одна беременная, другая с чужой кружкой в руках, и обе плакали, не стесняясь, потому что некому было стесняться.
Вечером, когда Олега перевели из реанимации, Вере разрешили зайти на пять минут. Он лежал бледный, с трубкой под носом и мониторами по бокам. Глаза открыл не сразу, и сначала она подумала, что он не узнает. Потом уголок рта дрогнул.
– Ты принесла.
– Принесла.
– Спасибо.
– Не за что.
Она поставила кружку на тумбочку. Налила в неё из термоса тёплого чаю, поправила одеяло, хотя оно не требовало поправки. Олег смотрел на её руки.
– Ты всё так же проверяешь.
– Что проверяю?
– Всё. По два раза.
– Привычка.
– Я скучал по ней.
Она хотела ответить. Не нашла что. Просто кивнула и вышла в коридор, где Динара сидела на той же скамейке и смотрела в окно. На улице шёл первый густой снег, крупный, неторопливый, и фонари во дворе одевались в белый пух.
– Он спит?
– Почти.
– Пойдёте домой?
– Через час. Тимур приедет с бабушкой.
– Хорошо.
Вера надела куртку. Прошла по коридору до выхода, дошла до лифта и остановилась. Что-то тянуло назад. Она вернулась. Приоткрыла дверь палаты, где в полутьме светились зелёные цифры на мониторе, протянула руку и выключила верхний свет.
Потом, подумав, включила. И выключила ещё раз.
На тумбочке остывала белая кружка с отбитой ручкой. Тёплый пар ещё поднимался над ней, тонкий, как дыхание.
