— Я вам не сиделка! Нянек себе в другом месте ищите!
Валентина поставила кружку на край стола — тихо, боком, потому что рука после шва слушалась плохо. Кухня в той самой двухкомнатной, на Крохалева, куда она пять лет назад привезла сына с чемоданом и словами «живи, женись, не мыкайся». Кричала невестка, Алёна. Стасик сидел между ними и разглядывал обои, будто впервые увидел на них узор.
— Алёнушка, ну ты чего, — буркнул он в стол.
— А чего? — Алёна крутанулась к нему всем корпусом, серьги-кольца качнулись и звякнули о ворот. — Я работаю, ты работаешь. Мне ещё за твоей мамой утки выносить? У нас своя жизнь!
Валентина молчала. Смотрела, как невестка расхаживает по кухне — по её, Валентининой, кухне — и открывает шкафчики так, будто ищет, чем бы ещё возмутиться. На плите остывал суп из пакета. На столе — сушки в целлофане, початая пачка, и банка растворимого кофе, повёрнутая этикеткой к стене, чтоб не видно было, что самый дешёвый.
Пять лет назад Алёна была шёлковая. «Мамочка, вы садитесь, я сама». «Мамочка, вам чайку?» Валентина тогда думала — повезло сыну. Крановщицей она отпахала тридцать лет, последние восемь — на двух площадках, утром на одной, вечером на другой, чтоб на квартиру собрать. Собрала. Два миллиона восемьсот в две тысячи двадцать первом, двушка на четвёртом этаже, оформила на себя — не из хитрости, а потому что покупала за свои и подписи ставила своей рукой. Сын об этом знал. Невестка, похоже, забыла.
— Алёна, — сказала Валентина ровно. — Мне неделю. Пока швы. Мне чайник поднять тяжело.
— А мне какое дело до ваших швов?! — Алёна хлопнула дверцей шкафчика. — У всех операции! Моя мать вон желчный вырезала — и ничего, сама справилась! А эта приехала на всё готовенькое и командует!
На всё готовенькое. Валентина медленно повернула голову к сыну. Стасик изучал обои с таким усердием, будто там пряталась разгадка его жизни. Статус «в сети» у сына сегодня явно не светился.
— Стас, — сказала она.
— Мам, ну… — Он развёл руками. — Вы же тут обе взрослые. Разберётесь.
Разберутся. Тридцать лет в кабине крана на высоте, зимой пальцы к рычагам примерзали — а сын думает, что она сейчас с невесткой «разберётся» из-за койко-места в квартире, в которой сам же и живёт.
Алёна тем временем вошла во вкус. Присела напротив, локти на стол, глаза сузила.
— Вы поймите, Валентина Сергеевна. Мы молодые. Нам семью строить, ребёнка планируем. А тут вы — то таблетки по часам, то бульончик ей свари. Я что, в няньки нанималась? Я за собой-то не всегда успеваю!
— Ребёнка планируете, — повторила Валентина.
— Да, планируем! И между прочим, вам бы радоваться, а не капризничать. Другая свекровь на моём месте вообще бы к себе не пустила!
Вот тут Валентина и опустила ложку на клеёнку. Аккуратно, без стука. И посмотрела на невестку долгим, спокойным взглядом — тем самым, каким тридцать лет смотрела вниз с крановой кабины.
— На твоём месте, — сказала она.
— На моём! — Алёна не поняла, огрызнулась дальше. — Это наш дом, наша территория. Тут я хозяйка. И я не обязана!
Телефон у Алёны зазвонил. Она схватила его, ткнула на громкую — «руки-то заняты, чайник ставлю» — и на всю кухню полилась мать её, из Кунгура:
— Алёнка, ну как, спровадила бабку? Ты ж говорила — недельку перекантуется и всё, вам эта обуза не нужна. Гони её к себе, чего она у вас на шее сидит, квартиру-то небось на Стасика отпишет, никуда не денется…
Алёна метнулась к телефону, сбросила. Поздно. В кухне стало очень тихо. Даже суп на плите, кажется, перестал булькать.
Валентина не изменилась в лице. Она нагнулась — медленно, придерживая бок, — и достала из сумки, что стояла у ножки стула, серую папку. Положила на стол. Раскрыла.
Сверху — выписка из больницы, синяя печать, «резекция», дата, рекомендован покой и уход четырнадцать дней. Под ней — договор купли-продажи. Свидетельство. Всё на одну фамилию, одно имя. Валентина Сергеевна.
— Вот, — сказала она и развернула бумаги к невестке. — Читай. Медленно, раз про уход не поняла с первого раза.
Алёна опустила глаза на лист. Пробежала. Ещё раз. Палец с наращённым ногтем замер на строчке «собственник».
— Это… как это… — Она подняла голову. — Стас, это чего?
Стас на обоях нашёл, видимо, самое интересное место — потому что оторваться уже не мог.
— Квартира моя, — сказала Валентина. — Как купила в двадцать первом, так и осталась. Я на неё восемь лет по две смены отпахала. Ни рубля вашего тут нет. Хозяйка тут, Алёна, — я.
Она встала. Придержалась за спинку стула, выпрямилась.
— Раз я вам не сиделка и обуза, — продолжила она тем же ровным голосом, — то поживу дома. У себя. Спокойно, без утки и без бульончика. А вы люди молодые, самостоятельные, семью строите. Поищите съёмную. Однушку в Индустриальном тысяч за двадцать пять снимете, и будет у вас своя территория, где ты хозяйка.
Алёна открыла рот. И закрыла. Беззвучно, как рыба, которую только что вытащили на лёд.
— Мам, ты чего, — подал наконец голос Стас. — Куда мы посреди месяца…
— Туда же, куда я собиралась ехать после операции, — сказала Валентина. — В никуда. Только я в свой дом ехать не могла, потому что дом — вот он. А у вас ноги молодые. Донесёте чемоданы.
Стас встал, промямлил что-то про «покурить надо, голова» и вышел на балкон. Дверь за собой прикрыл. За стеклом было видно, как он долго-долго щёлкает зажигалкой, которая не хочет зажигаться. Хозяин квартиры, который три минуты назад «вы обе взрослые, разберётесь», теперь разбирался с зажигалкой на балконе — единственным, что было ему сейчас по силам.
Валентина собрала бумаги обратно в папку. Не спеша.
— Ключ можете оставить пока, — сказала она Алёне. — До первого числа. Соберётесь — под коврик положите.
— Валентина Сергеевна, — Алёна вдруг сменила тон, голос пополз вверх, тонкий, — да я же не всерьёз, я устала просто, вы же понимаете, работа, нервы… Мамочка!
— Мамочка, — повторила Валентина. Вот теперь она чуть усмехнулась. — Пять минут назад я была бабка на шее. А как папку увидела — сразу мамочка. Быстро ты, Алёна.
Она забрала кружку со стола, свою, ту самую, что боком поставила, и понесла к раковине. Одной рукой. Больной. Но донесла.
За окном на балконе Стас всё щёлкал зажигалкой.
Съехали они через одиннадцать дней. Не в Индустриальный — к матери Алёны, в Кунгур, «пока не осмотримся». Ключ, как и было велено, положили под коврик. Валентина в тот же вечер вызвала мастера и поставила на дверь новую фурнитуру: коврик коврику рознь, а про этот ключ теперь знали и в Кунгуре.
Про то, как у молодых пошли дела, Валентине рассказала Нина Фёдоровна с четвёртого подъезда — они с Алёниной матерью когда-то в одном садике нянечками работали, связи остались. Оказалось, в Кунгуре Алёна с матерью не ужились: та тоже, видать, «не нянька» и «своя жизнь». Через три недели Стас снял ту самую однушку в Индустриальном, за двадцать шесть тысяч, и теперь считал, доживёт ли до аванса. Ребёнка планировать, говорят, перестали. Не до того.
Стас звонил. Раз, другой. «Мам, ну ты как, шов зажил? Может, мы обратно, я Алёну приструню». Валентина слушала ровно, отвечала «зажил, спасибо, не надо» и клала трубку. Приструнит он. На балконе, зажигалкой.
А в прошлое воскресенье в дверь позвонили. Алёна. С кастрюлькой, в которой плескался куриный бульон, тёплый ещё. «Мама, я вам сварила, вам же полезное надо, поправляйтесь». Голос сахарный, глаза виноватые, серьги другие, поскромнее.
Валентина бульон приняла. Поблагодарила. Дверь закрыла.
Крышку не открыла. Так и задвинула кастрюльку вглубь холодильника, за банки. Проголодается — сварит себе сама, рука уже держит.
