— Алиса, не езди ты к ней больше. Слышишь меня? — назидательно вещала мама в трубку. — Не езди, я тебя прошу!
Я искренне удивилась такому повороту.
— Мам, ты в своем уме? Она моя бабушка. А что случилось?
— Это ты не в своем! — огрызнулась мать. — Она… Она стала странная. Путает имена, забывает, где и что лежит. Вчера чуть пожар не устроила, забыла выключить конфорку.
Что-то во всей этой ситуации меня сильно смущало. Все это попахивало каким-то фарсом, неискренностью, двусмысленностью, что ли. Или просто недосказанностью и недопониманием.
Голос у матери был какой-то странный. Как у тех людей, которые звонят тебе из банка и предлагают кредит. Гладкий такой, отрепетированный. Господи, да она же врала! Врала мне в трубку и даже не особо старалась это скрыть.
А я металась по своей крошечной восьмиметровой кухне. Три шага туда, три обратно. Кофе убежал, гарью запахло на всю квартиру.
А мать все говорила, говорила. Объясняла мне, тугоумной, почему я не должна видеться с человеком, который меня вырастил.
Моя баба Рая пахла «Красной Москвой» и жареной картошкой. Она научила меня читать в четыре года по старой книжке с оторванной обложкой. Она штопала мои колготки крошечными стежками, пока мать строила новую семью с Геннадием Петровичем, торговавшим автозапчастями и державшим попугая.
— Мам, — сказала я недоверчиво, — а можно я сама решу, куда и к кому мне ездить? И с кем общаться!
— Нельзя! — рявкнула мать и бросила трубку.
Я поехала к бабушке в тот же вечер через весь город, через эти бесконечные московские пробки. Третий этаж налево — это были окна бабушкиной квартиры, и в них было темно, родная хрущевка на Войковской с улицы казалась неприветливой.
Я поднялась по лестнице, пропахшей кошками и тушеной капустой, позвонила. Мне никто не ответил, я позвонила еще раз. За дверью было так тихо, как бывает только в пустых квартирах.
— К Раисе Михайловне? — послышалось сзади.
Это была соседка Тамара Ивановна. Она с любопытством высунулась из-за своей двери в розовом халате. Бигуди на голове торчали, как антенны у инопланетянина.
— Да, — сказала я и обернулась. — А где она?
— Так съехала, — ответила Тамара Ивановна.
Видимо, в полумраке коридора подслеповатыми глазами она меня не узнала. Оно и не удивительно. Сколько лет прошло с тех пор, как я бегала в этом дворе девчонкой. А сейчас я приезжала редко, дела. Чаще звонила.
— Позавчера еще, — зашептала заговорщическим голосом Тамара Ивановна. — Приезжали какие-то люди. Грузили вещи в машину, а квартира на продажу выставлена, я сама видела.
— А куда она съехала? — растерянно спросила я. — Адрес знаете?
— Нет, деточка, — ответила Тамара Ивановна. — Она и попрощаться даже не зашла. Странно все это, я вам скажу. Очень странно.
К матери я приехала без звонка, открыла дверь своим ключом и вошла.
Мать сидела на кухне с Геннадием Петровичем. Они пили чай из сервиза с золотой каемкой, который берегли для гостей. Наверное, что-то праздновали. На столе лежали какие-то бумаги, я успела заметить слово «договор» и подпись, похожую на бабушкину.
— Где бабушка? — я поставила руки в бока.
— Алиса, что за тон? — возмутилась мать.
— Еще раз спрашиваю, где бабушка?
— Это не твое дело, — встрял в разговор Геннадий Петрович.
Он поднялся, и его живот, обтянутый клетчатой рубашкой, заколыхался, как желе.
— Алиса, тебе лучше уйти, — сказал он таким тоном, будто общался с надоедливым клиентом.
— А тебе лучше сесть и помолчать! — резко ответила я.
Он сел от неожиданности. Есть у меня такая особенность, когда я злюсь, люди почему-то начинают меня слушаться.
— Не лезь не в свое дело, — прошипела мать. — Я ее дочь. И я сама решаю, что делать, а ты только внучка.
— Мама! Ты сплавила меня к бабе Рае, когда я мешала тебе строить новую жизнь, как минимум ты должна быть ей благодарна, — напомнила я. — А теперь ты решаешь ее судьбу какими -то странными методами? Это несправедливо, мама, не находишь? Я тебя еще раз спрашиваю, где она?
— Уходи, — мать выпрямилась и указала мне на дверь.
Я ничего не понимала, но нутром чувствовала беду.
— Что ж, я подам заявление в полицию, — пообещала я. — О пропаже пожилого человека. А еще о мошенничестве с недвижимостью. Ты этого добиваешься?
За столом неожиданно стало тихо.
— Она в пансионате, — выдохнула мать наконец. — В частном. Для пожилых людей. Но это временно, пока мы решаем вопрос с квартирой.
— Какой еще вопрос? — я была готова рвать и метать. — Как это в пансионате?
— Квартиру нужно продать, — объяснил мне Геннадий Петрович. — Теща все равно уже сама не справляется. А там за ней уход, врачи. Все как положено.
— Она знает, что квартиру продают? — спросила я.
Мать отвернулась к окну. Мне стало обидно за бабушку и очень противно.
— Она подписала доверенность, — не глядя на меня, сказала мать.
— То есть вы заставили восьмидесятитрехлетнюю женщину подписать доверенность и увезли ее в какой-то пансионат, чтобы продать ее квартиру. Все верно?
— Это и моя квартира тоже! — визгливо заметила мать. — Я там прописана!
— Адрес пансионата говори! Быстро! — перебила я ее.
Мать нехотя назвала адрес. Это была какая-то деревня, которую я потом полчаса искала по навигатору.
Пансионат оказался бывшей базой отдыха. Это было облупившееся желтое здание за покосившимся забором и вывеской «Сосновый берег», хотя никаких сосен вокруг не росло. Только березы, голые и мокрые от ноябрьского дождя.
В холле пахло хлоркой и подгоревшим молоком. Женщина за стойкой администратора посмотрела на меня без интереса.
— К кому? — равнодушно спросила она.
— К Раисе Михайловне Л-ой, — сказала я. — Я внучка.
— Двадцать третья комната, второй этаж, — сказала девушка. — Только до ужина успейте. В девять у нас отбой.
Я поднялась по лестнице. Стены были выкрашены в противный зеленый цвет, как в больницах и школах. Я постучала в дверь с номером «двадцать три».
— Войдите, — услышала я.
Бабушка сидела на железной больничной кровати, застеленной серым бельем. На ней был ее любимый фиолетовый халат, который я помнила с детства. Только теперь он казался слишком большим для ее усохшего тела.
В руках она держала фотографию, на ней была пятилетняя я, с бантами и щербатой улыбкой.
— Алиска? — удивленно и растерянно проговорила бабушка.
Она смотрела на меня так, будто не верила своим глазам. Ее выцветшие глаза наполнились слезами.
— Алиска, забери меня отсюда, пожалуйста, — по-детски отчаянно зашептала бабушка. — Я не хочу здесь умирать.
И она заплакала. Беззвучно, только плечи тряслись под фиолетовым халатом. И я подумала, что если есть на свете ад, то он выглядит именно так. Как комната с видом на голые березы, где старая женщина сидит одна и ждет смерти.
— Собирайся, баб Рай, — сказала я. — Мы едем домой.
— Они не отпустят, — утерев слезу морщинистым пальцем, сказала бабушка. — Твоя мать им сказала.
— Мне плевать, что она сказала, — отрезала я. — Я забираю тебя. Прямо сейчас.
Я спустилась вниз к администратору и сказала:
— Я увожу Раису Михайловну Левину. Готовьте документы.
— Но ее определила сюда дочь, без ее согласия нельзя, — покачала головой администратор.
— Ее определила сюда дочь, — согласилась я. — Но она не опекун. Раиса Михайловна дееспособна, в розыске не числится, ограничений на перемещение у нее нет. Вы хотите, чтобы я вызвала полицию?
Девушка смотрела на меня секунд пять, а потом пожала плечами и полезла за бумагами. Видимо, не первый раз тут такое.
***
Бабушка всю дорогу молчала, пока мы ехали обратно. Мы приехали к ней домой, в ее квартиру. Оказалось, что мать уже успела поменять замки, но мой бывший муж, который, кстати, был тем еще подлецом, научил меня скрепкой вскрывать замки.
Вообще-то, по профессии он был слесарем, и кое-что полезное от него все-таки удалось получить.
Бабушка села на свой продавленный диван.
— Я перееду к тебе, — сказала я. — Договорюсь на работе об удаленке. Буду здесь жить, чтобы больше никто тебя не обидел.
— Мать обидится на тебя и на меня, — сказала бабушка.
— А моя мать пусть подавится своей обидой.
Бабушка посмотрела на меня долго и внимательно.
— Знаешь, Алиска, я ведь все понимала, — сказала она. — И когда Танька меня туда везла, когда бумаги подсовывала. Только думала, может, так и надо. Старая уже, никому не нужна я стала.
— Нужна, — сказала я. — Мне нужна!
На следующий день бабушка позвонила нотариусу сама. И через неделю квартира была переоформлена на меня с ее пожизненным правом проживания.
