Голос тёти Вали, зычный, густой, закалённый тридцатью годами торговли в сельмаге, разносился над Берёзовкой так, что в крайних избах дрожали стёкла. Ворона, сидевшая на соседской антенне, снялась и улетела в другую деревню. Петух Гордей, который вот-вот собирался возвестить полдень, поперхнулся на первой же ноте и обиженно замолчал.
Нина Петровна, соседка и давняя подруга, стояла у забора с пустым подойником, перекинув через плечо полотенце, и слушала с тем выражением лица, с каким слушают ежедневный прогноз погоды: привычно и без лишних эмоций.
– Ненавижу эту собаку! Слышишь, Нинка? Не-на-ви-жу! Чтоб ей пусто было, чтоб она сквозь землю провалилась, паразитка этакая!
– Валь, да что она тебе сделала-то?
– Что сделала?! – Валентина Ивановна повернулась к ней всем своим могучим телом, и Нина невольно отступила на шаг. – Ты спрашиваешь, что она сделала?! Ты глянь, глянь на мои флоксы! Глянь на георгины! Тридцать лет я их растила! Тридцать лет, Нина! Ещё Колюшка покойный сажал, ещё он… а эта… эта… тварь четвероногая…
Голос у неё дрогнул, но тётя Валя быстро справилась, снова набрала воздуха и добавила, уже тише, но с таким чувством, что лучше бы кричала:
– Всё перерыла. Всю клумбу. Яму в углу выкопала, как для слона. А ночью воет! Воет, Нина! Я ж, как в той поговорке, глаз не сомкнула. Пять дней она у меня. А такое ощущение, что пять лет!
Из-за куста сирени, весь в земле, с одним ухом торчком, а другим болтающимся, как тряпка, высунулась морда виновника. Небольшой пёс, рыжевато-пятнистый, лопоухий, с белой звёздочкой во лбу и ясными, честными, ужасно виноватыми глазами. Он посмотрел на хозяйку, потом на Нину Петровну, потом снова на хозяйку и, не выдержав взгляда, виновато вильнул хвостом и опустил голову.
– Вот он! – закричала тётя Валя. – Вот он, рожа бессовестная! Ещё и смотрит! Ещё и глазки строит! Иди сюда, поганец, я тебе сейчас…
Пёс не стал дожидаться, что именно. Он юркнул обратно в сирень, и только по трясущимся веткам было видно, что он улепётывает в сторону огорода.
– Бублик, – вздохнула Нина Петровна. – Хорошее имя. Ласковое.
– Это у Сашки ласковое, – буркнула тётя Валя. – А мне он – враг народа.
Всё началось в прошлую субботу.
Тётя Валя была женщина особенная. Валентине Ивановне Зайцевой было шестьдесят три года, из них тридцать два она отстояла за прилавком сельского магазина, а потому знала всё про всех, никого не боялась и умела одним взглядом прекратить любую склоку.
В деревне её уважали, побаивались и любили: уважали за справедливость, побаивались за язык, а любили, сами не зная за что, за то, наверное, что в тяжёлую минуту к ней всегда можно было прийти, и она ни слова не скажет, а поможет.
Жила она одна. Муж, Николай Степанович, покойный, ушёл восемь лет назад, тихо, как и жил, от сердца. Детей у них не было: не дал Бог. Зато были племянники, дети Валиной младшей сестры, Тоси, умершей молодой. Старшего, Сашу, тётя Валя вынянчила, можно сказать, на своих руках, а теперь он вырос, женился, жил в районном центре и работал на лесопилке.
В ту субботу Саша приехал на стареньких «Жигулях», нервный, взъерошенный, с каким-то картонным ящиком на заднем сиденье.
– Тёть Валь, выручай! – с порога выпалил он. – Дело срочное, жена рожает!
– Как рожает? – всплеснула руками тётя Валя. – Ей же ещё месяц!
– Вот так, рано. В больницу повезли. А я должен там быть. И у меня, понимаешь, Бублик…
– Какой Бублик?
Саша открыл дверцу, и оттуда, виляя всем телом, выскочил маленький рыжий пёс. Осмотрелся, принюхался, радостно чихнул и сразу же побежал обнюхивать тётин палисадник.
– Саш, – сказала тётя Валя медленно и очень отчётливо, – я собак не люблю. Ты знаешь.
– Знаю, тёть Валь, но не на кого больше оставить. Тёща в отъезде, соседи… Ну, на пару дней! Максимум на неделю! Он тихий, воспитанный. Лишнего не попросит. Пожалуйста!
Тётя Валя посмотрела на племянника, потом на пса. Пёс сидел на дорожке, склонив голову набок, и смотрел на неё снизу вверх так, как смотрят на давно потерянную родственницу.
– Ладно, – вздохнула она. – Оставляй. Но чтоб ровно неделя.
– Спасибо, тётя Валя! Ты золотая!
Саша чмокнул её в щёку, сунул мешок с кормом, миску и поводок, и умчался так быстро, что поднятая им пыль ещё долго висела над улицей.
А тётя Валя осталась стоять у калитки, глядя на пса. Пёс смотрел на неё.
– Ну что, – сказала она наконец. – Давай договоримся сразу. Ты тут гость. Живёшь тихо, в дом не лезешь, на кровать не прыгаешь, цветы не трогаешь. Понял?
Бублик вильнул хвостом.
– Умный, – констатировала тётя Валя. – Посмотрим.
Посмотрели.
Первую ночь Бублик провёл на веранде, на старом половике, послушно свернувшись калачиком. Тётя Валя, проверив, всё ли в порядке, удовлетворённо кивнула и легла спать. Но уже в три часа ночи её разбудил странный звук. Вой. Тонкий, протяжный, жалобный, будто кто-то на одной ноте тянул скрипку.
– Тьфу ты, – пробормотала она, натягивая халат. – Что ещё?
Она вышла на веранду. Бублик сидел у двери, задрав морду к потолку, и выл. Увидев хозяйку, умолк, виновато посмотрел и ткнулся мокрым носом ей в ладонь.
– Ты чего? Скучаешь?
Пёс тихонько заскулил.
– Ну, ложись. Спи. Утро скоро.
Она вернулась в постель, но не успела закрыть глаза, как вой возобновился. Тётя Валя встала снова, прикрикнула. Вой смолк. Через пять минут повторился. К пяти утра она уже готова была выкинуть пса в окно вместе с половиком, но, к своему удивлению, не выкинула, а только сердито махнула рукой и села пить чай.
А утром обнаружила, что пёс исчез.
– Бублик! – закричала она, выбегая во двор. – Бублик, ты где, чёртов хвост?
Нашла она его в дальнем углу палисадника, где на тесной клумбе, обнесённой старым деревянным бордюром, росли её любимые цветы: пышные флоксы, белые и сиреневые, и георгины, тёмно-бордовые, как запёкшаяся кровь. Цветы эти сажал ещё Николай, в первые годы их совместной жизни, и она с тех пор ухаживала за ними, как за детьми, подкармливала, подвязывала, на зиму укрывала хвоей. Это была её гордость. Это была память.
И вот посреди этой клумбы, рядом с дальней стеной забора, зияла яма. Глубокая, широкая, с кучей рыхлой земли по краям. Бублик сидел рядом, весь измазанный, довольный, с языком на плече и сверкающими от восторга глазами.
– Ах ты ж… – задохнулась тётя Валя. – Ах ты ж гад ползучий!
Бублик, видимо, почувствовав недоброе, поджал хвост.
– Мои цветы! Мои флоксы!
Она схватила веник, стоявший у крыльца, и бросилась к нему. Бублик, к её удивлению, не побежал. Он только съёжился, прижал уши и смотрел на неё с таким отчаянием, что рука с веником сама собой опустилась.
– Вон отсюда! – рявкнула тётя Валя вместо удара. – Кыш! Чтоб глаза мои тебя не видели!
Пёс шмыгнул под лавку и затих.
Тётя Валя до обеда засыпала яму. Сгребала землю лопатой, трамбовала ногами, поливала водой, поправляла цветы. Вспотела, измучилась, разболелась спина. А пёс всё это время сидел под лавкой и молча следил за ней карими блестящими глазами.
– Нечего смотреть, – ворчала она. – Сам виноват. Что ты там нашёл, дурень? Кость, что ли?
Только закончив работу, воткнула в землю палку с привязанной тряпицей, чтобы пёс не лез, и пошла обедать.
На второй день произошло три катастрофы.
Первая случилась за завтраком. Тётя Валя поставила на стол свежеиспечённые пирожки, румяные, пышные, душистые, и пошла в сени за молоком. Вернулась через минуту: на столе осталась только пустая тарелка и несколько хлебных крошек. А под столом сидел Бублик с такой невинной мордой, что, казалось, сейчас откроет рот и скажет: «Это не я».
– Пироги! – взвыла тётя Валя. – Мои пироги! На три дня пекла!
Вторая беда подстерегала её в чулане. Бублик, оставшись один, сумел открыть дверь (как – загадка), залез в бельё и устроил в нём берлогу. Когда тётя Валя отворила дверь, на неё глянула из груды простыней и полотенец довольная мордочка в наволочке.
Третья катастрофа случилась ближе к вечеру. Соседский почтальон Прохор, мирный человек в картузе, шёл по улице с сумкой. Бублик, который до этого сидел спокойно, вдруг сорвался и бросился на него. Не кусать, нет: просто с радостным лаем, вприпрыжку, с намерением познакомиться. Прохор, не разобравшись, заорал дурным голосом и бросил сумку. Из неё разлетелись по двору газеты, письма, квитанции за свет, пенсионные ведомости. Бублик, решив, что это игра, принялся собирать их зубами, трепать и разбрасывать.
Весь вечер тётя Валя вместе с Прохором ползала по двору на коленях, подбирая бумаги, а когда закончила, подошла к псу и тихо, зловеще сказала:
– Ну, всё. Хватит. Я тебя в приют отвезу. Или в лес. Или…
– Ненавижу эту собаку, – добавила она громче, оборачиваясь к Прохору. – Слышишь, Прохор? Ненавижу.
– Ага, – осторожно сказал почтальон, отступая к калитке. – Это бывает, Валентина Ивановна.
С этого дня и пошло.
Каждое утро тётя Валя выходила на крыльцо и, глядя на невинную мордашку Бублика, начинала привычный монолог:
– Эта собака меня доконает! Эта собака – наказание Господне! Когда ж, наконец, Сашка приедет?!
Нина Петровна слушала с другой стороны забора и только улыбалась в рукав.
А Бублик между тем не унимался. На третий день он вытащил из-под крыльца старую калошу и торжественно принёс её в подарок хозяйке. Тётя Валя, не разобрав, взвизгнула. На четвёртый день стащил с верёвки её новый халат и закопал в огороде. На пятый, самый тяжёлый, нашёл на помойке дохлую крысу, приволок на крыльцо и положил к её ногам. А потом сидел рядом, ожидая похвалы.
– Нет, ты видел?! – кричала тётя Валя, обращаясь к небесам. – Нет, ты это видел?! Господи, за что мне такое наказание?!
Ответа с небес не было. Был только Бублик, который, склонив голову набок, смотрел на неё снизу вверх, и в глазах его было столько любви, столько простой, бескорыстной преданности, что у тёти Вали, как она ни сопротивлялась, на мгновение сжималось сердце.
Но она тут же встряхивала головой и снова бралась за свою песню.
И всё же в этой бесконечной войне было странное обстоятельство, которое тётя Валя почему-то отказывалась замечать.
Каждое утро, просыпаясь, она находила Бублика у дальней клумбы. И каждый раз там была яма. Всякий раз новая, всякий раз глубже предыдущей. Она засыпала их, заваливала камнями, втыкала колышки, обкладывала колючим боярышником. А наутро Бублик снова был там. Он рыл всё тот же угол: ближе к забору, у самого основания старого дощатого бордюра. Рыл не торопясь, сосредоточенно, с упорством шахтёра. Земля летела из-под лап, а нос его, перепачканный по самые глаза, всё время нюхал что-то в глубине.
– Да что тебе там надо?! – взрывалась она. – Мышь, что ли, там? Крот?
Бублик поднимал морду, вилял хвостом и снова принимался за работу.
– Нина, – говорила она подруге, – ну ты скажи, нормальная это собака?
– Валя, – отвечала Нина Петровна осторожно, – а может, он что-то чует?
– Что он может чуять? Клад, что ли?
– Ну, мало ли.
– Тьфу на тебя. Сказки.
Тётя Валя отмахивалась, но странная мысль, как заноза, засела где-то в глубине сознания. Потому что вспомнилось вдруг то, что она старательно забывала тридцать лет.
Вспомнилось лето восемьдесят шестого года. Они с Колей тогда поссорились. Не так, как ссорятся обычно, из-за мелочей, а по-настоящему, страшно, до слёз. Причину она уже не помнила: то ли ревность, то ли обида, то ли просто накопилось. Помнила только, как в ярости сорвала с пальца обручальное кольцо, тонкое, золотое, с крохотной зазубринкой, и швырнула его в сад. «Не нужно мне!» – кричала она. «Ничего мне от тебя не нужно!»
Кольцо упало где-то среди цветов. Николай, молчаливый, суровый, не сказал ни слова. Ушёл. А наутро она проснулась, увидела его на коленях посреди клумбы: он ползал, раздвигая траву, просеивая землю сквозь пальцы, и искал.
Искал он весь день. И на следующий. И так всё лето.
Кольцо так и не нашли. К осени Николай бросил. А она купила новое, тоньше и дешевле, и они об этом больше никогда не говорили.
На пятый день, в четверг, в Берёзовку зарядил холодный, нудный осенний дождь. Небо висело низко, серой мокрой тряпкой, с крыш капало, по двору расползлись лужи.
В тот день Бублик превзошёл самого себя. Сперва он сорвал с гвоздя сумку с продуктами, которую тётя Валя приготовила для поездки в магазин и разгрыз ручку. Потом залез в курятник, перепугал кур, и те разбежались по огороду, кудахча и теряя перья. Потом вывернул на себя ведро с водой, которое тётя Валя поставила греться, и, мокрый, грязный, счастливый, помчался по двору, как рыжая комета, оставляя вокруг брызги.
К полудню тётя Валя дошла до предела.
– Всё! – закричала она так, что с ближайшей берёзы посыпались капли. – Всё, хватит! Больше не могу! Ты слышишь меня, паразит?! Я тебя выгоню! Вон! Вон из моего дома! Чтоб духу твоего здесь не было!
Она схватила его за шкирку, потащила к калитке и вытолкнула на улицу. Пёс упирался, скулил, оглядывался. Но тётя Валя захлопнула калитку и задвинула засов.
– Иди! – крикнула она. – Иди куда хочешь! К Сашке своему! В лес! К чёрту на рога! Мне всё равно!
Бублик остался сидеть у забора, мокрый, жалкий, в слипшейся шерсти, с обвисшими ушами. Смотрел в щель между досками и тихо, жалобно скулил.
А тётя Валя ушла в дом. Села на лавку, сердито отвернулась к окну. Выпила чаю. Потом ещё одну чашку. Потом услышала, как за окном шумит дождь, и вдруг поняла, что в доме непривычно тихо.
– Вот и хорошо, – сказала она вслух. – Вот и славно. Наконец-то покой.
Но покой почему-то не наступал. Она поднялась, походила по комнате, переставила чашки на полке, протёрла стол. Подошла к окну. Бублик по-прежнему сидел у забора. Под проливным дождём, не двигаясь, без единого звука.
– Ну и сиди, – буркнула она.
Но через пять минут не выдержала. Накинула платок, вышла на крыльцо, спустилась по ступеням.
– Эй! – окликнула она. – Ты чего там сидишь? Заболеешь же!
Бублик поднял голову, посмотрел на неё, но не двинулся с места. Только хвост его, мокрый и тяжёлый, чуть шевельнулся.
– Иди домой, дурак, – сказала тётя Валя, открывая калитку. – Иди, не стой.
Он вошёл. Тихо, осторожно, будто боясь, что его снова прогонят. Подошёл, ткнулся носом ей в колено и вдруг, прежде чем она успела что-то сказать, опрометью бросился к тому самому углу клумбы.
– Нет! – закричала тётя Валя, бросаясь за ним. – Нет, только не туда!
Но было поздно. Бублик с разбегу, из последних сил, вонзил когти в мокрую землю и стал рыть. Яростно, исступлённо, по-собачьи, отшвыривая комья земли за спину. Грязь летела во все стороны, залепляя ей лицо, плащ, руки.
– Да что тебе там?! – выкрикнула она в отчаянии. – Что?!
И вдруг замолчала.
Потому что из-под комьев чёрной земли, в мутной луже, на мгновение вспыхнуло что-то маленькое, тусклое, жёлтое. Как крошечная искра.
Тётя Валя не помнила, как оказалась на коленях. Дождь хлестал по спине, за воротник текло, платок свалился, но она ничего не чувствовала. Протянула дрожащую, перепачканную руку и осторожно, двумя пальцами, как берут хрупкую бабочку, подняла из грязи тонкий золотой ободок.
Он был чёрный от земли, потёртый, с едва заметной зазубринкой. На внутренней стороне виднелись стёртые буквы: «Н. и В. 1971».
– Господи, – прошептала она. – Господи, Коля…
Руки у неё тряслись. Слёзы, горячие, неостановимые, хлынули по щекам и смешались с дождём. Она сидела посреди раскопанной клумбы, прижимая к груди кольцо, а рядом, тяжело дыша, сидел Бублик, весь облепленный грязью, и смотрел на неё преданными, радостными глазами.
– Как ты… – она задохнулась. – Как ты нашёл? Тридцать лет… Тридцать лет оно здесь лежало. Он ползал, искал. Все лето. А оно… вот оно.
Бублик осторожно лизнул её в щёку и положил голову ей на колени.
– Прости меня, Бубличек, – сказала она и сама удивилась, как мягко прозвучало это имя в её устах. – Прости, дуру старую. Я ж думала… Я ж тебя… Господи, я тебя гнала. Под дождь выгнала.
Она обхватила его мокрую голову руками и прижала к груди. Пёс тихо поскуливал и всем телом дрожал от радости.
Так они и сидели, старая женщина и маленькая рыжая собака, посреди разорённой клумбы, под холодным осенним дождём. А на сердце у тёти Вали было светло, тепло и совсем не стыдно плакать.
Из-за забора выглянула Нина Петровна, которая услышала странный шум. Увидев подругу, в грязи, с собакой на руках, она всплеснула руками:
– Валя! Ты что?! Что случилось?!
– Нина, – тётя Валя подняла на неё заплаканное, сияющее лицо и разжала ладонь. – Смотри.
Нина Петровна увидела кольцо. Вгляделась. Охнула. Перекрестилась.
– Не может быть. То самое?
– То самое.
– Но как?
– Вот он, – тётя Валя кивнула на Бублика. – Вот кто нашёл. Тридцать лет, Нина. Тридцать лет оно лежало под флоксами. А он… он учуял.
– Собака? – Нина Петровна всплеснула руками. – Да ты что! Это ж чудо!
– Чудо, – согласилась тётя Валя. – Самое настоящее.
В тот же день она отмыла кольцо тёплой водой с мылом и мягкой щёточкой, долго оттирала зазубрины, выпаривала в уксусе. Оно засияло, как новое: тонкое, золотое, с ровной выщербинкой, будто маленький ожог времени. Тётя Валя повертела его в руках, потом надела на безымянный палец. Оно село идеально, как будто и не было тридцати лет разлуки.
Потом она накормила Бублика. Не просто насыпала в миску сухого корма, а сварила целую кастрюлю гречневой каши с мясом, настоящим, магазинным, который берегла для воскресного борща. Выложила в миску горкой, полила жирным бульоном, поставила на крыльцо.
– Ешь, – сказала она. – Ты заслужил.
Бублик ел так, будто не видел еды три дня. А потом, наевшись, лёг рядом с ней на веранде, положив тяжёлую голову на её тапочку, и закрыл глаза.
Тётя Валя сидела у окна, смотрела на мокрый двор, на пустую клумбу с развороченной землёй, и впервые за много лет чувствовала странное, непривычное спокойствие.
И в этой тишине ей вдруг ясно вспомнился Николай. Не таким, каким он был в последние годы: сутулым, молчаливым, усталым. А молодым, широкоплечим, смешливым, каким он вошёл в её жизнь в далёком семидесятом году, с гармошкой и ромашками.
– Коленька, – прошептала она. – Прости меня. Столько лет тебя мучила.
Она не была сентиментальной. Не верила в приметы, в загробную жизнь, в разговоры с покойными. Но в ту минуту ей показалось, что в тишине дома кто-то улыбнулся. Не страшно, а тепло, по-доброму, как улыбается человек, наконец-то услышавший то, чего ждал.
А Бублик вдруг во сне заскулил, дёрнул лапой, и она, тихонько погладив его по спине, шепнула:
– Спи, спи, хороший. Всё уже хорошо.
На следующее утро тётя Валя проснулась поздно. Дождь кончился, в окна светило низкое осеннее солнце, на крыше щебетали воробьи. Она потянулась, села на кровати и вдруг поняла, что впервые за пять суток ей не хочется ни кричать, ни ругаться.
Бублик сидел у порога спальни, терпеливо ожидая, когда она проснётся.
– Доброе утро, – сказала она ему. – Что, соскучился?
Пёс радостно вильнул хвостом.
– Ну, пойдём, поедим. Я тебе яичницу сделаю.
Она встала, накинула халат (тот самый, который Бублик закопал в огороде и который она потом выстирала), и пошла на кухню. Пёс шёл следом, цокая когтями по крашеным половицам. За завтраком они сидели друг напротив друга: тётя Валя за столом, Бублик под столом, и она, не удержавшись, то и дело бросала ему кусочки.
– Это в последний раз, – ворчала она. – Не привыкай.
Но Бублик знал, что привыкнуть можно. И привык.
Часам к десяти во двор забежала запыхавшаяся Нина Петровна.
– Валя! – закричала она с порога. – Валя, слыхала?! Весь посёлок гудит! Про кольцо-то! Прохор по улице бегает, всем рассказывает! Говорит: собака Валентины Ивановны клад откопала!
– Да какой клад, – отмахнулась тётя Валя. – Кольцо моё же.
– Всё равно! А что ты теперь с ним делать будешь?
– С кольцом?
– С псом-то.
Тётя Валя замолчала. Вопрос этот, простой и неожиданный, застал её врасплох. Она посмотрела на Бублика, лежавшего в углу кухни на коврике. Он смотрел на неё, склонив голову набок, и в его глазах читалось столько надежды и любви, что у неё защемило под ложечкой.
– Не знаю, – сказала она тихо. – Сашка приедет, заберёт.
– Заберёт? – Нина Петровна удивлённо вскинула брови. – Ты согласна отдать?
– А что? Его пёс. Не мой.
– Валя, – Нина Петровна подошла, села рядом, взяла её за руку. – Ты же его любишь.
– С чего ты взяла?
– Вижу.
– Ничего ты не видишь. Я его ненавижу.
– Ага, – улыбнулась Нина. – Конечно. Настолько ненавидишь, что пять дней кричишь на всю деревню, а он каждый раз хвостом виляет.
Тётя Валя открыла рот, чтобы возразить, и… не нашла слов. Просто посмотрела на подругу, на пса, на сверкающее кольцо на пальце, и вдруг тихо, смущённо рассмеялась.
– Ну ладно, – сказала она. – Может, и не совсем ненавижу.
Саша приехал в воскресенье, на закате. Он был помятый, небритый, с красными от недосыпа глазами, но счастливый до неузнаваемости. Вылез из машины, раскинул руки и закричал на всю улицу:
– Тёть Валь! Дочка! Дочка у меня! Три двести, пятьдесят два сантиметра! Назвали Верой!
– Поздравляю, Сашенька! – тётя Валя обняла племянника, расцеловала, всплакнула. – Господи, как же я рада! А Таня как?
– Хорошо, тёть Валь, всё хорошо! Домой завтра выписывают!
– Ну слава Богу!
Пока они обнимались, из дома выбежал Бублик и с радостным визгом бросился к Саше. Тот подхватил его на руки, закружил, расцеловал в мокрый нос:
– Бублик! Дружище! Скучал по мне? А я как по тебе! Ну как вы тут без меня? Не обижал он тебя, тётя Валь?
Тётя Валя посмотрела на него, на пса, потом на горизонт, где догорал красный закат, и сказала, как можно небрежнее:
– Нормально. Поладили.
– Правда? – Саша с сомнением поглядел на неё. – А я думал, ты его через день выгонишь.
– Да ну тебя. Чего его выгонять? Собака как собака. Только цветы мне все перерыл.
– Ой, тёть Валь, прости! Я тебе новые куплю! Хоть тысячу!
– Не надо тысячу, – улыбнулась она. – Он у меня клад нашёл.
Она протянула руку и показала кольцо. Саша удивился, выслушал историю, покачал головой, а потом долго смотрел на Бублика, которого прижимал к себе, и в глазах его мелькнуло что-то задумчивое.
– Тёть Валь, – сказал он наконец. – А хочешь, оставь его себе?
– Что?
– Оставь. У нас теперь маленькая, и квартира тесная, и жена ему не особенно рада, если честно. Собака большая, шумная, а тут ребёнок… Я всё равно собирался искать ему хозяев. А ты… он у тебя вон какой счастливый.
Тётя Валя молчала. Бублик, почувствовав перемену в воздухе, затих, поднял голову и посмотрел на неё в упор.
– Ты серьёзно? – спросила она хрипло.
– Серьёзно.
– Но я же… я собак не люблю.
– Знаю, – улыбнулся Саша.
Тётя Валя махнула рукой:
– Ну, ладно. Раз такое дело… Давай уж, оставляй. Только чтоб не жаловаться потом!
– Не буду, – Саша опустил Бублика на землю. – Живи, друг. Слушайся тётю Валю.
Бублик ошарашенно посмотрел на него, на тётю Валю, на сумку с вещами, которую Саша достал из машины. А потом, словно поняв всё, подбежал к хозяйке, сел у её ног и тихо, коротко, по-собачьи вздохнул, будто подвёл итог.
Осень в тот год была затяжная, тёплая, с долгими золотыми закатами и запахом дымка из печных труб. Тётя Валя жила как обычно: вставала на заре, доила козу, кормила кур, ходила в магазин, судачила с соседками. Только теперь рядом с ней неотступно, как тень, ходил рыжий пёс с белой звёздочкой на лбу.
Бублик изменился. Перестал рыть клумбы, воровать пироги и носить ей калоши. Теперь он больше сидел на крыльце, провожал хозяйку до калитки, встречал, когда она возвращалась из магазина, и вообще вёл себя так, как будто всю жизнь только и ждал, чтобы кто-то взял его в семью. Научился открывать задвижку, приносить тапочки, отгонять от курятника вездесущих ворон.
Тётя Валя сперва ворчала. Потом ворчать перестала. Потом стала разговаривать с ним вслух: за чаем, за шитьём, за работой в огороде. Рассказывала про свои дела, про соседей, про цены на мясо. А он слушал, склонив голову набок, и в его глазах светилось такое понимание, что ей порой казалось: ещё немного, и он ответит.
Весной, когда стаял снег и на проталинах высыпали первые подснежники, тётя Валя заново разбила клумбу. Привезла хорошей чёрной земли, посадила новые флоксы, купила в райцентре георгины, тёмно-бордовые, точь-в-точь как прежние. Бублик, к её удивлению, не рыл. Сидел рядом, терпеливо наблюдал за работой и время от времени одобрительно тявкал.
– Вот так, – приговаривала тётя Валя, утрамбовывая землю. – Вот так, красота. Будет у нас с тобой цветник, как в сказке.
А когда к лету всё расцвело, Нина Петровна, придя в гости, ахнула:
– Ну Валя! Ну прямо как в журнале!
– А то, – самодовольно сказала та. – Мы с Бубликом старались.
– Ты уж признайся, – хитро прищурилась Нина, – любишь же его?
– Люблю, – легко, без смущения ответила тётя Валя. – Куда ж деваться. Он мне такое счастье вернул, что и не расскажешь.
Она посмотрела на кольцо на своём пальце, потом на пса, дремавшего у её ног на тёплой доске крыльца. Солнце золотило его рыжую шерсть, ветер шевелил лопоухие уши, а на морде застыло такое блаженное, умиротворённое выражение, что казалось, будто он улыбается.
И тётя Валя подумала: вот ведь как бывает. Пять дней она кричала на всю деревню, что ненавидит эту собаку. А она, эта собака, нашла то, что потеряла сама хозяйка. Не просто кольцо. Что-то гораздо большее: прощение, тепло, право снова вспоминать мужа не с обидой, а с любовью.
– Бублик, – позвала она тихо.
Пёс открыл один глаз.
– Пойдём чай пить. С пирогами.
Он поднялся, потянулся, зевнул и, виляя всем телом, побежал следом за ней в дом, где на столе уже дымился самовар, а за открытым окном, в расцветающем саду, пели птицы и пахло флоксами.
