— Сварила кашу?! А я омлет просила! Отравить меня решила?!
Нина поставила тарелку на тумбочку и выпрямилась.
Свекровь лежала в подушках, седые волосы прилипли ко лбу, на пальцах — те самые серьги-гвоздики с красными камешками, которые она не снимала даже в постели, «на люди же выйду». Спальня двушки на Пролетарской, десять утра, четвёртый год этого концерта.
— Вчера вы кашу просили, — сказала Нина.
— Ничего я не просила! Ты меня уморить решила, чтоб квартира вам досталась побыстрее! Всё вижу!
Нина забрала тарелку. Ушла на кухню. Каша ещё дымилась — гречневая, разварная, как врач велел при её желудке. Выкинула в ведро. Разбила два яйца.
За стеной свекровь уже набирала кого-то по громкой — телефон она держала на груди, кнопки нажимала вслепую, потому что очки вечно терялись в одеяле. Оттого разговоры её знал весь дом.
— Жанночка, доченька, — заголосила Тамара Ивановна, и голос сразу поменялся, стал тонкий, страдальческий. — Опять кашей кормит! Живот теперь весь день крутить будет. Морят они меня тут с Володькой, морят, чтоб я поскорее…
Нина взбила яйца вилкой. Вилка звякнула о край миски.
Морят. За четыре года это слово она слышала столько раз, что оно стёрлось, как монетка в кармане. Морят — это тридцать тысяч в месяц подменной сиделке, потому что Нина работает в две смены на складе. Морят — это памперсы по тысяче триста за пачку, три пачки в месяц. Морят — это четыре кормления в день, каждое из которых не то, не так, холодное, горячее, «без дрожалки», «где мясо», «зачем мясо, я не корова».
Володя — сын, муж Нинин — в этот момент сидел на балконе. С сигаретой, хотя бросил три года назад. На балкон он уходил всегда, как начинался «концерт». Двадцать минут покурит, вернётся, спросит: «Ну чего опять?»
Омлет получился пышный. Нина отнесла.
— Остыл небось уже, пока ты там возилась, — Тамара Ивановна отвернулась к стене. — Не буду. Аппетит весь отбила своими каляками-маляками.
— Хорошо, — сказала Нина. И унесла омлет.
День рождения назначили на субботу. Восемьдесят четыре. Приехали Жанна с мужем и Володькин брат Костя — на серебристой машине, свежевымытой, с диском, который брат менял всякий раз, как выпадала премия, «для солидности».
Стол Нина накрыла сама. С утра до трёх. Холодец варила накануне — «без дрожалки», как заведено, чтоб не придирались. Селёдку под шубой, оливье, курицу. Магазинную пастилу в коробке гости привезли, поставили в центр, как трофей.
— О, Ниночка расстаралась! — Жанна прошла на кухню по-хозяйски, открыла холодильник, оценила запасы. На запястье — браслет-цепь с крупными звеньями, звякнул о дверцу. — А чего колбаски не порезала? Мама колбаску любит.
— У мамы желудок, — сказала Нина. — Ей нельзя копчёное.
— Ой, ну ты прям доктор.
Костя сел к столу, налил себе, уткнулся в телефон. За весь вечер он поднял глаза раза три. Муж Жанны, Аркадий, ел молча и методично выбирал из оливье горошек, складывал горкой на край тарелки.
Тамару Ивановну вывезли в кресле к столу. Она сразу оживилась, при родне всегда оживлялась — щёки розовели, голос креп.
— Вот, детки приехали. Хоть кто-то мать не забывает. А эти-то, — кивок в сторону Нины, — только и ждут, когда я помру.
— Ну что вы, мама, — заулыбалась Жанна. — Никто не ждёт. Хотя, конечно, вопрос с квартирой давно решить пора. По-семейному.
Вилка в руке Нины замерла над тарелкой.
— Какой вопрос, — спросил Володя с другого конца стола. Тихо спросил, будто и не спрашивал.
— Ну как какой, Вовчик. — Жанна отставила бокал с компотом. — Квартира-то мамина. Мы с Костей наследники первой очереди, как и ты. Всё поровну, по закону. Чего тут стесняться, все свои.
— По трети, — уточнил Костя, не отрываясь от экрана.
Наследники первой очереди. Люди, которые за четыре года не привезли ни пачки памперсов.
Нина положила вилку. Ровно, рядом с тарелкой.
— Значит, будем делить, — сказала она.
— А чего делить-то раньше времени, — засуетился Володя. — Мама вон ещё сто лет проживёт.
— Не сто, — отрезала Тамара Ивановна. — Меня тут морят.
— Морят, — повторила Нина. Не вопросом. Просто вслух.
Встала. Прошла в спальню. Из-под стопки постельного белья, где четыре года лежала общая тетрадь в клеточку, достала её и вернулась к столу. Положила рядом с пастилой.
— Это что? — Жанна покосилась.
— Расходы. С сентября, как маму парализовало.
Нина открыла первую страницу. Столбики. Даты, суммы, подписи каких аптек и магазинов. Почерк кладовщицы — ровный, привычный к накладным.
— Сиделка Галина Петровна, тридцать тысяч в месяц. Сорок восемь месяцев. Миллион четыреста сорок. Памперсы — тысяча триста пачка, три в месяц, четыре года. Пелёнки, салфетки, крем от пролежней. Лекарства по рецепту — вот чеки, подклеены. Итого за четыре года — два миллиона сто двадцать тысяч. Всё с моей карты. Володина зарплата на еду и коммуналку уходила.
Тишина за столом повисла.
— И что ты этим сказать хочешь? — Жанна дёрнула плечом, браслет звякнул. — Мы тебя просили тратиться? Сама взялась, сама и тяни.
— Не просили, — согласилась Нина. — Поэтому предлагаю по-семейному. Раз наследство поровну — и уход поровну.
Она перевернула страницу. Там был расчерчен график. Аккуратный, как на складе — по графам.
— С понедельника мама живёт у каждого по два месяца. Сентябрь-октябрь — у Жанны. Ноябрь-декабрь — у Кости. Дальше у нас. По кругу. Либо второй вариант: сиделка тридцать тысяч, делим на троих. По десять с каждого. Вот номер карты, скидываться первого числа.
Аркадий перестал жевать. Отложил вилку тихо, без стука, и стал смотреть в скатерть, будто там узор появился интересный.
— Ты… ты это серьёзно? — Жанна привстала. — Да у меня муж, дети! Куда я лежачую?!
— У меня тоже муж, — сказала Нина. — Четыре года.
— У меня командировки! — Костя наконец оторвался от телефона. — Я неделями дома не бываю!
— Тогда десять тысяч первого числа. — Нина закрыла тетрадь. — Выбирайте.
— А я, между прочим, ещё живая! — взвизгнула Тамара Ивановна из кресла. — Меня спросить не хотите, где мне жить?! Своя кровь называется! Родную мать по рукам делят, как… как половик!
— Мама, вас никто не делит, — устало сказал Володя. И осёкся, потому что все посмотрели на него. — Ну то есть…
— Молчи уж, — прошипела мать. — Под жену лёг.
Володя встал и ушёл на балкон. Через минуту оттуда потянуло дымом. Статус «на связи» у главы семьи в этот вечер не горел.
Жанна собрала сумку рывком. Костя допил, поставил рюмку.
— Поехали, чего уж, — сказал вдруг Аркадий. Первое, что он произнёс за вечер. Отодвинул тарелку с горкой выбранного горошка и встал.
Дверь за ними хлопнула. Пастила осталась на столе — коробку они забыли, или не захотели брать.
Через три недели Тамара Ивановна жила у Жанны.
Как оно там сложилось, Нина знала от Галины Петровны — той самой сиделки, которая теперь через день забегала к своей другой подопечной в тот же подъезд, где жила Жанна, и всё видела. Свекровь у дочери спала на разложенном диване в проходной комнате. Дети шумели, Аркадий уходил в гараж, Жанна кричала, что «мать невозможная». Кашу там не варили и омлет не жарили — брали готовое, разогревали.
На двадцать третий день Тамара Ивановна позвонила Нине сама. Не Жанне — Нине. Голос был уже не страдальческий, а деловой.
— Забери меня отсюда. Тут меня магазинными котлетами кормят, из пакета. И памперс с обеда не меняли. Ты хоть по-человечески.
— По-человечески — это десять тысяч первого числа, — сказала Нина. — От каждого. Или два месяца по графику. Я вам график оставила.
В трубке засопели. Потом пошли гудки.
Костя, по слухам от той же Галины Петровны, на семейный чат больше не отвечал и от матери «отписался» — командировки. Аркадий, говорят, один раз тайком завёз к Жанне пачку памперсов и уехал, ничего не сказав.
Нина в тот вечер достала тетрадь. Открыла на графике. Под последней строкой вписала новую, тем же ровным почерком кладовщицы: «Октябрь. Звонила Т. И. Просилась обратно. Условия те же».
Тетрадь убрала под бельё, на прежнее место.
