Сергей забрал Алису и Петю на два дня, как положено по договорённости. В воскресенье дети не вернулись домой. Галина поехала через весь город по адресу, о котором никто ей не сказал, и узнала, чья это на самом деле была затея.
Заяц остался на диване. Серый, с одним ухом короче другого, он лежал головой вниз, и Галина заметила его только тогда, когда дверь за детьми уже закрылась.
В прихожей пахло чужим одеколоном. Сергей всегда пользовался одним и тем же, ещё со времён, когда они жили вместе, и запах держался в узком коридоре минут десять после его ухода. Галина стояла и слушала, как гудит лифт.
Пятница, десять минут седьмого. Два дня по договорённости, раз в две недели, с шести вечера пятницы до шести вечера воскресенья. Так было написано в соглашении, которое они подписали у нотариуса почти два года назад, когда делили не имущество, а время.
Она взяла зайца, прижала к груди и тут же отстранила. Пахло детским шампунем и чуточку молоком, хотя Пете было семь и молоко он давно не пил.
– Петя без него не заснёт, – сказала она вслух, ни к кому не обращаясь.
Квартира не ответила. В комнате детей на столе лежал недорисованный динозавр, у Алисы на кровати валялась резинка для волос с бантом, а на подоконнике стоял стакан с водой, в который кто-то из них ткнул кисточку.
Галина набрала Сергея. Гудки шли долго, потом оборвались.
Она набрала ещё раз. Тот же звук, та же пустота.
Тогда она написала: «Петя забыл зайца. Привезти или сам заберёшь в воскресенье?» Сообщение ушло и повисло. Две серые галочки, ни одной синей.
Галина сходила на кухню, поставила чайник, достала кружку с отбитой ручкой, ту самую, из которой пила дольше всех в этом доме, и убрала обратно. Взяла другую.
Чайник закипел, щёлкнул и затих. Она так и не налила воды.
Нелли позвонила в девять. Голос у неё был бодрый, с тем нажимом, который появляется у людей, твёрдо решивших поддержать.
– Ну что, свободный вечер? Идём в кино?
– Какое кино. Одиннадцатый час скоро.
– Девять, Галь.
– Правда, – сказала Галина и посмотрела на часы, которые показывали ровно девять. Когда она успела потерять целых два часа, она не помнила.
– Ты чего такая?
– Заяц остался у Пети.
– И что?
– Ничего. Он без него не спит.
– Сергей что, не может вернуться? Вы же в одном районе.
– Он не живёт в нашем районе, Нелли. Он снимал на Молодёжной, потом съехал. Я не знаю куда.
На том конце помолчали.
– А как же ты детей отдавала?
– Они спускались на первый этаж, он ждал у подъезда. Так удобнее обоим.
– Удобнее, – повторила Нелли. – Ладно. Позвони завтра.
Галина положила трубку и пошла проверять замок. Потом проверила ещё раз. Привычка, от которой она так и не избавилась с тех пор, как осталась одна: закрыть, дёрнуть ручку, вернуться через минуту.
Заяц сидел на тумбочке в прихожей, как пассажир, который опоздал на свой поезд.
В ту ночь она не спала. Лежала на спине, слушала, как сосед сверху двигает мебель, и смотрела в потолок, где от уличного фонаря расползалось жёлтое пятно. В три сорок она встала, прошла к комнате детей и приоткрыла дверь. Пустые кровати, лёгкий сквозняк.
В четыре написала Сергею второй раз: «Позвони, когда проснёшься. Скажи, всё ли в порядке».
Ответа не было.
Суббота началась с кружки. Галина налила воды, насыпала чай и поймала себя на том, что стоит над раковиной и смотрит, как мутная заварка расходится по стенкам.
Телефон зазвонил в половине одиннадцатого. Не Сергей. Алиса.
– Мам, – голос дочери был тихий, как будто она говорила из шкафа. – Мы у Яны.
– У какой Яны?
– Ну… у папиной. Она не папина, то есть папина, но…
– Алиса. Где вы?
– Мы у неё дома. Тут красиво. У Пети своя кроватка, а у меня комната.
Галина села. Прямо на табурет, не глядя, и ножка его скрипнула.
– Как давно вы там?
– С пятницы. Папа сразу сюда привёз. Он сказал, что ты знаешь.
– Я не знаю.
В трубке что-то зашуршало, потом послышались шаги.
– Мам, я пойду. Он идёт.
Короткие гудки.
Галина положила телефон на стол экраном вниз. Пальцы сами нашли край клеёнки и начали его теребить, пока не стало больно под ногтем.
Яна. Она знала это имя. Знала примерно так, как знают о погоде в чужом городе: есть, но не твоё. Полгода назад Алиса, листая телефон отца, нашла фотографию. Худенькая женщина с тёмным каре, светлые джинсы, улыбка. Тогда Галина сказала только: «Это его дело». И убрала в себе, куда убирала многое.
Она набрала Сергея. Он взял на втором гудке.
– Да.
– Где мои дети?
– Галя, не начинай. Они гуляют. С ними всё нормально.
– Ты привёз их к ней домой.
– Это мой дом тоже.
– Ты мне не сказал.
– А ты бы согласилась?
Она молчала, потому что знала ответ. Он тоже знал.
– Вот именно, – сказал Сергей. – Они мои дети, у меня по соглашению выходные. Где я их держу, не прописано.
– Прописано, что ты их возвращаешь в воскресенье в шесть.
– Верну.
– Ты уверен?
– Галь. Я отец. Прекрати.
Он отключился первым. Как всегда отключался, когда терял довод. Хотя нет, не как всегда. Раньше он хлопал дверью.
В полдень пришла мать. Зинаида Павловна, шестьдесят четыре года, крепкая, невысокая, с седым коротким ёжиком и привычкой входить без звонка, потому что ключ у неё был с тех времён, когда Галина лежала после родов Пети.
– Чего сидишь? – спросила она с порога. – Весь подъезд знает, что у тебя тихо.
– Откуда им знать.
– Дети не орут. Я слышу сверху, у меня слух не хуже твоего.
– Мам, ты живёшь на другой улице.
– Образно, – сказала Зинаида Павловна и поставила на стол сумку. В сумке звякнули банки. – Это я привезла. Огурцы, лечо. И не смотри так, огурцы из своего погреба.
Она заметила зайца на тумбочке, замолчала, взяла его двумя пальцами, как берут что-то хрупкое.
– Забыли?
– Забыли.
– Петька спать не будет.
– Знаю.
– Позвони.
– Я звонила. Он у новой жены.
Зинаида Павловна медленно положила зайца обратно на тумбочку, потом так же медленно сняла платок с головы и села.
– Рассказывай.
Галина рассказала. Про Алису, про звонок, про «а ты бы согласилась». Мать слушала, не перебивая, хотя пальцы её на колене то сжимались, то отпускались.
– Он из тебя дуру делает, – сказала она наконец.
– Он не дуру делает.
– А что?
– Он проверяет, до какого места можно.
– И что ты ответишь?
– Не знаю.
– А я знаю. Позвони юристу, у тебя же есть тот, который соглашение оформлял.
– Мам, суббота.
– Юристы тоже люди. И дети тоже, а ты тут сидишь.
Галина встала, подошла к окну. Во дворе мальчишка катил по лужам красный самокат, и колёса оставляли тёмные полосы. Там, под окном, ещё в пятницу стояла Алиса и ждала отца, переминаясь с ноги на ногу.
Она достала телефон и написала Алисе: «Ты в порядке?» Ответ пришёл через минуту: «Да. Не говори папе, что я писала».
Галина прочла и почувствовала, как под рёбрами что-то сжалось в плотный узел. Дочери девять лет. Она уже умеет просить не говорить.
Воскресенье тянулось, как пробка перед светофором, который никто не хочет переключать. К четырём Галина дважды перемыла полы, к пяти пересыпала крупу из банки в банку, к половине шестого стояла в прихожей одетая, с пакетом в руках.
В пакете лежали чистая футболка Пети, запасные носки и тетрадь Алисы по математике, потому что в понедельник контрольная. Сверху она положила зайца.
В шесть никто не пришёл.
В десять минут седьмого телефон молчал.
В четверть она позвонила. Ей ответил Сергей, голос был ровный и какой-то заранее выглаженный.
– Галя, я как раз хотел написать.
– Где ты?
– Мы тут решили, что дети побудут ещё до среды. У Яны день рождения во вторник, она очень хотела, чтобы Алиса и Петя были. Я договорюсь со школой, они не пропустят ничего важного.
– Нет.
– Что нет?
– Ты не договоришься ни с кем. Ты везёшь их домой. Сейчас.
– Галя, ты как будто не слышишь. Они хотят остаться.
– Кто хочет?
– Алиса. Она сама сказала, что ей здесь нравится.
В трубке стало тихо. Не пустота, а тишина с чужим дыханием, как будто кто-то стоял рядом.
– Дай трубку Пете, – сказала Галина.
– Он смотрит мультик.
– Дай трубку.
– Галя.
– Дай мне сына.
Есть слова, после которых ничего не меняется, но голос становится другим. Сергей помолчал, потом откуда-то издалека послышалось: «Петя, иди, мама».
– Мам! – голос сына был звонкий, с хрипотцой, так звучит ребёнок, который долго смеялся. – Мам, тут мультики на большом телевизоре! И у них кошка! Её зовут Тосты!
– Петя, ты как?
– Хорошо! А заяц у тебя?
– У меня.
– А я без него не сплю.
– Знаю.
– Мам, я сегодня спал. Только один раз вставал. Яна положила мне подушку.
– Какую подушку?
– Жёлтую. С динозавриком. Она купила!
Галина смотрела на свои пальцы. Они сами нашли ручку пакета и сжали.
– Петя, дай трубку папе.
– Ладно. Мам, я тебя люблю.
– И я тебя.
– Ладно, ну пока!
Сергей вернулся на линию. Дыхание ровное.
– Ты слышала? Он счастлив.
– Ты дал ему подушку с динозавриком, которую купила чужая женщина, и теперь у него есть повод не хотеть домой, – сказала Галина. – Как удобно.
– Не говори так.
– Адрес.
– Что?
– Адрес скажи. Я приеду.
– Галя, это лишнее.
– Или я сейчас звоню в полицию, и ты объясняешь им, почему не вернул детей в срок по соглашению. Ты выбирай.
Пауза была долгой. Потом он назвал улицу и дом.
Галина записала на обороте магазинного чека, потому что руки отказались набирать буквы в телефоне.
До Новой слободы шло четырнадцать остановок на автобусе. Галина считала их по табло, потом по мелькающим окнам, потом по дыханию.
Третья остановка. За окном аптека и палатка с шаурмой. Шестая, школа, где в четвёртом классе училась Алиса. Девятая, мост, под которым вода была серая и тяжёлая. Двенадцатая, незнакомый двор с одинаковыми башнями.
Пакет она держала на коленях. Заяц выглядывал из него, как зверёк из норы.
В автобусе пахло мокрыми куртками и чьим-то арбузом. Рядом сидела пожилая женщина с авоськой, смотрела на Галину долго, потом сказала:
– Вы не волнуйтесь так.
– Я не волнуюсь.
– Руки у вас дрожат.
Галина опустила глаза. Пальцы действительно прыгали на ручке пакета, и она сложила их в замок.
– Спасибо, – сказала она.
– Дети?
– Да.
– Они всегда возвращаются, – сказала женщина. – Это вы потом долго не возвращаетесь.
Галина не поняла, что та имела в виду, и не стала спрашивать. На четырнадцатой остановке вышла.
Новостройка встретила её ровными ступеньками, домофоном и красным самокатом у входа. Самокат был детский, Петин, с наклейкой в виде молнии на руле. Она узнала его сразу. Сергей купил его два года назад, когда они ещё жили вместе. Теперь самокат стоял здесь, прислонённый к чужой стене.
Галина набрала номер квартиры.
– Да? – голос женский, молодой, настороженный.
– Я за детьми.
– Вы…
– Галина. Мама.
Домофон помолчал. Щёлкнул замок.
Подъезд пах свежей краской и чьей-то жареной рыбой. Лифт ехал на седьмой этаж долго, с остановкой на четвёртом, где вошёл мальчик с собакой, и вышел на пятом. Галина смотрела на своё отражение в зеркале лифта: русые волосы, собранные в пучок, бежевое пальто, лицо чуть уже, чем два года назад. Под глазами тени.
На седьмом этаже дверь была приоткрыта.
На пороге стояла женщина. Тридцать лет, не больше. Тёмное каре, светлые домашние брюки, свободная футболка, под которой отчётливо круглился живот. Месяц пятый, подумала Галина, не успев удержать мысль. Или шестой.
– Здравствуйте, – сказала Яна. – Проходите.
Галина не шевельнулась. Смотрела на живот, потом поднялась взглядом к лицу. Лицо было бледное, глаза чуть расширены, как у человека, который только что узнал что-то и не успел решить, как с этим жить.
– Я думала, Сергей вам сказал, – проговорила Яна.
– Что именно?
– Что я… что у нас…
– Что у вас ребёнок?
– Да.
– Нет, он не сказал.
– Я думала, вы знаете. – Голос Яны дрогнул. – Он мне сказал, что вы всё знаете и не против. Что вы согласились, чтобы дети побыли у нас, познакомились.
Галина шагнула через порог.
В квартире пахло ванилью и чуть подгоревшим молоком. Светлый коридор, зеркало с белой рамой, на вешалке детские куртки, Алисина розовая и Петина синяя. На полу у двери кроссовки в ряд. Всё стояло так аккуратно, как стоят вещи у людей, которые стараются.
– Он вам так сказал? – переспросила Галина.
– Да. Я бы никогда… – Яна положила ладонь на живот, потом убрала, словно поймала себя. – Я бы не стала, если бы знала.
– Я вам верю, – сказала Галина, и сама удивилась, что это правда.
Из глубины квартиры послышался смех Пети, потом его топот. Он выскочил в коридор в зелёной пижаме с космонавтами, увидел мать и остановился, как будто натолкнулся на стекло.
– Мам!
Она опустилась на колени прямо в пальто. Он ткнулся ей в плечо тёплым лбом, и она почувствовала запах чужого шампуня, ванильного, не их.
– Я зайца привезла, – сказала она.
– Ура, – сказал Петя в воротник. – А я тебя ждал.
– Ты же говорил, что тебе тут хорошо.
– Мне хорошо. – Он отстранился, посмотрел серьёзно. – Но без тебя всё равно как не мой дом.
Яна в углу прижала ладонь ко рту.
Сергей вышел из кухни с кружкой в руке. Футболка серая, штаны домашние, на лице выражение человека, который собрал защитные доводы в аккуратную стопку, но роняет их по дороге.
– Галя, – сказал он. – Ну зачем так.
– Где Алиса?
– В комнате.
– Позови.
– Она не хочет выходить.
– Что значит не хочет?
– То и значит. Она сказала, что остаётся до среды.
– Алиса, – громко позвала Галина.
Дверь в глубине коридора приоткрылась. Алиса стояла в проёме в белой кофте, волосы в хвосте, на лице какая-то взрослая отстранённость, которой Галина раньше не видела.
– Привет, мам.
– Собирайся.
– Я не поеду.
Галина посмотрела на Сергея. Он выглядел довольным и испуганным одновременно, как человек, у которого сбылось плохое предчувствие.
– Алис, – сказала Галина, не отводя взгляда от мужа, – иди сюда.
– Не пойду.
– Почему?
– Потому что там у нас всегда тихо, – сказала Алиса. – А тут весело. Тут у меня комната. И Яна учит меня печь пирог. А дома ты всегда сидишь на кухне и смотришь в стену.
Слова упали в коридор, как стакан на кафель. Звонко. Без повторения.
Галина встала. Колени онемели, она не заметила как. Ладонь нашла косяк двери.
– Я не смотрю в стену, – сказала она.
– Смотришь.
– Алиса, – вмешался Сергей.
– Помолчи, – сказала Галина, и он замолчал, потому что слышал этот тон раньше, лет шесть назад, когда она ещё умела.
Она повернулась к дочери:
– Я приехала за тобой. Ты можешь на меня злиться. Но домой мы поедем вместе.
– Нет.
– Алиса.
– Я сказала, нет!
Девочка хлопнула дверью. Звук получился короче, чем она хотела, как будто дверь не захотела участвовать.
Яна переступила с ноги на ногу, потом тихо сказала:
– Я могу поговорить с ней.
– Не надо, – ответила Галина.
– Но…
– Не надо. Спасибо.
Петя держал её за ладонь обеими руками. Маленькие пальцы цеплялись за её пальцы, как за перила.
– Мам, мы поедем?
– Одеваемся.
Она помогла ему натянуть куртку, застегнула молнию до подбородка. Заяц лёг к нему в руки, и мальчик прижал его к щеке с тем облегчением, которое бывает, когда находится потерянное.
Сергей встал в дверях.
– Ты забираешь одного?
– Забираю одного.
– Это неправильно.
– А как правильно? – тихо спросила Галина. – Ты мне подскажи, ты у нас знаешь, как правильно.
– Не заводись. Я хотел как лучше. Хотел, чтобы дети знали, что у них будет брат или сестра.
– Тебе нужно было сказать мне. Я бы сама решила, как и когда им рассказывать.
– А ты бы рассказала?
– Не знаю.
– Вот.
– Это не доводы, Серёжа. Это оправдания.
Она сказала это ровно, не повышая голоса, и ему нечего было ответить. Он отступил на шаг.
Петя уже стоял у двери. Яна присела рядом с ним, поправила ему шапку.
– Приходи ещё, ладно? – сказала она. – Тосты будет скучать.
– Ладно, – сказал Петя. – Если мама разрешит.
Яна подняла глаза на Галину и не нашла ничего, чем ответить, ни улыбки, ни слов. Просто кивнула. Не больше.
Домой ехали в такси. Петя спал, привалившись к её плечу, заяц торчал из-под его локтя. Ехали быстро, ночной город пролетал огнями, и Галина считала светофоры, чтобы не думать.
Четырнадцать остановок на автобусе. Двадцать минут на такси. Квартира, в которой ждала пустая комната.
Она донесла сына до кровати на руках, раздела, не разбудив. Укрыла. Заяц лёг рядом, и Петя во сне нашёл его рукой и прижал.
Галина сидела на краю кровати и смотрела на его лицо. Потом встала, вышла на кухню и впервые за день поставила чайник по-настоящему. Налила воды. Не выпила.
На столе лежал её телефон. Она взяла его, открыла чат с Алисой. Последнее сообщение: «Не говори папе, что я писала».
Пальцы набрали: «Я тебя люблю. Дверь открыта». Она посмотрела на фразу долго, отправила.
Две серые галочки. Потом ничего.
Мать пришла в одиннадцать. Позвонила в дверь, чего никогда не делала, и Галина поняла: Зинаида Павловна сама испугалась.
– Привезла?
– Одного.
– А она?
– Не хочет.
– Как не хочет?
– Говорит, у меня тихо. Говорит, я смотрю в стену.
Зинаида Павловна ничего не ответила. Сняла платок, повесила на крючок, прошла на кухню, налила себе воды из чайника, который уже остыл.
– А ты смотришь? – спросила она негромко.
– Что?
– В стену.
Галина хотела возразить. Открыла рот и не нашла слов.
На стене напротив стола висел календарь с отрывными листками, у которого она третий месяц не перелистывала страницу. Стоял ноябрь, хотя на улице уже февраль. Пятно от кофе на обоях рядом с розеткой. Вешалка с одним крючком, на который она вешала мужское полотенце, а теперь вешала своё.
– Смотрю, – сказала она.
– Вот и поменяй.
– Что?
– Что можешь. Календарь хотя бы.
Она встала, подошла, оторвала три листка, они сухо хрустнули. Бросила на стол. Февраль глядел на неё белыми клетками. Двадцать четыре из них ещё пусты.
Ночью зазвонил телефон. Номер незнакомый.
– Алло.
– Это Яна, – прозвучал тихий голос. – Извините, что так поздно.
– Что случилось?
– Алиса. Она заперлась. Не выходит. Сергей кричал на неё, и она теперь не отвечает.
– Что значит кричал?
– Не кричал. Говорил громко. Сказал, что она неблагодарная. Что мама её настроила. Она заплакала и закрылась.
Галина уже надевала пальто.
– Не уходите от двери, – сказала она. – Я еду.
– Хорошо.
– Яна.
– Да?
– Спасибо, что позвонили.
Она услышала тихий выдох, как будто та не ожидала именно этих слов.
– Я сказала Сергею, что так нельзя, – проговорила Яна. – Мы поругались. Я не знала, что он вам не звонил. Я правда не знала.
– Я вам верю.
– Я собрала её вещи. Вдруг понадобятся.
– Не уходите, – повторила Галина.
Она вызвала такси, написала матери, что вышла, оставила записку на кухонном столе: «Петя спит. Я за Алисой». Мать сидела в соседней комнате с книгой и сразу сказала: «Иди, я здесь».
Заяц лежал в руках у Пети. Галина поцеловала сына в макушку, и тот во сне что-то пробормотал.
В такси она сидела прямая, смотрела на дорогу, не видя её. Водитель включил тихое радио, играла какая-то песня про дорогу и дом, и Галина попросила выключить.
Четырнадцатая остановка автобуса, только теперь без остановок. Ночной город пустел вокруг неё, и на светофорах она слышала собственное дыхание.
На седьмой этаж она поднялась пешком, лифт не дождалась. На площадке стояла Яна в накинутой куртке поверх домашней одежды, прижимая к груди чужой рюкзак.
– Сергей спит? – спросила Галина.
– Нет. На кухне.
– Где она?
– В комнате. Я стучала, она не отвечает.
Галина подошла к двери, прислонилась лбом. Дверь была холодной, деревянной, пахла лаком.
– Алиса.
Тишина.
– Алиса, это мама. Я не буду заставлять. Просто хочу, чтобы ты знала.
Тишина.
– Ты права.
Из-за двери послышался шорох.
– Я смотрю в стену, – сказала Галина тихо. – Правда смотрю. Мне стыдно, что ты это видишь. Я думала, что у меня получается прятать.
Щёлкнул замок.
Дверь приоткрылась на ладонь. Из щели глянул красный от слёз глаз.
– Мам.
– Да.
– Папа сказал, что ты меня не любишь.
– Он так сказал?
– Не прямо. Сказал, что ты хочешь, чтобы мы жили, как ты.
– Как я?
– Так же тихо.
Галина опустилась на корточки.
– А ты как хочешь?
– Не знаю.
– А это нормально. Не знать.
– Мам, я не хочу, чтобы вы ругались.
– Мы не ругаемся.
– Вы молчите так, что хуже, чем когда кричите.
Галина молчала. Потом протянула руку, ладонью вверх, и положила на коврик перед дверью.
– Алис. Я не знаю, как сделать, чтобы стало по-другому. Но я попробую. Давай не здесь. Давай дома.
Дверь распахнулась. Алиса выскочила в коридор, босиком, в футболке с котом, и уткнулась ей в пальто. Лицо мокрое, горячее. Галина обняла её, чувствуя, как под ладонью вздрагивают худые лопатки.
Яна стояла рядом и держала рюкзак. По щеке у неё тоже катилась слеза, которую она не вытирала.
В дверях кухни появился Сергей. Взъерошенный, с красными пятнами на скулах.
– Ты её забираешь? – сказал он.
– Забираю.
– Ночью?
– Ночью.
– Это нарушение.
– Ты сегодня нарушил больше.
Он открыл рот, закрыл. Потом сказал, не глядя на неё:
– Я правда хотел как лучше.
– Я знаю, – ответила Галина. – Ты хотел как лучше для себя. А им как лучше, ты у них не спросил.
– Я спросил.
– Ты спросил так, чтобы они сказали да.
Он отвернулся к окну.
Галина взяла у Яны рюкзак. Пальцы их на секунду соприкоснулись, и Яна быстро отдёрнула руку.
– Простите, – сказала она.
– Вам не за что.
– Есть.
– Тогда в следующий раз спросите. Заранее. Меня.
Яна кивнула. На губах появилось что-то вроде улыбки, дрожащей и неуверенной.
– Хорошо.
Алиса надела кроссовки, посмотрела на Яну.
– Пока, – сказала она. – Пирог мы ещё не допекли.
– Допечём, – сказала Яна. – Если мама разрешит.
Алиса оглянулась на мать. Галина встретила её взгляд и поняла, что ждёт ответа не она, а все трое в этом коридоре.
– Посмотрим, – сказала она. – Поговорим.
Это было не согласие и не отказ. Но Алиса кивнула, как будто ей хватило.
В такси Алиса уснула, не дойдя до середины пути. Голова на плече, рот приоткрыт, в руке зажата резинка с бантом. Галина смотрела на тёмное стекло, в котором плыли два отражения.
Дома мать встретила их в коридоре. Увидела внучку, ничего не сказала, только прижала ладонь к груди и отошла.
Алису уложили рядом с Петей, в одну комнату, как раньше. Галина подоткнула одеяло, поправила подушку. Заяц выскользнул из руки сына и упал на пол, она подняла его и положила между детьми.
На кухне горел свет. Мать заварила чай, поставила две кружки. Целые, без отбитых ручек.
– Выпей, – сказала она.
Галина обхватила кружку двумя руками, как держат что-то хрупкое. Вода не подступала к краю, но чай был горячий, и ладоням стало теплее.
– Мам, она сказала, что я смотрю в стену.
– Я слышала.
– Это правда?
– Правда.
– И что мне теперь делать?
– Выпей чай, – сказала Зинаида Павловна. – Утром поговоришь с ней. Потом с юристом. Потом с Сергеем, но не раньше, чем успокоишься.
– А потом?
– Потом будет потом.
Галина смотрела на пар над кружкой.
– Он ведь не злой, – сказала она.
– Нет.
– Он просто решил, что можно.
– Люди часто решают, что можно, – сказала мать. – Пока им не скажут, что нельзя.
– Я ему скажу.
– Скажи.
– Не знаю, получится ли.
– Получится, – сказала Зинаида Павловна. – Ты сегодня ночью поехала на такси через весь город. Значит, получится.
Она посидела ещё минут десять, допила чай, собралась и ушла. На пороге обернулась:
– Календарь у тебя висит правильно. Не снимай больше.
Галина осталась одна. Тишина стояла в квартире, но не пустая. В ней дышали двое детей за стеной, шелестела вода в трубах, где-то на лестнице хлопнула дверь.
Юрист принимал в понедельник в десять утра. Немолодой, с проседью, в сером пиджаке, с кабинетом, где на подоконнике стоял фикус в треснутом горшке.
– Расскажите по порядку, – сказал он.
Галина рассказала. Говорила ровно, не торопясь, как о чужой беде. Юрист слушал, иногда делал пометки в блокноте.
– Что вы можете сделать? – сказал он, когда она закончила. – Отец вправе общаться с детьми, и порядок этого общения у вас закреплён нотариально. Место проведения времени в соглашении не оговорено. Привезти детей к новой супруге он вправе, как и познакомить с ней. Нарушением является то, что он не вернул детей в срок и скрыл адрес.
– Что мне с этим делать?
– Дополнить соглашение. Указать, что отец обязан заранее сообщать адрес пребывания детей и согласовывать любые изменения графика. Если он откажется, можно обратиться в суд, чтобы определить порядок общения, и тогда эти пункты будут записаны судом.
– А если Алиса хочет жить у отца?
– Ей девять лет. Её мнение учитывают, но решает не она. Решают интересы ребёнка. Пока дети живут с вами, а отец платит алименты, статус сохраняется.
– Он платит.
– Тем более.
Галина кивнула. За окном на подоконнике фикус тянул листья к стеклу, жёлтый на самом краю.
– Я не хочу судиться, – сказала она.
– Тогда договоритесь.
– Он не слышит.
– Услышит, если увидит бумагу.
Она вышла на улицу. Февральский ветер ударил в лицо мокрым снегом. Она остановилась на ступеньках, достала телефон и написала Сергею: «Давай встретимся. Без детей. Нужно поговорить».
Ответ пришёл через час: «Хорошо. Среда, кафе у Центрального рынка, в шесть».
В среду шёл дождь. Галина пришла раньше, заняла столик у окна, заказала чай. Официантка принесла фарфоровый чайничек, кружку, и Галина обхватила её ладонями.
Сергей вошёл без десяти шесть. Мокрый воротник, взгляд виноватый, но с упрямой складкой между бровей.
– Привет.
– Привет. Садись.
Он сел напротив, заказал кофе.
– Я принесла бумагу, – сказала она и положила на стол лист с напечатанными пунктами. – Это дополнение к соглашению. Прочти.
Он читал долго. Пальцы чуть дрожали на краю листа.
– То есть ты мне не доверяешь.
– Нет.
– Тебя это устраивает?
– Меня это не устраивает. Но так будет, пока ты не докажешь обратное.
– Я их отец.
– Я не спорю. Ты их отец. Поэтому я не запрещаю тебе ни Яну, ни знакомство, ни брата или сестру, когда родится. Но всё это через меня. Не за моей спиной.
Сергей отложил лист, откинулся на стуле.
– Ты думаешь, я хотел тебя обидеть?
– Нет. Я думаю, ты хотел избежать разговора.
– Потому что знал, чем он кончится.
– Потому что знал, что я скажу нет.
– А ты бы сказала?
– Скорее всего. Сначала сказала бы. Потом подумала бы. Но ты не дал мне времени подумать.
Он молчал. За окном проехал трамвай, на секунду заполнив стекло жёлтым светом.
– Алиса со мной не разговаривает, – сказал он наконец.
– Она ночью плакала.
– Я слышал.
– Что ты ей сказал?
– Что ты её настроила.
– И ты в это веришь?
Он поднял глаза.
– Нет.
– Тогда зачем?
– Не знаю. Разозлился.
– Бывает, – сказала Галина. – Но она запомнит.
– Знаю.
Он взял ручку, лежавшую на столе, и подписал внизу листа. Размашисто, как раньше подписывал открытки.
– Яна просила передать, – сказал он, – что у неё есть Алисин браслет. Забыла в комнате. Она хочет вернуть лично, если ты позволишь.
– Позволю.
– Правда?
– Правда. Но с условием.
– С каким?
– Сначала ты скажешь детям, что я знала и что мы с тобой договорились. Это будет неправда, но им нужно, чтобы так было. Потом мы сделаем так, чтобы стало правдой.
Сергей смотрел на неё, и во взгляде впервые за долгое время не было ни защиты, ни упрёка.
– Ты изменилась, – сказал он.
– Нет, – ответила Галина. – Я просто перестала молчать.
Она допила чай, оставила деньги на столе и вышла. На улице дождь стих, асфальт блестел под фонарями, и в лужах дрожали жёлтые окна домов.
Когда она вернулась, Алиса сидела на кухне над тетрадью. Контрольную по математике она написала на четвёрку и теперь переписывала ошибки с упрямым видом человека, который решил ничего не прощать себе.
– Привет, – сказала Галина.
– Привет.
– Ты ужинала?
– Бабушка кормила.
– А Петя?
– Спит. С зайцем.
Галина сняла пальто, повесила на крючок. Подошла, села рядом. Алиса не подняла головы.
– Мам.
– Да.
– Я не хотела так говорить. Про стену.
– Ты сказала правду.
– Но обидно.
– Обидно. Но ты сказала. Это лучше, чем молчать.
Алиса положила ручку, повернулась.
– Яна хорошая, – сказала она.
– Я знаю.
– Я не хочу, чтобы она тебе не нравилась.
– Она мне не не нравится.
– А как?
– Я пока не знаю. Мне нужно время.
– Это нормально?
– Это нормально.
Алиса помолчала. Потом протянула руку и положила ладонь на мамину.
– Я тебя люблю, – сказала она.
– И я тебя. Очень.
Они сидели так минуту, обе молча, и это молчание было другим, чем раньше. В нём не пряталось ничего, что нужно было бы скрыть. На стене висел календарь с февралём, и на сегодняшней клетке Галина поставила маленькую точку карандашом.
За стеной в комнате Петя что-то пробормотал во сне. Скрипнула кровать. Заяц, наверное, упал на пол, и мальчик его искал.
Галина встала, пошла в детскую, наклонилась над сыном. Нашла зайца под кроватью, положила обратно в руку. Петя сжал пальцы и не проснулся.
Она постояла так, потом выключила в комнате ночник. Но дверь не закрыла, оставила приоткрытой, чтобы свет из коридора падал на пол узкой полосой.
Потом вернулась на кухню, включила чайник. Достала кружку с отбитой ручкой, ту самую, которую убирала в пятницу.
Налила воды. Чай был горячий, и она пила его маленькими глотками, глядя, как за окном вспыхивают огни чужих квартир.
В коридоре горел свет. Впервые за долгое время она не стала его выключать.
