Он уезжал каждую пятницу. Удочки в багажнике, термос, резиновые сапоги. Марина никогда не проверяла. А в субботу открыла его ящик стола и нашла то, что искать не собиралась.
Он уехал в пятницу, как всегда. Термос на кухонном столе, пакет с бутербродами, куртка на вешалке у двери. Марина стояла в коридоре и смотрела, как он завязывает шнурки на ботинках, тех самых, с рыжей грязью на подошвах, которую он никогда не счищал до конца.
— Вернусь завтра к обеду.
— Хорошо.
Он поцеловал её в макушку. Привычно, быстро, как ставят штамп на конверт. Дверь закрылась. Лифт загудел. Марина постояла ещё секунду, потом пошла на кухню убирать крошки от его бутербродов.
Крошки были мелкие, хлебные. Она смахнула их ладонью в раковину и включила воду. Струя ударила о металл, и звук показался громче обычного. Квартира без Глеба всегда звучала иначе. Тише и одновременно резче, будто стены раздвигались и каждый шорох отлетал от них эхом.
Сонька спала. Ей четыре, и она засыпала рано, особенно зимой, когда темнело к пяти. Марина заглянула к ней, поправила одеяло и вернулась на кухню. Налила себе чай. Пакетик заварки окрасил воду медленно, лениво, словно и ему некуда было торопиться.
Она села у окна. За стеклом падал снег, крупный, мокрый. Фонарь во дворе горел жёлтым, и снежинки в его свете казались рыжими. Как та грязь на ботинках.
Глеб ездил на рыбалку каждую вторую пятницу. Так повелось с прошлой осени. До этого он вообще не рыбачил, и когда купил удочки, Марина удивилась. Он объяснил: коллега Витя позвал, у Вити лодка, озеро за Клином, щука там с руку.
— С чью руку? С мою или с твою?
— С Витину, наверное.
Он засмеялся. Она тоже. Это был сентябрь, ещё тёплый, ещё лёгкий. Они тогда только переехали в эту двушку на Бутырской, и всё казалось немного новым, немного праздничным, хотя праздника никакого не было.
Удочки он хранил на балконе. Рядом стоял ящик с блёснами и леской. Марина один раз открыла его, посмотрела на металлические рыбки с крючками и закрыла. Не её мир. У неё был свой: Сонька, работа в поликлинике, регистратура, очередь из бабушек с полиса и, бесконечные карточки, запах хлорки в коридоре.
Первые разы она ждала его с интересом. Он возвращался пахнущий костром и чем-то речным, кислым. Привозил рыбу, иногда две-три, мелких, которых она жарила на ужин. Сонька тыкала в них вилкой и говорила «фу, глазки».
А потом рыба стала появляться реже. Он объяснял: не клевало. Или: отпустили, мелкая была. Марина кивала. Не клевало так не клевало.
В субботу утром она проснулась от того, что Сонька стояла у кровати и дышала ей в лицо.
— Мама. Я хочу блины.
— Сейчас.
Марина встала, натянула носки. Пол был холодный, батарея в спальне грела слабо, и она каждую неделю собиралась позвонить в управляющую компанию и каждую неделю забывала. Ноги нашли тапки. Левый стоял носком к стене, она всегда так их оставляла.
На кухне она достала муку, яйца, молоко. Сонька забралась на табуретку и смотрела, как мама разбивает яйцо о край миски. Скорлупа хрустнула. Белок потёк по пальцам.
— А папа когда приедет?
— К обеду.
— А что он привезёт?
— Рыбу, наверное.
— Опять фу-глазки?
Марина улыбнулась. Размешала тесто. Сковородка нагрелась, масло зашипело, и первый блин лёг криво, с пузырём посередине. Она перевернула его лопаткой и подумала, что надо бы пропылесосить в гостиной, пока Сонька занята.
После блинов Сонька ушла в комнату рисовать. Марина взяла пылесос. В гостиной стоял письменный стол Глеба, старый, из IKEA, с двумя ящиками. На столе монитор, клавиатура, кружка с карандашами и ручками. Она провела пылесосом вдоль плинтуса, задела ножку стола, и верхний ящик чуть выдвинулся.
Она хотела задвинуть его обратно. Просто толкнуть и пойти дальше. Но ящик застрял. Что-то внутри мешало ему закрыться.
Марина выключила пылесос. В квартире стало тихо. Из Сонькиной комнаты доносилось бормотание, она всегда разговаривала сама с собой, когда рисовала. Марина потянула ящик на себя.
Внутри лежали обычные вещи: степлер, пачка стикеров, зарядка от старого телефона, квитанция из автосервиса. И конверт. Белый, без надписи, без марки. Он лежал в глубине, под квитанциями, и именно он мешал ящику закрыться, потому что был толстый.
Она взяла его в руки. Бумага была плотная, гладкая. Конверт не был заклеен.
Внутри лежали деньги. Пятитысячные купюры, сложенные пополам. Марина пересчитала. Двести тысяч. Она пересчитала ещё раз, медленно, разглаживая каждую купюру на столе. Двести тысяч ровно.
Пальцы стали влажными. Она вытерла их о штаны и села на стул. Монитор перед ней был выключен, и в чёрном экране отражалось её лицо: бледное, с тёмными кругами, с волосами, собранными кое-как.
Двести тысяч. Глеб получал семьдесят в месяц. Она знала, потому что они вели общий бюджет в приложении на телефоне. Каждая трата, каждый чек. Он сам предложил это два года назад, когда они копили на первый взнос за квартиру. И она привыкла: открываешь приложение, видишь цифры, всё прозрачно.
А конверт лежал в ящике стола. Не в приложении. Не в общем бюджете. Отдельно.
Марина положила деньги обратно. Закрыла конверт. Задвинула ящик. Встала и пошла к Соньке.
Дочка рисовала дом. Крыша красная, окна жёлтые, из трубы идёт дым, а рядом стоит дерево с круглой кроной.
— Мама, смотри. Это наш дом.
— Красивый.
— А это папа. Он на рыбалке. Видишь, удочка?
Слева от дома стояла фигурка с палочкой в руке. Палочка свисала к синей полоске внизу листа.
— Вижу.
Марина присела рядом и погладила дочку по голове. Волосы у Соньки были тонкие, светлые, пахли детским шампунем, чем-то ягодным. Она вдохнула этот запах и закрыла глаза.
Двести тысяч.
Она открыла глаза и улыбнулась дочке.
Глеб приехал в два. Марина услышала, как открылась дверь, как он снимает ботинки, стукая ими об пол. Она стояла у плиты и помешивала суп. Морковь плавала в бульоне яркими кружочками.
— Привет.
— Привет.
Он зашёл на кухню. От него пахло холодом и сигаретами. Не костром. Не рекой. Сигаретами.
— Замёрз?
— Нормально. А Сонька где?
— Рисует.
Он кивнул и пошёл в ванную. Марина слышала, как он включил воду, как она ударила о дно ванны, потом стала глуше, когда он подставил руки. Она помешала суп. Морковь крутилась в водовороте от ложки.
Он не привёз рыбу. Она не спросила.
За обедом Сонька рассказывала про рисунок. Глеб слушал, ел суп, кивал. Марина смотрела на его руки. Пальцы чистые. Ни чешуи, ни грязи под ногтями. Когда он раньше возвращался с рыбалки, ногти были тёмные, и он отмывал их щёткой над раковиной, ворча, что холодная вода не берёт.
Сейчас руки были чистые. Как после офиса.
— Суп вкусный, — сказал он.
— Спасибо.
Сонька уронила ложку. Бульон брызнул на скатерть. Глеб поднял ложку, вытер салфеткой, отдал дочке. Обычный обед. Обычная суббота.
Марина убрала тарелки. Включила воду. Губка скрипнула по стеклу.
Вечером, когда Сонька уснула, они сидели в гостиной. Глеб смотрел что-то на телефоне. Марина читала книгу, вернее, держала книгу открытой на одной странице уже двадцать минут.
Она думала про конверт.
Двести тысяч. Это три её зарплаты. Или почти три зарплаты Глеба. Откуда? Он не получал премий, она бы знала, это отражалось в расчётном листке, который приходил ему на почту, на их общую почту.
Может, занял у кого-то. Но зачем прятать заём в ящик стола? Если занял, значит, должен. А если должен, это их общая проблема.
Может, копил. Но они копили вместе, в приложении, на отпуск и на новую стиральную машину. Старая гудела на отжиме так, что Сонька просыпалась.
Может, заработал. Но где? Он работал инженером в проектной конторе на Дмитровке, пятидневка, с девяти до шести. Никаких подработок, никаких фрилансов. Он говорил: устаю, какой фриланс.
Книга лежала на коленях раскрытой. Страница 74. Она прочитала одно предложение трижды и не запомнила ни слова.
— Глеб.
— М?
— Как рыбалка?
— Нормально. Холодно было. Витя новый эхолот купил, полтора часа настраивали.
— Поймали что-нибудь?
— Пару окуней. Мелкие, отпустили.
Он не поднял глаз от телефона. Она смотрела на его лицо. Щетина, чуть впалые щёки, родинка над правой бровью. Знакомое лицо. Но что-то в нём было другим, или ей казалось, что другим, и она не могла понять что.
— Устал?
— Немного.
— Ложись тогда.
— Сейчас. Ещё почитаю.
Он читал что-то на телефоне. Экран светился голубым. Она не видела, что именно, и не стала подходить ближе. Закрыла книгу, встала и пошла в спальню.
В спальне было холодно. Она легла под одеяло, свернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком. За стеной тикали часы в гостиной. Она считала удары. Потом сбилась и перестала.
В воскресенье она решила проверить ещё раз. Не для того, чтобы убедиться. Она уже знала, что конверт не приснился. Просто хотела посмотреть снова, потрогать. Как будто второй взгляд мог что-то объяснить.
Глеб увёл Соньку гулять. Марина видела из окна, как они идут через двор к детской площадке. Сонька бежала впереди в красном комбинезоне, Глеб шёл за ней, руки в карманах.
Она подождала, пока они скрылись за углом дома, и открыла ящик.
Конверт лежал на том же месте. Она достала его, заглянула внутрь. Деньги. Те же пятитысячные. Но под ними, на самом дне конверта, лежал клочок бумаги. Маленький, вырванный из блокнота. Она в прошлый раз его не заметила.
На бумажке было написано карандашом, мелким почерком Глеба: «Мурманск, март». И номер телефона.
Мурманск.
Она положила бумажку обратно. Конверт в ящик. Ящик задвинула.
Села за стол. Руки лежали на столешнице, и она видела, как левая чуть подрагивает. Не от страха. От чего-то другого, от ощущения, что земля под ногами стала мягкой и ненадёжной.
Мурманск. Зачем Глебу Мурманск? У них нет родственников на Севере. Друзей тоже нет. Командировки? Его контора проектировала вентиляцию для торговых центров в Подмосковье, никакого Мурманска.
Она достала телефон. Набрала номер с бумажки. Палец завис над кнопкой вызова.
Не нажала. Убрала телефон в карман.
В понедельник она поехала на работу. Поликлиника встретила её запахом хлорки и бабушкой Зинаидой Павловной, которая приходила каждый понедельник за направлением к кардиологу и каждый понедельник забывала полис.
— Милая, я опять без карточки.
— Зинаида Павловна, без полиса не могу.
— А если я фамилию скажу? Фамилию же помню.
Марина оформила её по паспорту. Бабушка ушла, шаркая ботинками по линолеиму. В регистратуре пахло кофе и пылью от старых карточек.
Люба, напарница, пила кофе из термокружки с надписью «Лучшая мама». Она была не мама. Кружку подарила сестра в качестве намёка.
— Ты чего бледная? — спросила Люба.
— Не выспалась.
— Опять Сонька?
— Нет, просто.
Люба кивнула. Не стала допрашивать. За это Марина её ценила. Люба умела не лезть.
Между пациентами Марина достала телефон. Открыла браузер. Набрала: «Мурманск март 2026». Вышли новости, прогноз погоды, расписание поездов. Ничего, за что можно было бы зацепиться.
Она набрала номер с бумажки. На этот раз в браузере, просто чтобы посмотреть, не определится ли по нему что-нибудь. Номер оказался мурманский. Код 8152. Обычный стационарный.
Поликлиника гудела вокруг. Бабушки шаркали, двери хлопали, где-то в коридоре работал кварц. Марина закрыла браузер и вернулась к карточкам.
Во вторник вечером Глеб задержался на работе. Позвонил в семь:
— Задерживаюсь, проект горит. Буду к девяти.
— Ладно.
Она покормила Соньку, уложила, почитала ей про зайца, который потерял морковку. Сонька засопела на третьей странице. Марина закрыла книгу и вышла из комнаты.
В гостиной она снова открыла ящик. Достала конверт. Пересчитала деньги. Двести тысяч. Бумажка с надписью «Мурманск, март». Номер телефона.
Она сфотографировала бумажку. Положила всё обратно. Задвинула ящик. Проверила, что он закрывается нормально.
Потом села на диван и долго смотрела на фотографию в телефоне. Почерк Глеба. Буквы мелкие, наклон вправо, «М» с длинной ножкой. Она знала этот почерк наизусть. Он так писал списки продуктов, которые вешал на холодильник магнитом.
Мурманск.
Она позвонила сестре.
— Алё? — голос Лены был сонный.
— Лен, ты спишь уже?
— Почти. Что случилось?
— Ничего. Просто… У тебя бывало такое, что ты находила что-то у Серёжи, чего не понимала?
— В смысле?
— Ну… Документ какой-то. Или записку. И не понимала, к чему.
Лена помолчала. Потом зевнула.
— Мариш, у Серёжи в кармане куртки однажды нашла женский браслет. Серебряный, с бирюзой.
— И что?
— Три дня не спала. Оказалось, маме на юбилей купил. Сюрприз готовил.
Марина прижала телефон к уху. За окном шумела машина, потом стихла.
— Мариш, ты чего нашла?
— Ничего. Записку какую-то непонятную. Наверное, рабочее.
— Ну вот видишь. Не накручивай.
— Да, ты права.
— Ложись спать. И не лезь больше в его ящики, хорошего мало найдёшь.
Она засмеялась. Или попыталась.
— Спокойной ночи, Лен.
— Спокойной.
Марина положила телефон на стол. Посмотрела на экран. Фотография бумажки всё ещё была открыта. «Мурманск, март».
Она удалила фотографию. Потом открыла корзину и удалила оттуда тоже.
В среду она позвонила по тому номеру. С рабочего, из поликлиники, во время обеда. Люба ушла в буфет, в регистратуре было пусто.
Гудки шли долго. Пять, шесть, семь. Она уже хотела повесить трубку.
— Алло?
Женский голос. Пожилой, хрипловатый.
— Здравствуйте. Я… Простите, а это какая организация?
— Какая организация? Это квартира. Вы куда звоните?
— Мне дали этот номер… Я хотела уточнить.
— Что уточнить?
— Это Мурманск?
— Мурманск. Квартира Тропининых. А вам кого?
— Тропининых?
Фамилия Глеба была Тропинин.
Марина сжала трубку так, что пластик скрипнул.
— Простите, а… кто там живёт?
— Я живу. Валентина Сергеевна. А вы кто?
Марина молчала. Валентина Сергеевна дышала в трубку. Дыхание было тяжёлое, с присвистом.
— Девушка, вы слышите меня?
— Да. Простите. Я ошиблась номером.
Она повесила трубку. Руки тряслись. Не сильно, но заметно: она попыталась взять ручку со стола и промахнулась мимо неё.
Тропинина. Валентина Сергеевна.
Мать Глеба звали Светлана. Она жила в Калуге. Отец умер, когда Глебу было четырнадцать. Других родственников, насколько Марина знала, не было. Глеб говорил: мы маленькая семья. Мама, я и теперь вы с Сонькой.
Валентина Сергеевна Тропинина. Мурманск.
Люба вернулась из буфета с пирожком.
— Будешь? С капустой.
— Нет, спасибо.
— Ты точно в порядке?
— Да.
Люба посмотрела на неё, пожевала пирожок и не стала спрашивать дальше.
Марина не спала до трёх ночи. Глеб лежал рядом, повернувшись к стене. Дышал ровно. Одеяло поднималось и опускалось. Она смотрела на его спину и думала.
Валентина Сергеевна Тропинина. Кто она Глебу? Тётка? Бабушка? Та, о которой он никогда не говорил?
Или.
Она не хотела думать «или». Но «или» уже было внутри, как косточка от вишни, которую случайно проглотила: не болит, но чувствуешь.
Она встала, пошла на кухню. Налила воды. Вода была ледяная, из-под крана, и зубы заныли от холода. За окном горел фонарь. Снег давно растаял, и двор был серым, мокрым, с лужами, в которых отражался свет.
Марина открыла телефон. Набрала в поиске: «Тропинина Валентина Сергеевна Мурманск».
Ничего. Обычных людей интернет не знает.
Она попробовала социальные сети. Нашла трёх Валентин Тропининых. Одна в Краснодаре, двадцать лет, фотографии с кошками. Вторая в Новосибирске, страница закрыта. Третья в Мурманске. Фотография профиля: женщина лет семидесяти, в синем платке, на фоне панельного дома. Последняя активность два года назад.
Марина открыла фотографию. Приблизила. Женщина стояла, чуть наклонившись вперёд, как будто ей тяжело было держать спину ровно. Лицо в морщинах. Глаза светлые.
Её глаза были похожи на глаза Глеба. Тот же разрез, чуть вниз к вискам, и цвет, серо-зелёный, как речная вода в пасмурный день.
Марина отложила телефон. Допила воду. Стакан стукнул о столешницу.
В четверг она спросила свекровь. Позвонила в Калугу после работы, пока Глеб ещё не вернулся.
— Светлана Ивановна, здравствуйте.
— Мариночка! Как Сонечка?
— Хорошо, всё хорошо. Я хотела спросить… У Глеба есть родственники в Мурманске?
Пауза. Короткая, но Марина её заметила.
— В Мурманске? Нет, с чего ты взяла?
— Просто… Он упоминал что-то про Мурманск, я не расслышала толком.
— Не знаю, Мариночка. У нас там никого нет. Может, по работе?
— Наверное. Не обращайте внимания.
Они поговорили ещё минуту. Сонька, погода, давление у Светланы Ивановны. Обычный разговор. Но та пауза. Короткая, в полсекунды. Марина её запомнила.
Светлана Ивановна солгала или не солгала?
Она не знала. И от этого незнания внутри что-то натягивалось, как струна, которую крутят колком, медленно, по четверти оборота.
В пятницу Глеб снова уехал на рыбалку.
Термос. Пакет. Куртка. Ботинки. Поцелуй в макушку.
— Вернусь завтра к обеду.
— Хорошо.
Дверь. Лифт. Тишина.
Марина стояла в коридоре. Сонька ещё спала. На кухне тикали часы. Капал кран, который Глеб обещал починить с ноября. Кап. Кап. Кап.
Она пошла в гостиную. Открыла ящик. Конверт.
Денег стало меньше. Она пересчитала. Сто пятьдесят тысяч. Бумажка с «Мурманском» на месте. Но рядом с ней появилась вторая. На ней, тем же почерком, было написано: «билет 14.03».
Четырнадцатое марта. Через две недели.
Она положила всё обратно. Задвинула ящик. Прошла на кухню. Кран капал. Она положила ладонь на кран и сжала. Металл был холодным и мокрым.
Она простояла так минуту. Может, две. Потом отпустила кран, вытерла руки полотенцем и пошла будить Соньку.
Она решила поговорить. Не спрашивать про конверт напрямую. Просто поговорить. Подвести его к тому, чтобы он сам рассказал.
В субботу вечером, после ужина, после Сонькиной книжки про зайца и морковку, после горячего чая с лимоном, она села рядом с ним на диван.
— Глеб.
— Да?
— Я хочу тебя спросить.
Он отложил телефон. Посмотрел на неё. Глаза серо-зелёные, внимательные. Тот же разрез, что у женщины на фотографии.
— Спрашивай.
— У тебя всё в порядке?
— Да. А что?
— Просто… Ты в последнее время какой-то другой.
— Другой?
— Я не знаю, как объяснить. Тише, что ли.
Он потёр переносицу. Привычка, которую она хорошо знала: так он делал, когда выбирал слова.
— Устаю на работе. Проект большой.
— Это из-за работы?
— А из-за чего ещё?
Она молчала. Он тоже. Часы тикали в гостиной. Где-то за стеной у соседей работал телевизор, глухо, неразборчиво.
— Марин.
— Что?
— Всё нормально. Правда.
Он положил руку ей на колено. Ладонь была тёплой. Она накрыла его руку своей.
— Ладно, — сказала она.
И они сидели так ещё несколько минут, пока он не встал и не ушёл в ванную чистить зубы.
Марина осталась на диване. Рука, которой он касался её колена, ещё хранила тепло. Она прижала к ней пальцы.
Ничего не нормально.
В воскресенье она сделала то, чего раньше никогда не делала. Она открыла его почту.
Логин и пароль она знала: они пользовались общей почтой для квитанций и доставок. Но у Глеба была и личная, старая, на которую приходили рассылки и письма от институтских друзей. Пароль от неё она видела однажды: он вводил его при ней, не прикрывая экран. Она запомнила машинально, как запоминаешь номер машины, которая подрезала.
Вошла с первой попытки.
Входящие: рассылки, уведомления из банка, письмо от какого-то Олега про футбол. Ничего необычного.
Она открыла отправленные.
Третьим сверху было письмо. Адресат: v.tropinina_51@mail.ru. Тема: «Дата».
Текст письма: «Валентина Сергеевна, здравствуйте. Приеду 14 марта, поезд 016, вагон 9. Буду утром. Глеб».
Отправлено три дня назад.
Она пролистала ниже. Ещё одно письмо на тот же адрес, от январь: «Валентина Сергеевна, с Новым годом. Перевод отправил. Надеюсь, хватит на лекарства. Напишите, если что-то нужно. Глеб».
И ещё одно, от октября: «Получили ли перевод? Как здоровье? Если станет хуже, скажите, приеду. Глеб».
И ответ от неё, коротко: «Глебушка, спасибо. Здоровье так себе. Ноги отекают. Врач сказал, нужна операция, но я боюсь. Приезжай, если сможешь. Целую. Бабушка».
Бабушка.
Марина закрыла почту. Вышла из аккаунта. Очистила историю браузера.
Села на стул и долго сидела, глядя в стену. На стене висела Сонькина фотография: год и три месяца, в жёлтой панамке, рот перепачкан клубникой.
Бабушка.
У Глеба была бабушка. В Мурманске. Живая. Семьдесят с лишним лет. Больные ноги. Операция, которой она боится. И внук, который отправляет ей деньги в конвертах и ездит к ней вместо рыбалки.
А она об этом не знала.
Ни разу за пять лет. Ни одного упоминания. Ни одной фотографии. Ни одного «у меня есть бабушка в Мурманске».
Она ждала его с рыбалки. Он вернулся в два, как обычно. Ботинки, куртка, холод с улицы. Но в этот раз Марина смотрела на него иначе.
Он разувался, и она видела, как он устал. По-настоящему. Не рабочая усталость, когда хочется лечь на диван, а другая, глубокая, когда внутри что-то тяжёлое и нести его некому.
— Привет.
— Привет.
Он повесил куртку. Она подошла к нему.
— Глеб.
— М?
— Кто такая Валентина Сергеевна?
Он замер. Рука на вешалке. Не повернулся. Она видела его спину, лопатки под свитером, и как они напряглись.
— Откуда ты…
— Неважно откуда.
Он медленно обернулся. Лицо было таким, каким она его никогда не видела. Не испуганным, нет. Виноватым. Как у ребёнка, которого поймали.
— Марин…
— Это твоя бабушка?
Он опустил глаза. Кивнул.
Она прислонилась к стене. Обои были прохладные, с мелким рисунком в цветочек, который она ненавидела с первого дня, но так и не переклеила.
— Почему ты мне не сказал?
Он прошёл в кухню. Сел на табуретку. Она пошла за ним. Встала у плиты, скрестив руки.
— Глеб.
Он потёр переносицу. Долго.
— Мама с ней не общается. Давно. Ещё до моего рождения они поссорились. Бабушка, отцова мать, была… непростым человеком. Много пила. Отца вырастила одна, но так, что он уехал из Мурманска, как только смог. Женился на маме. И они перестали общаться.
— А ты?
— Я нашёл её два года назад. Случайно. Искал документы отца для наследства, нашёл её адрес. Написал. Она ответила.
Он замолчал. На столе стояла кружка с остывшим чаем. Его кружка, синяя, с трещиной на ручке.
— Она одна, Марин. Совсем одна. В однушке на окраине. Ноги больные, на улицу почти не выходит. Соседка приносит хлеб.
— И ты ей деньги отправляешь.
— Да.
— Из нашего бюджета?
— Нет. Я подрабатываю. Делаю проекты на фрилансе, вечерами, когда вы с Сонькой спите. Расчёт идёт наличкой. Потому что… если через карту, ты бы увидела.
Она стояла у плиты и смотрела на него. Руки, скрещённые на груди, чуть онемели. Она опустила их.
— Ты два года врал мне про рыбалку.
— Не каждый раз. Иногда я правда рыбачу. С Витей. Но когда езжу к ней…
— Ты едешь в Мурманск на выходные?
— Нет. Я еду в Клин. Перевожу деньги через почту, чтобы без следов на карте. И звоню ей оттуда, из машины, потому что дома не могу.
Марина села напротив. Табуретка скрипнула.
— Зачем было скрывать? Ты же мог просто сказать.
Он посмотрел на неё. Глаза блестели, но он не плакал. Сжал челюсти так, что на скулах проступили желваки.
— Мама не знает. Если узнает, это будет… Она не простит. Она считает, что бабушка виновата в том, что отец пил. Что бабушка его испортила. А я…
— Ты с ней не согласен.
— Я не знаю, Марин. Я просто знаю, что ей семьдесят четыре года, у неё опухают ноги и никто не приходит. И я не могу с этим жить.
На кухне было тихо. Кран не капал, она вчера наконец сама поменяла прокладку. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку.
Марина протянула руку и взяла его ладонь. Пальцы у него были холодные.
— Ты поедешь четырнадцатого?
— Да.
— В Мурманск.
— Да.
Она сжала его руку.
— Я поеду с тобой.
Он поднял голову. Посмотрел на неё так, будто она сказала что-то на незнакомом языке.
— Что?
— Поеду с тобой. И Соньку возьмём. У неё правнучка, она имеет право знать.
Он открыл рот и закрыл. Потёр переносицу. Потом уткнулся лбом в их сцепленные руки и замер.
Марина сидела и слушала, как он дышит. Неровно, с перебоями, будто внутри что-то отпустило и воздух хлынул туда, где его давно не было.
Она свободной рукой погладила его по голове. Волосы жёсткие, с первой сединой на висках. Ему тридцать шесть, а седина уже есть. Она раньше не замечала.
Сонька вышла из комнаты. Стояла в дверях кухни в пижаме с жирафами, босая.
— Мама, а почему папа грустный?
— Папа не грустный. Папа устал.
— От рыбалки?
Глеб поднял голову. Вытер глаза тыльной стороной ладони. Быстро, чтобы дочь не видела.
— Иди сюда, — сказал он.
Сонька подбежала. Он посадил её на колени. Она обхватила его за шею тонкими руками.
— Пап, а у рыб бывают бабушки?
— Бывают.
— А ты их тоже ловишь?
— Нет. Бабушек не ловят. Бабушек навещают.
Сонька прижалась к нему. Марина смотрела на них обоих и чувствовала, как что-то внутри, натянутое целую неделю, отпускает. Не рвётся, не лопается. Просто медленно, медленно ослабевает.
Она встала. Включила чайник. Достала три кружки. Синюю с трещиной, белую свою и маленькую, Сонькину, с нарисованным котом.
Вода зашумела.
На столе лежала Сонькина рисунок. Дом, красная крыша, дым из трубы. Папа с удочкой у синей полоски.
Марина взяла карандаш. Рядом с домом, чуть в стороне, нарисовала второй дом. Маленький, с одним окном.
Сонька посмотрела.
— Это чей дом?
— Бабушкин.
— У нас есть ещё одна бабушка?
Марина поставила карандаш. Посмотрела на Глеба. Он сидел, прижав дочку к себе, и впервые за долгое время выглядел как человек, у которого нет секретов.
— Есть, — сказала она. — Мы скоро к ней поедем.
Чайник щёлкнул. Вода была готова.
Марина взяла его и стала наливать. Пар поднимался над кружками, лёгкий и тёплый, и таял у потолка, не оставляя следа.
