В среду Саша проснулась от того, что в коридоре кто-то двигал мебель. Не шаркал, не крался, а именно двигал – с глухим звуком, какой бывает, когда комод волокут по полу, не приподнимая. Она села на кровати, глянула на часы – без четверти семь. Муж уже не спал, его половина была холодной и кое-как заправленной.
Саша накинула халат и вышла в коридор.
У двери в её кабинет стоял Семён и затаскивал внутрь большое кресло на колёсиках. Кресло простое, с протёртыми подлокотниками. На сиденье стопка постельного белья и упаковка хозяйственных салфеток, перетянутая резинкой.
– Сёма, – сказала Саша. – Это что?
Семён выпрямился, глянул на неё. Раскрасневшийся, запыхавшийся, но взгляд спокойный, даже с облегчением – видно, принял решение и больше не надо ничего объяснять.
– Тётя Люба у нас поживёт, – сказал он. – Я сегодня с утра за ней съездил в Дубровку. Она совсем ослабла, там соседка за ней присматривала, но соседке много лет, сама еле справляется. А больше некому.
– В каком смысле ‘у нас’? – Саша говорила тихо, потому что ещё не проснулась толком и надеялась: если не повышать голос, может, и происходящее окажется сном.
– В прямом. Она в кабинете побудет. Кровать помещается, я уже проверил. Шкаф только к стенке подвину.
Кабинет был Сашин. Двухкомнатная квартира на шестнадцатом этаже в спальном районе, купленная восемь лет назад на двоих. Первый взнос делали вместе, каждый вложил половину, документы на обоих. Платили пополам до сих пор.
Одна комната – их спальня, вторая – кабинет Саши, потому что она с позапрошлого года работала удалённо, вела кадровый учёт на несколько небольших фирм. Компьютер, принтер со сканером, коробки с папками – всё стояло в комнате. Теперь на пороге этой комнаты стояло кресло на колёсиках.
– Ты хоть бы предупредил, – сказала Саша.
– А когда? Я вчера узнал, что соседка отказывается. Ты на связи была до девяти, потом устала, я не стал говорить. А сегодня с утра поехал.
Тётя Люба ждала в машине. Семён спустился за ней через пятнадцать минут. Саша за это время успела одеться и выпить чаю, глядя на закрытую дверь кабинета.
Тётю Любу он вёл под руку, осторожно. Ей было много лет, двигалась она медленно. Семён дышал тяжело, пока довёл её до кровати. Саша стояла в дверях и смотрела.
Тётя Люба была в тёплых носках и тёмном платке, заколотом под подбородком булавкой. Платок сняла не сразу. Оглядела комнату, стены, Сашу и ничего не сказала. Выдохнула и поправила край одеяла, который Семён зачем-то подвернул.
– Ты завтракать будешь, тёть Люб? – спросил Семён.
– Молочного дай чего, – сказала она. – Каши там или чего у вас.
Семён ушёл на кухню, Саша осталась стоять. Через минуту тётя Люба подняла на неё глаза и сказала спокойно, без злобы, но уверенно:
– Ты мне завтрак сюда принесёшь. Я устала с дороги, сил нет вставать. Будешь подавать.
Саша вышла в кухню, где Семён сыпал в кастрюлю овсяные хлопья, и сказала:
– Сёма, она будет есть на кухне. Или в комнате, но за столом. Никаких подносов в постель.
– Саш, ну ты чего? – Он повернулся с пакетом крупы в руке. – Человек с дороги, еле на ногах стоит. Ты молодая, тебе не сложно. Поставь поднос, и всё.
– Я не домработница, Сёма. Я работаю. Мне через час за компьютер, у меня отчётность.
– Ну подумаешь, отнесёшь тарелку. Ты же всё равно на кухню ходишь.
Он сказал это буднично, как говорят о решённом. И Саша поняла: для него действительно всё решено. Привёз тётку, уже распределил роли – она пожилой человек, Саша молодая женщина, сидит дома, какая разница, разок поднос отнести или два. Своих детей у тётки не было, кто за ней ещё будет ухаживать?
Саша промолчала. Пошла в комнату, включила компьютер. Монитор загорелся, на рабочем столе висели папки с документами за прошлый квартал. Открыла таблицу и уставилась в цифры, не видя ни одной.
Через полчаса Семён ушёл на работу. Он работал мастером участка в управляющей компании, семь домов на обслуживании, с восьми до пяти мотался по заявкам. Перед уходом заглянул в спальню, где Саша уже раскладывала бумаги на подоконнике – другого свободного места в квартире теперь не было.
– Я вечером приду, продукты куплю, – сказал он. – Ты там покорми её, пожалуйста. И это, помоги, если что понадобится. Я тут список нужного составил.
– Какой список? – не поняла Саша.
– Ну, ей трудно самой передвигаться. Я записал, что надо подавать. Ты уж извини, но выхода нет. Она ж мне родная, она меня маленького растила, когда мать не могла. Я не могу её в дом престарелых отдать.
Он говорил искренне, и от этого было только труднее. Не врал, не притворялся. Ему правда казалось, что он не мог иначе. Сделал единственно возможное – привёз пожилого человека в дом и попросил жену помочь. Что в этом такого. Она же женщина. Она же дома.
Саша работала до обеда, потом пошла на кухню. Сварила суп, разлила по тарелкам. Одну отнесла в кабинет.
Тётя Люба полулежала, укрытая по грудь. Увидела тарелку и сморщилась.
– Чего принесла?
– Суп куриный.
– Он жирный какой-то. Ты бульон-то сливала первый?
– Сливала.
– А чего тогда наваристый такой? Мне жирное тяжело есть. Ты мне лучше картошки отвари и протри с молочком.
Саша поставила тарелку на тумбочку, которую Семён уже придвинул к кровати, и ничего не ответила. Вышла.
Вечером зашла проверить – тарелка пустая. Суп съела.
Через три дня Саша знала распорядок. Утром, до начала работы, – творог или каша, непременно жидкая и несладкая, потому что ‘от сладкого мне нехорошо’.
В обед – суп, но не жирный, не острый, не кислый. На ужин – опять что-то молочное или картофельное пюре с паровой котлетой. Котлеты тётя Люба ела неохотно, говорила ‘сухие, резина’, но съедала.
После каждого приёма пищи надо было помыть посуду. Саша делала это молча, потом тщательно мыла руки и садилась обратно за компьютер, но работа не шла.
Семён приходил вечером, заходил к тёте, они разговаривали. Подолгу сидел у неё на краю кровати, и Саша слышала, как тётя Люба рассказывала про Дубровку, про соседку, про забор, который покосился, и калитку, которую не закрыть, а ключи она оставила под крыльцом. Семён слушал, кивал, обещал съездить проверить. Саша в это время мыла посуду, и её не звали.
Однажды, когда Семён задержался на аварийной заявке, она сама зашла к тёте Любе забрать тарелку.
– Садись, – сказала та.
Саша села на край кровати.
– Ты меня прости, что так вышло, – проговорила старуха. – Я сама не рада. Думала, как-нибудь сама справлюсь, ан нет. Возраст берёт своё.
Саша не знала, что сказать.
– Сёму я с десяти лет растила, – продолжала тётя Люба. – Мать его, сестра моя, долго болела, потом не стало её. Отцу было тяжело, он не справлялся. А Сёмка ко мне прибился. Я его и в школу собирала, и кормила. Он у меня до совершеннолетия жил. Ты не думай, я не чужая.
Саша знала эту историю. Семён рассказывал, когда они только поженились. Тогда это казалось трогательным – мальчик, которого вырастила тётка. Теперь звучало иначе. Как вексель, по которому наступил срок оплаты.
– Я всё понимаю, тётя Люба, – сказала Саша. – Но я работаю. Я не могу целый день бегать к вам с подносами.
– А чего ты там работаешь, дома-то? – старуха искренне удивилась. – Сидишь и сидишь. Я думала, ты так просто, для себя.
– Я кадровый учёт веду. У меня зарплата, договоры, отчёты. Если не сдам вовремя, организацию оштрафуют.
– А-а, – протянула тётя Люба. – Ну, деньги – это хорошо. Сёма говорил, ипотека у вас. Ты не думай, я не объедать вас приехала. У меня пенсия есть, я вам буду помогать.
– Дело не в деньгах.
– А в чём?
Саша не ответила. Она не знала, как объяснить пожилой женщине, выросшей в деревне и полжизни проработавшей на ферме, что такое личное пространство и почему удалённая работа требует тишины и сосредоточения.
Две недели ничего не менялось. Саша вставала в шесть, чтобы успеть приготовить завтрак до начала рабочего дня. В девять садилась за ноутбук, но каждые два-три часа её отвлекали – то суп, то чай, то помощь по хозяйству. Она перестала успевать. Однажды пропустила срок сдачи отчёта, и заказчик позвонил с претензией. Саша извинялась, сидя на полу в спальне, потому что стол из кабинета Семён перетащил в угол их комнаты и теперь он стоял впритык к шкафу, дверца не открывалась.
В пятницу вечером Саша зашла в кабинет и увидела, что тётя Люба держит в руках её ежедневник. Тот самый, где были записаны все сроки, заметки и записи по клиентам.
– Это вы откуда взяли? – спросила Саша, стараясь говорить спокойно.
– С тумбочки, – ответила тётя Люба. – Смотрю, книжечка лежит, думала, сборник рецептов. А тут цифры какие-то. Ты бы убирала, а то потеряешь.
– Это мой рабочий инструмент. Пожалуйста, не трогайте мои вещи.
– Ой, подумаешь, секреты.
Саша вышла, закрыла дверь и встала у стены. Её трясло. Она осознала, что ни одной вещи в этой квартире больше не принадлежит только ей. Всё стало общим, доступным, чужим.
А в субботу Саша сидела на кухне, когда у Семёна зазвонил телефон. Он ответил, вышел в коридор, говорил минут десять. Вернулся взвинченный, желваки ходят.
– Ты что тёте Любе даёшь есть? – спросил он, и по тону Саша поняла: сейчас начнётся.
– То же, что и всем.
– Она Ольге Петровне позвонила, соседке. Жаловалась. Сказала, ты ей носишь еду всего раз в день, и то объедки. Что она голодная лежит целыми днями.
Саша отложила ложку. Посмотрела на мужа.
– Ты серьёзно?
– Мне Ольга Петровна сейчас высказала всё. Что мы пожилого человека забрали и не кормим. Что ты ей даже чай не приносишь, пока она не попросит. Это правда?
– Правда, что я не приношу чай, пока она не попросит, – сказала Саша. – Я не читаю мысли. Она не просила. Что касается еды – она получает завтрак, обед и ужин. Сегодня на обед был борщ, она сказала, что капуста жёсткая, но съела всё.
– Ну вот видишь, – Семён сел на табуретку. – Может, правда, капусту надо мельче резать? У неё зубов почти нет.
Саша встала.
– Сёма, послушай меня внимательно. Я твоя жена. Я не нанималась домработницей к твоей тёте. Ты привёз её без моего согласия. Занял комнату, которая нужна мне для работы. Переложил на меня заботу. Я готовлю, подаю, убираю. Я не жалуюсь. Но если после всего этого она звонит соседке и говорит, что её морят голодом, – это уже слишком.
– Ну она старенькая, что ты хочешь. Может, ей показалось. Может, ей внимания не хватает, вот она и придумывает.
– Вот и давай ей внимание. Ты.
– Я на работе.
– А я, значит, нет?
Семён замолчал, уставился в стол. Молчал долго. Потом сказал тихо:
– Я думал, ты поможешь. Ты же человек. Ты же понимаешь, что такое семья.
– Семён, – Саша впервые за весь разговор повысила голос, – семья – это когда решение принимают вместе. А не когда один ставит второго перед фактом. Ты меня даже не спросил.
Он не ответил.
В понедельник Саша сделала вот что. Первым делом позвонила в агентство по подбору домашнего персонала. Объяснила: нужна помощница по хозяйству, женщина с опытом, на полный день, с восьми до восьми. Без проживания. Оплата – по рынку.
Ей назвали цену. Саша записала и стала ждать Семёна.
Вечером она положила перед ним распечатку с расчётом.
– Это что? – спросил он.
– Помощница по хозяйству. Стоимость за месяц. Я договорилась, завтра могут прислать кандидатку.
– Какая помощница? Ты что? У нас денег лишних нет.
– Деньги есть, – сказала Саша. – Я посчитала. Твоя зарплата плюс моя. Ипотека, коммуналка, продукты, машина. Остаётся как раз на помощницу. В отпуск в этом году не поедем, но мы и так никуда не собирались.
– Саш, ну зачем? Ты же дома.
– Я уже не дома. Я договорилась с одной конторой, они берут кадровика в офис. Временно, пока у них сотрудница в длительном отпуске. Полная занятость, с девяти до шести. Выхожу послезавтра.
Семён смотрел на неё, открыв рот.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– А тётя Люба?
– А тётя Люба останется с помощницей. Которую оплачиваешь ты. Потому что это твоя тётя, Сёма. Твоё решение. Твоя ответственность.
Он сидел, перебирал бумаги, которые она ему дала, и молчал. Саша видела – растерялся. Он правда не понимал, почему всё пошло не так. Почему его жена, всегда понимающая и заботливая, превратилась в жёсткого бухгалтера.
– Я не смогу один это всё тянуть, – сказал он наконец.
– А я не обязана тянуть это одна. Мы или делим, или не делаем вовсе.
Помолчали.
– Ты понимаешь, что мне Ольга Петровна теперь такого расскажет… – начал он.
– Мне всё равно, что она расскажет. Если так переживает, пусть забирает тётю Любу к себе. Или приезжает помогать. Или присылает деньги на помощницу. Но она не будет этого делать. Потому что осуждать легко, а работать – трудно.
Семён поднял голову. Глаза покрасневшие, от усталости и напряжения последних недель. Он тоже не отдыхал нормально, тоже переживал. Саша увидела его не как человека, который всё испортил, а как уставшего мужика, разрывающегося между пожилой тёткой, недовольной женой и работой, на которой его ждали аварийные заявки.
– Я не знал, как по-другому, – сказал он. – Она меня вырастила. Понимаешь? У меня, кроме неё, никого не было. Матери не стало, когда я маленьким был. Отец через год уехал и не вернулся. Тётя Люба меня забрала. У неё самой ничего не было – комната в общежитии, потом дом в Дубровке, купленный за небольшие деньги. Но она меня выучила, в техникум устроила. Я ей жизнью обязан.
Саша слушала. Она всё это знала, но сейчас он говорил иначе. Не оправдывался, а объяснял.
– Я думал, ты поймёшь. Ты же всегда говорила, что семья – это главное. Ну вот – семья. Пожилая, капризная. Но своя. Я не мог её бросить.
– Ты мог спросить, – сказала Саша. – Приехать и сказать: ‘Саш, такое дело, тётя Люба совсем ослабла, давай думать’. Мы бы подумали. Может, наняли бы помощницу сразу. Может, сняли бы ей квартиру рядом и навещали по очереди. Но ты не спросил. Решил, что я автоматом соглашусь. Что моё мнение вообще не имеет значения.
– Я боялся, что ты откажешь.
– А ты не дал мне возможности согласиться по-человечески. Превратил в приказ.
Семён опустил голову. Листок всё ещё был у него в руке. Он расправил его на столе и сказал:
– Ладно. Звони в агентство.
Помощница пришла на следующий день. Звали её Валентина Сергеевна, лет пятидесяти пяти, плотная, спокойная, с десятилетним стажем. Осмотрела комнату, попросила докупить кое-что по мелочи, познакомилась с тётей Любой. Та встретила её насторожённо, но без скандала – похоже, Семён что-то объяснил заранее.
Саша вышла в офис в среду. Ездить пришлось на другой конец города, полтора часа в один конец. Но когда она села за стол в маленьком кабинете с серыми стенами и чужими папками в шкафу, она почувствовала почти физическое облегчение. Вокруг никого, кто требовал бы суп, чай или помощи. Никто не заглядывал через плечо.
Она отработала день, вернулась домой в половине восьмого. Тётя Люба уже поужинала, Валентина Сергеевна мыла посуду. В кабинете было прибрано, проветрено, на тумбочке стоял стакан с водой и лежала книжка.
– Как всё прошло? – спросила Саша.
– Нормально, – ответила помощница. – Капризничает, конечно. Сказала, что я хлеб не тот купила. Но я записала, какой надо, завтра возьму нужный.
Саша села на кухне, налила себе чаю. Чай горячий, свежий, и никто не требует нести его в спальню.
Семён пришёл в девять, уставший, в рабочей куртке. Спросил, как дела. Саша рассказала. Он кивнул и пошёл к тёте.
Вечером, когда уже легли, он сказал в темноту:
– Саш, я был неправ?
Она не сразу ответила. Лежала и думала – что тут скажешь. Можно было сказать ‘да’, и это было бы правдой. Можно ‘нет’, и это было бы неправдой, но помогло бы не ссориться. Она выбрала третье.
– Ты хотел как лучше для неё. Но не подумал обо мне.
– Я думал, ты справишься. Ты сильная.
– Я сильная, Сёма. Но я не могу взваливать на себя всё одна. И не обязана доказывать свою силу тем, что тащу чужие заботы, которые мне привезли без спроса.
Он промолчал. Потом повернулся на бок, спиной к ней. Через минуту Саша услышала ровное дыхание – уснул. Устал так, что отключился сразу.
Прошло две недели. Валентина Сергеевна работала чётко, без нареканий. Тётя Люба к ней привыкла, даже начала что-то рассказывать о своей жизни. Семён приходил домой, помогал по вечерам, давал помощнице выходной по воскресеньям. В воскресенье он сам был с тётей, а Саша могла уйти куда хотела.
Ольга Петровна позвонила ещё раз. Сказала, мол, слышала, помощницу наняли, что ж вы пожилого человека на чужие руки оставили. Семён ответил коротко: ‘Если хотите, забирайте к себе. Нет – не учите’. И положил трубку. Саша впервые за долгое время увидела в нём что-то похожее на решимость.
К прежней жизни они не вернулись. Саша не уволилась из офиса, хотя временная ставка закончилась – нашла другое место, поближе к дому, тоже в офисе. Дома работать больше не хотела. Кабинет остался за тётей Любой.
Иногда, проходя мимо закрытой двери, она думала: а что было бы, если бы Семён спросил. Если бы они сели вдвоём и обсудили всё по-человечески. Может, она бы согласилась. Может, нет. Но главное – она бы участвовала в решении, а не была бы поставлена перед фактом.
Если заботу привезли без спроса, она не становится твоей обязанностью. В субботу утром она зашла к тёте Любе с чашкой чая. Не потому, что надо, а просто шла мимо и подумала – а почему бы и нет.
Тётя Люба взяла чашку, подула на чай и сказала:
– Ты не серчай. Я не со зла тогда звонила. Скучно одной сидеть. Хоть бы кто поругался со мной.
Саша села на край кровати.
– Тёть Люб, если вам скучно – скажите. Телевизор поставим. Или радио. Но не надо выдумывать про голод.
– Не буду, – пообещала она. – Ты только заходи иногда. Просто так.
– Договорились.
Договорились не так, как в кино – без полного взаимопонимания, без семейной идиллии.
Вечером пришёл Семён, принёс продукты, долго возился в ванной, а потом сел смотреть с тётей Любой какой-то старый фильм. Саша слышала их голоса из-за двери – тётя Люба объясняла сюжет, Семён поддакивал. Она закрыла глаза и подумала: ‘Ну вот, живём’.
