Олег решил, что дети должны познакомиться с Кристиной. Он всё продумал: кафе, мороженое, лёгкий разговор. Но двенадцатилетняя Полина задала один вопрос, после которого Кристина встала и ушла.
Олег поправил воротник рубашки в третий раз за последние десять минут. Пальцы не слушались, и верхняя пуговица никак не хотела лечь ровно.
Он стоял у зеркала в прихожей съёмной однушки на Бутырской. Зеркало было маленькое, с трещиной в углу, и отражало его по частям: сначала подбородок с двухдневной щетиной, потом нос с горбинкой, потом лоб, на котором за последний год появились две глубокие складки.
— Ты готова? — спросил он в сторону комнаты.
Кристина вышла из ванной. От неё пахло чем-то цветочным, ландышевым. Она была в белой блузке, заправленной в джинсы, и в кедах. Двадцать семь лет, тонкие запястья, родинка над верхней губой. Она выглядела моложе своих лет, и Олег знал, что это первое, на что обратит внимание Полина.
— Готова, — она улыбнулась, но пальцы сжимали ремешок сумки так, что костяшки побелели.
— Они нормальные дети, — сказал он. — Митька вообще любого полюбит за мороженое.
— А Полина?
Олег промолчал. Потом взял ключи со стола.
— Полина разберётся.
Татьяна узнала о знакомстве вчера вечером. Олег позвонил в девять, когда Митька уже спал, а Полина делала вид, что спит.
— Завтра хочу забрать их на обед. Познакомить с Кристиной.
Она держала телефон у уха и смотрела на холодильник. На дверце магнитами были прикреплены Митькины рисунки: дом, дерево, четыре человечка. Четыре, не три. Он до сих пор рисовал четырёх.
— Ты мог бы спросить, а не ставить перед фактом.
— Я спрашиваю.
— Нет. Ты уведомляешь.
Он вздохнул. Она слышала этот вздох так отчётливо, будто он стоял рядом. Два года назад этот вздох означал: «Давай не будем ссориться». Сейчас он означал: «Ты опять усложняешь».
— Тань, им двенадцать и семь. Рано или поздно они всё равно узнают.
— Они знают, что ты ушёл. Этого пока достаточно.
— Я не ушёл. Мы разошлись.
Она закрыла глаза. Ладонь, свободная от телефона, легла на край стола. Столешница была холодной.
— Забирай в двенадцать. Верни к пяти.
— Спасибо.
— Это не одолжение, Олег. Это твои дети.
Она нажала «отбой» и ещё минуту стояла так, прижимая тёмный экран к уху. В коридоре горел ночник. По стене полз отсвет от фар проехавшей машины.
Потом Татьяна открыла холодильник, достала кастрюлю с супом и поставила разогревать. Есть не хотелось. Но руки должны были что-то делать.
Утром Полина вышла из комнаты в чёрной толстовке и джинсах. Волосы заплетены в тугую косу. Двенадцать лет, рост метр пятьдесят четыре, мамины скулы, папин взгляд исподлобья.
— Пап за вами в двенадцать.
— Я знаю. Он написал.
Татьяна поставила перед дочерью тарелку с кашей. Полина смотрела в телефон.
— Он будет не один.
Полина подняла голову. Глаза тёмные, внимательные. Не детские.
— Я знаю.
— Откуда?
— Мам. Мне двенадцать, не пять. У него обои на экране поменялись ещё в ноябре.
Татьяна села напротив. Каша остывала. Пар поднимался тонкой ниткой, и ей вдруг показалось, что вот так же тонко и ненадёжно связано всё в этом доме: она, дети, утренний свет, привычка.
— Ты можешь не ехать.
— Могу. Но поеду. Митьку одного пускать нельзя.
Татьяна кивнула. Что-то кольнуло за грудиной, не больно, но ощутимо, и она отвернулась к окну.
Митька появился через пять минут. Семь лет, торчащие уши, левый передний зуб только начал расти и выглядел непропорционально большим. Он был в пижаме с динозаврами.
— А мороженое будет?
— Спроси у папы, — сказала Полина.
— Будет, — ответила Татьяна, потому что знала: Олег всегда покупает мороженое, когда чувствует себя виноватым.
Олег и Кристина ждали в кафе на Новослободской. Он выбрал это место, потому что здесь были большие окна и детское меню. Кристина сидела напротив, крутила соломинку в стакане с водой.
— Расскажи мне про Полину ещё раз.
— Что именно?
— Ну, что ей нравится. Чтобы я знала, о чём говорить.
Он потёр переносицу. Полина нравилась и не нравилась ему одновременно: она была слишком взрослой для своих лет, слишком внимательной, слишком похожей на Татьяну в те моменты, когда та переставала ему верить.
— Ей нравится рисовать. И плавание. Она ходит три раза в неделю.
— Я тоже плавала в школе.
— Вот. Можешь об этом.
Кристина улыбнулась. У неё были ровные зубы и привычка щуриться, когда нервничала.
— А Митя?
— Митька простой. Он любит мороженое, динозавров и чтобы его носили на руках.
— Ему семь.
— И что? Мне тридцать восемь, а я тоже люблю, чтобы меня носили на руках.
Она засмеялась, и он подумал, что всё будет хорошо. Он умел себя убеждать в этом, когда рядом была Кристина. Она делала мир проще. В этом была вся разница между ней и Татьяной.
Татьяна делала мир точнее.
Дети пришли с Татьяниной мамой, Ниной Павловной. Этого Олег не ожидал. Нина Павловна, шестьдесят один год, крепкая женщина с короткой стрижкой и привычкой говорить, не повышая голоса, но так, что каждое слово достигало адресата.
— Здравствуй, Олег.
— Здравствуйте, Нина Павловна. Я думал, Таня их приведёт.
— Таня занята. Я довела.
Она посмотрела на Кристину. Взгляд был спокойный, как у врача перед осмотром: без осуждения, но с полным намерением увидеть всё.
— Кристина, — сказала та и протянула руку.
— Нина Павловна. Бабушка.
Она пожала руку, развернулась к Олегу.
— В пять чтобы были дома. Полина, у тебя телефон заряжен?
— Да, баб.
— Митя, ты поел?
— Каша, — сказал Митька с отвращением.
— Каша, — подтвердила Нина Павловна с удовлетворением.
Она ушла, не оглядываясь. Но Олег видел, как она задержалась у двери кафе и посмотрела сквозь стекло на Кристину. Две секунды. Этого ей хватило.
Митька сел на стул и сразу взял меню.
— Тут есть шоколадное?
Полина села рядом с братом, напротив Кристины. Положила руки на стол. Не скрестила на груди, не спрятала под стол. Просто положила, ладонями вниз, как человек, который пришёл на переговоры.
Первые пятнадцать минут прошли нормально. Митька ел мороженое и рассказывал про динозавра, которого они клеили в школе из папье-маше.
— Он фиолетовый, потому что я хотел красного, но краска кончилась, и Лёха дал мне синюю, а учительница сказала смешать.
— Красный и синий дают фиолетовый, — улыбнулась Кристина.
— Ну да! Откуда вы знаете?
— Я художница.
Митька открыл рот. Потом закрыл. Посмотрел на отца.
— Пап, она художница.
— Я знаю, — сказал Олег.
— А она может нарисовать тираннозавра?
— Могу, — сказала Кристина. — Прямо сейчас.
Она достала из сумки блокнот и карандаш. Олег не знал, что она их взяла. Но понял: она готовилась. Она думала об этой встрече больше, чем показывала.
Митька смотрел, как карандаш двигался по бумаге. Глаза у него были круглые, и мороженое медленно таяло в стаканчике.
Полина молчала. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и наблюдала. Не за рисунком. За отцом.
Олег это чувствовал. Её взгляд был как луч лампы в тёмной комнате: куда направлен, там всё видно.
— Полина, а тебе нравится рисовать? — спросила Кристина, не поднимая головы от блокнота.
— Нравится.
— Папа говорил.
— Папа много чего говорит.
Тишина. Карандаш остановился на секунду, потом продолжил. Олег кашлянул.
— Полин.
— Что? Я ответила на вопрос.
Митька посмотрел на сестру, потом на отца, потом снова на рисунок.
— А хвост подлиннее можно?
Татьяна сидела дома и не могла найти себе места. Она помыла посуду, которая уже была чистой. Протёрла плиту. Переложила полотенца в ванной.
Телефон лежал на кухонном столе экраном вниз. Она поворачивала его каждые несколько минут, проверяла, нет ли сообщений.
Никаких сообщений не было.
Она села на табуретку и посмотрела на часы. Час дня. Ещё четыре часа. Квартира казалась слишком большой без детей. Или слишком тихой. Или и то и другое.
На подоконнике стояла фиалка, которую Олег подарил ей на прошлый Новый год. Не на этот, а на прошлый, когда они ещё жили вместе. Фиалка цвела, несмотря ни на что. Три фиолетовых соцветия. Она поливала её каждый день, хотя фиалки так часто поливать не надо.
Почему она её не выбросила? Татьяна задала себе этот вопрос и не нашла ответа. Или нашла, но он ей не понравился.
Зазвонил телефон. Мама.
— Ну?
— Что «ну»?
— Довела, посмотрела. Молодая. Лет двадцать пять на вид.
— Двадцать семь.
— Откуда знаешь?
— Олег говорил.
— Олег тебе про неё рассказывает?
Татьяна потёрла лоб.
— Мам, у нас общие дети. Он считает, что я должна знать.
— А ты считаешь?
— Я считаю, что мне надо было помыть окна, а не сидеть тут и слушать отчёты.
Мать помолчала.
— Полина справится.
— Я знаю.
— Ты не знаешь, ты надеешься. Это разные вещи.
Татьяна положила трубку. Фиалка на подоконнике качнулась от сквозняка. Форточка была открыта. Она встала и закрыла её, но потом передумала и открыла снова.
В кафе Митька доел мороженое и попросил ещё. Олег кивнул официанту. Кристина закончила рисунок: тираннозавр с длинным хвостом и маленькими передними лапами.
— Вот.
— Это лучший тираннозавр, которого я видел, — сказал Митька. Он говорил это серьёзно, как человек, видевший в своей жизни много тираннозавров.
Кристина засмеялась. Олег расслабился. Плечи опустились, дыхание стало ровнее. Может, думал он, может, всё получится.
Полина взяла рисунок, посмотрела.
— Хорошо нарисовано.
— Спасибо.
— Вы правда художница?
— Дизайнер. Но рисую с детства.
— Понятно.
Полина положила рисунок обратно. Аккуратно, точно по центру стола.
— А сколько вам лет?
— Двадцать семь.
Полина кивнула. Что-то посчитала в голове. Олег видел это по её глазам: они двигались влево, как всегда, когда она решала задачу в уме.
— Папе тридцать восемь. Маме тридцать шесть. Вы на девять лет младше мамы.
Олег положил руку на стол.
— Полин, это не имеет значения.
— Я не говорю, что имеет. Я считаю.
Кристина повернулась к нему. В её глазах было что-то, чего раньше не было: настороженность.
— Всё нормально, — сказал он.
— Конечно нормально, — сказала Полина и откинулась на стуле.
Минут через двадцать Митька отпросился в туалет. Олег пошёл с ним. Полина и Кристина остались за столом.
Тишина длилась секунд десять.
— Вы нервничаете, — сказала Полина.
— Немного.
— Не надо. Я не кусаюсь.
Кристина улыбнулась.
— Я знаю.
— Откуда? Вы меня не знаете.
— Папа рассказывал.
— Папа рассказывает свою версию.
Кристина подняла стакан с водой. Сделала глоток. Поставила обратно. Конденсат стекал по стеклу, оставляя мокрый след на салфетке.
— А какая твоя версия?
Полина посмотрела ей в глаза. Прямо, без вызова, но и без желания понравиться.
— Моя версия такая. Папа ушёл в марте. Мама плакала две недели, но только ночью, когда думала, что я сплю. Митька до июня спрашивал, когда папа вернётся. Я говорила «скоро», потому что не знала, что говорить. Потом Митька перестал спрашивать. Это было хуже.
Кристина не шевелилась.
— В сентябре папа стал приезжать по субботам. Привозил подарки. Митьке роботов, мне книги. Книги были хорошие. Роботы ломались через неделю.
— Полина…
— Я не закончила.
Кристина сглотнула. Полина видела, как двигается её горло.
— В ноябре он поменял обои на телефоне. Раньше были мы: мама, я, Митька. Теперь котик. Котик, Кристина. У папы аллергия на кошек. Он поставил котика, чтобы не ставить вас, потому что мы бы увидели. И не ставить нас, потому что вы бы увидели.
— Я не просила его менять обои.
— Я знаю. Но он поменял.
Где-то за стойкой бариста взбивала молоко. Звук был ровный, монотонный. Полина подождала, пока он стихнет.
— Я не злюсь на вас. Вы не сделали ничего плохого. Наверное. Я не знаю, когда вы познакомились и при каких обстоятельствах, и мне это не важно. Мне важно другое.
— Что?
— Вы знаете, что Митька рисует четырёх человечков?
Кристина покачала головой.
— Он рисует дом, дерево и четырёх человечков. Маму, папу, меня и себя. Каждый раз. На каждом рисунке. Они висят у нас на холодильнике. Восемь штук.
Полина наклонилась чуть вперёд.
— Когда он нарисует трёх, я буду знать, что можно. А пока он рисует четырёх, не надо.
— Не надо чего?
— Не надо делать вид, что вы часть нашей семьи. Потому что вы не часть. Вы часть папиной жизни. Это разные вещи.
Олег вернулся с Митькой через три минуты. Митька вытирал мокрые руки о штаны, потому что бумажные полотенца в туалете кончились.
Кристина сидела прямо. Блокнот с тираннозавром лежал перед ней. Карандаш был убран.
— Всё хорошо? — спросил Олег.
— Всё хорошо, — ответила Кристина.
Полина пила воду.
Олег сел и посмотрел на одну, потом на другую. Что-то изменилось. Воздух стал плотнее. Или это ему казалось.
— Может, ещё мороженое? — спросил он Митьку.
— Нет, я наелся.
Это было первый раз в жизни, когда Митька отказался от мороженого. Олег посмотрел на сына с удивлением.
— Точно?
— Точно. Можно я порисую?
Кристина протянула ему блокнот и карандаш. Митька взял и начал рисовать. Олег заглянул: дом, дерево, четыре человечка.
Он отвёл взгляд.
Через полчаса Кристина встала.
— Я, наверное, пойду. Вам тут втроём удобнее будет.
Олег посмотрел на неё.
— Подожди. Мы же хотели в парк.
— Вы идите. Мне нужно в мастерскую, я вспомнила.
Она улыбнулась. Улыбка была правильной, но глаза не попали в ритм. Олег знал этот вид улыбки. У Татьяны такая была в последние полгода их совместной жизни.
— Кристина.
— Всё хорошо, Олег. Правда.
Она нагнулась к Митьке.
— Тираннозавр твой, забирай.
— Спасибо! — Митька прижал рисунок к груди.
Кристина посмотрела на Полину.
— Приятно было познакомиться.
— Взаимно, — сказала Полина.
И Кристина ушла. Сумка на плече, спина прямая, кеды почти бесшумно по плитке. Олег смотрел ей вслед через стекло, пока она не свернула за угол.
Потом повернулся к дочери.
— Что ты ей сказала?
— Ничего особенного.
— Полина.
— Пап. Я сказала правду. Ничего обидного. Ничего грубого. Просто правду.
Он хотел спросить «какую правду», но Митька дёрнул его за рукав.
— Пап, а мы в парк пойдём?
— Пойдём.
— А Кристина?
— Она занята.
Митька кивнул и продолжил рисовать. Четвёртый человечек на рисунке держал за руку третьего. Третий был самым маленьким.
В парке Митька бегал по площадке, а Олег сидел на лавке рядом с Полиной. Она не качалась на качелях. Давно не качалась.
— Ты не должна была этого делать.
— Чего именно?
— Решать за меня. За нас.
Полина вытянула ноги. Кеды у неё были почти такие же, как у Кристины, только чёрные.
— Я не решала. Я сказала то, что вижу.
— Ты ребёнок.
— Пап. Я перестала быть ребёнком в марте, когда мама плакала в ванной, а я грела Митьке молоко.
Олег молчал. Где-то на площадке Митька кричал: «Смотри, я динозавр!» Другой мальчик кричал в ответ: «А я робот!» И оба хохотали.
— Кристина хорошая, — сказала Полина. — Я не говорю, что плохая. Она нормально рисует. И не пытается подлизаться. Это плюс.
— Но?
— Но Митька рисует четырёх.
Олег потёр глаза тыльной стороной ладони.
— Он не может рисовать четырёх вечно.
— Может. Это его право. Это его рисунок.
Птица села на край лавки. Воробей, обычный, серый. Полина не шевельнулась. Воробей посидел секунду и улетел.
— Я не хочу, чтобы ты злилась на неё.
— Я не злюсь. Я же сказала.
— А на меня?
Она повернулась к нему. Двенадцать лет, мамины скулы, его взгляд. Но в этом взгляде было что-то, чего он в себе не находил. Прямота. Или, может быть, честность, от которой нельзя увернуться.
— Я злюсь, пап. Не на Кристину. На тебя. Но это ничего. Это пройдёт. Или не пройдёт. Я пока не знаю.
Он хотел обнять её. Рука поднялась, но остановилась на полпути, потому что Полина сидела так, что между ними оставалось пространство, и он не был уверен, что имеет право его занять.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю.
Она не сказала «я тебя тоже». Не потому что не любила. А потому что слова должны были стоить столько, сколько они стоят.
Олег привёз детей в четыре сорок. На двадцать минут раньше. Татьяна открыла дверь, и Митька влетел внутрь, размахивая рисунком.
— Мама, смотри! Тираннозавр! Мне нарисовала Кристина!
Татьяна взяла лист. Рисунок был хороший. Линии уверенные, чистые. Профессиональные.
— Красивый, — сказала она.
— Она художница, мам!
— Дизайнер, — поправила Полина из-за спины.
Митька убежал в комнату вешать тираннозавра на стену рядом с динозавром из папье-маше, который был фиолетовый и кривоватый, но зато свой.
Полина сняла кеды и поставила их на полку ровно. Пятка к пятке.
— Как было? — спросила Татьяна.
— Нормально.
— Правда?
— Правда. Мороженое вкусное. Митька доволен. Папа нервничал.
— А ты?
— А я нет.
Татьяна посмотрела на дочь. Та стояла в коридоре, и свет из кухни падал ей на лицо, и на секунду она была похожа не на ребёнка и не на подростка, а на кого-то, кем ещё только станет. Или уже стала.
— Иди мой руки.
— Уже.
— Тогда иди уроки делай.
Полина ушла к себе. Татьяна стояла в прихожей и смотрела на тираннозавра, которого Митька унёс. Потом опустила глаза на коврик у двери. Там, где только что стоял Олег. Он не заходил. Стоял на пороге, как бывший жилец, вернувшийся за ключами.
— Кристина хорошая? — спросила она саму себя вслух.
Никто не ответил. Фиалка на подоконнике качнулась от того, что Митька пробежал мимо.
Вечером Олег сидел в своей однушке на Бутырской. Кристина не отвечала на звонки. Он написал ей три сообщения. Первое: «Ты в порядке?» Второе: «Извини, если Полина что-то сказала не так». Третье: «Позвони, когда сможешь».
Ответ пришёл через два часа.
«Она не сказала ничего плохого. Она сказала правду. Мне нужно подумать».
Он прочитал. Перечитал. Положил телефон на стол экраном вниз. Как Татьяна.
На кухне капал кран. Он собирался починить его с прошлой недели. Каждая капля ударяла о нержавейку с одинаковым звуком: тонким, точным, бесконечным.
Он подошёл к окну. Двор, фонарь, чья-то машина. Обычный вечер. Обычная жизнь, которую он сам выбрал. Или не выбрал. Или думал, что выбирает, а на самом деле просто шёл за тем, что проще.
На телефоне по-прежнему стоял котик. Он открыл настройки, посмотрел на галерею. Там была фотография из прошлого лета: Митька на его плечах, Полина рядом, Татьяна чуть сзади, прищурившись от солнца. Четыре человека. Тогда ему казалось, что это навсегда.
Он не поставил эту фотографию на обои. И не поставил Кристину. Оставил котика.
Кран капал.
Татьяна уложила Митьку в девять. Прочитала сказку, ту самую, про медведя, которую он просил каждый вечер уже третий месяц. Медведь уходил из леса, а потом возвращался, потому что лес был его дом.
— Мам, а папа вернётся?
Она гладила его по голове. Волосы мягкие, пахнут детским шампунем, яблочным.
— Папа живёт в другом месте, помнишь?
— Помню. Но он может вернуться. Медведь же вернулся.
— Медведь, Мить, это сказка.
— А папа?
Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Кожа тёплая. Он уже засыпал.
— Спи.
— Мам.
— Что?
— Кристина хорошо рисует. Но ты лучше готовишь.
Он закрыл глаза и через минуту сопел ровно и глубоко. Она сидела на краю кровати ещё минут пять, слушая это дыхание. Потом встала, вышла, прикрыла дверь.
В коридоре горел ночник. Тот самый, с жёлтым абажуром, который они с Олегом купили на барахолке в первый год после свадьбы. Он тогда торговался с продавцом за сто рублей и чувствовал себя героем.
Она прошла на кухню, налила воды. Выпила стоя. Поставила стакан в раковину.
На холодильнике висели рисунки. Восемь штук. Она не считала их раньше, но сейчас посчитала. Дом, дерево, четыре человечка. На каждом.
Она сняла один рисунок. Посмотрела. Четвёртый человечек, самый маленький, держал за руку третьего, который был побольше. Второй стоял рядом. Первый, самый высокий, стоял чуть в стороне.
Чуть в стороне.
Она повесила рисунок обратно. Магнит щёлкнул, как маленький замок.
Полина не спала. Она лежала в темноте и смотрела в потолок. На потолке были звёзды, наклейки из детства, которые давно перестали светиться, но она помнила, где какая.
Она думала о Кристине. О её тонких запястьях. О том, как та сжимала ремешок сумки. О том, как быстро ушла.
Не потому что испугалась. А потому что поняла.
Это разные вещи.
Полина перевернулась на бок. За стеной сопел Митька. Через стену, на кухне, мама ставила стакан в раковину.
Звуки дома. Знакомые, как собственное дыхание.
Она взяла телефон. Папин чат. Последнее сообщение от него: «Спокойной ночи, Полинка. Извини, если что».
Она написала: «Спокойной ночи, пап».
Потом добавила: «Не извиняйся. Просто думай».
Отправила. Положила телефон под подушку. Закрыла глаза.
На потолке звёзды не светились. Но она знала, что они там.
Кристина сидела в мастерской. Рабочий стол, монитор, лампа с гнущейся ножкой. Она открыла пустой файл и не могла начать.
Полинин голос звучал в голове. Не злой. Не детский. Точный.
«Митька рисует четырёх».
Она знала, что ребёнок прав. Это было самое трудное. Не то, что девочка её отвергла. Полина её не отвергала. Она просто показала ей карту. Вот здесь мы. Вот здесь вы. Расстояние такое.
Кристина открыла телефон. Олегу она уже написала. Теперь она смотрела на пустой экран и думала: а если Полина когда-нибудь нарисует пятого человечка?
Нет. Не нарисует. Рисует Митька.
Она закрыла файл. Выключила лампу. Мастерская погрузилась в темноту, и единственным светом был экран телефона, на котором были три сообщения от Олега и ни одного ответа на главный вопрос, который он не задал.
Может ли она ждать ребёнка, который рисует четырёх?
А если никогда не нарисует трёх?
Она не знала. И это было честнее любого ответа.
Ночь. Три квартиры в разных частях города.
В одной Митька спит, обняв подушку, и тираннозавр на стене смотрит на него нарисованными глазами.
В другой Олег лежит без сна и слушает, как капает кран. Завтра починит. Или послезавтра.
В третьей Кристина сидит в темноте и понимает, что двадцать семь лет это мало. Мало для того, чтобы стать пятой на чьём-то рисунке.
А Татьяна стоит на кухне и смотрит на холодильник.
Восемь рисунков. Четыре человечка. Один чуть в стороне.
Она не выключает свет. Не уходит.
Фиалка на подоконнике спит. Три фиолетовых соцветия закрылись на ночь, как маленькие кулаки.
Завтра будет новый день. И Митька, может быть, нарисует ещё один рисунок.
Сколько на нём будет человечков, не знает никто.
