— Я должна съехать и освободить место для твоего друга? — мне хотелось ущипнуть себя. — Сема, ты нормальный вообще?
— Ну а где ему спать, кровать-то одна. И сама будешь неловко себя чувствовать. Машка, ну что ты? — Семен стоял посреди нашей единственной комнаты в общежитии, размахивая руками. — Ну не могу я Витьке отказать, пойми ты! Это же друган! Мы с ним в детстве… Да что я рассказываю, ты же знаешь! Две недели всего, Маш, ну две недели!
Я сидела на краю дивана, который мы покупали в кредит три года назад, выбирая цвет обивки целых два часа, и наматывала на палец прядь волос. Это старая привычка с детства.
Когда мне нужно было что-то важное решить, всегда теребила волосы. Мама говорила — перестань, облысеешь к тридцати. Не облысела. Тридцать два уже.
Странное дело, я смотрела на Семена и видела его как будто впервые. Вот эта родинка над левой бровью, морщинка у рта, которая появилась в прошлом году, когда его сократили с завода. Руки большие, с короткими пальцами, руки работящего мужика, который умеет и кран починить, и шкаф собрать.
— К маме поедешь, может? — он присел рядом, попытался взять меня за руку, но я спрятала ладони под бедра. — Мама обрадуется. Сто лет тебя не видела. Да и попросторнее там у нее, в душ без очереди попасть можно.
— Два месяца, — поправила я машинально.
— Что?
— Два месяца назад я была у мамы. На ее день рождения в августе.
— Ну да, точно… Маш, ну что ты упираешься ? Это же временно! Витька работу в Москве ищет, остановиться негде, а гостиницы, сама знаешь, какие там цены. Я ему должен, Маш, прям конкретно должен.
— Семен, — сказала я тихо, и он вздрогнул, потому что я называла его полным именем только в особых случаях. — Скажи мне честно. Это правда все ради Витьки? Или… ты просто нашел повод устроить себе от меня отдых?
Он аж подскочил с дивана, заходил по комнате, три шага туда, три обратно, больше не разгуляешься в наших восемнадцати метрах. Я следила за этим мельканием, затаив дыхание, как за мячиком на теннисном матче.
— Да ты что, Машка?! Ты что такое говоришь! Конечно, ради Витьки! Ты думаешь, я… Да я бы никогда… Машка!
И тут я стопроцентно поняла: врет.
Не про Витьку врет, тот действительно приедет, в этом я не сомневалась. Про что-то другое, чего сам еще до конца не понимает. Видела я это по тому, как он избегал моего взгляда, как бегали его глаза, как он тер шею. Он всегда так делал, когда врал.
Я метнулась к шкафу и достала сумку.
— Ты что, прямо сейчас пойдешь? — Семен остановился посреди комнаты с удивленным лицом.
— А чего тянуть -то? Завтра твой Витька приезжает, так ведь ты сказал?
— Да, но… Маш, ну не дуйся! Ну что ты как маленькая?! Две недели всего!
***
Мама открыла дверь в халате и с полотенцем на голове. Увидела меня с сумкой и все поняла без слов. Мамы они такие, им объяснять ничего не надо.
— Проходи, дочка, — только и сказала. — Располагайся.
Две недели я прожила в своей девичьей комнате, где на стенах до сих пор висели постеры и фотографии с одноклассниками. Странное ощущение, я как будто провалилась в прошлое, где мне снова семнадцать и вся жизнь впереди. Мама не лезла с расспросами, только утром готовила мои любимые сырники, а вечером мы пили чай с вареньем и смотрели сериалы.
Семен названивал постоянно, я видела, двадцать пропущенных, тридцать, сорок… Потом батарея села, а заряжать я не стала.
На пятый день встретила Ленку, одноклассницу. Разговорились, и она позвала в кафе.
— Слушай, а я твоего видела позавчера, — сказала она, размешивая сахар в капучино. — С каким-то мужиком. Высокий такой, в кожаной куртке.
— Это Витька, друг детства, — ответила я машинально. — У нас остановился, а я у живу мамы поэтому… временно.
— А-а-а, — протянула Ленка и как-то странно на меня посмотрела. — Друг, значит.
Я не стала спрашивать, что она имела в виду, не хотела знать.
Ровно через две недели, день в день, Семен позвонил на мамин стационарный телефон, так как мой все еще был выключен. Не было никакого желания его включать.
— Маш, все, можно приезжать, — сказал он усталым голосом. — Витька уехал.
— Хорошо, — ответила я спокойно. — Завтра приеду.
— Правда? — спросил он радостно. — Тут такой бардак, ты не представляешь! Холодильник пустой, рубашки все мятые, я уже две недели лапшой питаюсь…
— Завтра приеду, — повторила я и повесила трубку.
Мама стояла в дверях кухни.
— Возвращаешься? правда?- она сдерживала улыбку.
— Ага, за вещами. Подам на развод, хватит, нажилась с мужем.
Она кивнула и пошла готовить ужин.
Семен встретил меня на пороге. Выглядел он неважно, лицо красное, щетина дней пяти. В комнате действительно был погром, пустые бутылки, окурки, коробки от пиццы и лапши. Пахло перегаром и чем-то кислым.
— Маш, — он кинулся ко мне, попытался обнять, но я отступила. — Маш, ну все же, все закончилось! Давай забудем, а? Как страшный сон забудем! Я больше никогда, слышишь, никогда никого не приведу в наш дом! Клянусь тебе!
Я прошла к шкафу, открыла дверцы.
— Помочь? — он засуетился рядом. — Давай я сумку подам… А чего она такая легкая, пустая что ли? Маш, ты что? Ты зачем вещи складываешь? Машка!
— Я подаю на развод, — сказала я, аккуратно укладывая платья. — Через месяц все будет кончено.
Он сел прямо на пол, там, где стоял. Просто сложился пополам.
— Машка… — прошептал он. — Машка, ты что… Из-за двух недель? Из-за Витьки?
— Не из-за него.
— А из-за чего?
Семен поднял на меня глаза, и в них была такая растерянность, такое искреннее непонимание, что на секунду мне стало его жалко.
— Маш, ну объясни! Ну что я такого сделал? Ведь все же хорошо у нас было.
Я застегнула сумку, повернулась к нему. Муж сидел на полу в грязных джинсах и мятой футболке, выглядел потерянным, как бездомный пес.
— Сема, — сказала я медленно, подбирая слова. — Ты попросил меня уйти из собственного дома. На две недели, чтобы твой друг мог тут жить. Ты не спросил, а поставил перед фактом. И знаешь, что самое страшное? Я ушла. Просто взяла и это сделала. Как собака, которую выставили за дверь. Потому что не знала, как правильно поступить. И вот эти две недели я думала, а что дальше? Придет другой друг, и ты опять выгонишь меня из моей квартиры? Или, может, захочешь один отдохнуть, и снова пошлешь к маме?
— Да я же сказал, что больше никогда…
— Дело не в этом, — я перебила его. — Дело в том, что ты решил, что это можно. Попросить жену уйти из дома, чтобы поселить друга. И я поняла, если сейчас не уйду сама, навсегда, то так и буду всю жизнь уходить по твоей просьбе и возвращаться, когда разрешишь. А я, Сема, не собака. Я человек.
Он смотрел на меня, и губы у него тряслись, как у ребенка, который сейчас расплачется.
— Но я же люблю тебя, — прошептал он. — Машка, я же люблю…
— И я тебя любила, — ответила я, взяла сумку и пошла к двери. — комнату продашь, половину переведешь мне. А больше мне делить с тобой и нечего.
Он что-то кричал мне вслед, но я уже спускалась по лестнице и не слушала. Жалею об одном, надо было раньше развестись
