Выписка пришла на старый номер свекрови. Три строчки в SMS разрушили то, что Рита строила семь лет. Но самое страшное было не в переводах, а в том, кому они уходили.
Рита нашла это сообщение в среду, в половине двенадцатого ночи. Не искала. Просто взяла телефон свекрови, чтобы поставить будильник на шесть, потому что свой забыла на зарядке в спальне, а Димка спал там и она боялась его разбудить.
Сообщение висело в шторке уведомлений. Банк, зелёная иконка, три строчки. Перевод 28 400 рублей. Получатель: Кожевникова Я.С. Счёт списания заканчивался на цифры, которые Рита знала наизусть. Это была их общая карта. Карта, на которую приходили её декретные.
Она поставила телефон свекрови на стол. Экраном вниз. Пальцы не дрожали. Они просто стали чужими, как будто принадлежали кому-то другому.
Будильник она так и не поставила.
Димке исполнилось одиннадцать месяцев в прошлую пятницу. Рита испекла шарлотку, хотя он ещё не ел сладкое. Испекла для себя, если честно. Потому что хотелось хоть чего-то праздничного в этом бесконечном дне сурка: подъём, каша, прогулка, каша, сон, стирка, каша, купание, укладывание, тишина.
Глеб приехал к восьми, когда Димка уже спал. Поцеловал её в макушку, сказал «устал как собака», съел два куска шарлотки и ушёл в душ. Она слышала, как он там напевал что-то, и подумала: ладно, хотя бы напевает. Значит, нормально.
Они жили у свекрови. Валентина Павловна, шестьдесят два года, рост метр пятьдесят восемь, крашеные в медный цвет волосы до плеч и привычка поджимать губы так, что верхняя почти исчезала. Квартира трёхкомнатная, на Академической. Глеб говорил: временно, пока не накопим на первоначальный взнос.
Временно длилось уже полтора года.
Рита не жаловалась. Не потому что не хотела, а потому что некому было. Мать жила в Калуге и считала, что Рита «прекрасно устроилась». Подруга Женя переехала в Питер. А свекрови жаловаться на её сына было бы всё равно что жаловаться стене. Нет, стена хотя бы молчит. Валентина Павловна не молчала никогда.
— Ты опять пюре из банки даёшь? Я Глебушку кормила только своим, с грядки.
— Валентина Павловна, январь. Какая грядка.
— А я замораживала. Ты просто не умеешь планировать.
Рита закрывала глаза и считала до десяти. Иногда до двадцати. Иногда помогало.
После той ночи со свекровиным телефоном Рита два дня ходила как в тумане. Кормила Димку, гуляла с ним по двору, варила суп, разговаривала с Валентиной Павловной о ценах на творог. Внутри было пусто и звонко, как в пустом ведре, по которому стукнули.
Кожевникова Я.С.
Двадцать восемь тысяч четыреста рублей.
С их общей карты.
Она знала эту сумму. Её декретные составляли сорок одну тысячу. Из них Глеб «брал на бензин» около пяти, свекровь получала десять «на продукты, раз уж живёте у меня», и оставалось двадцать шесть на подгузники, одежду Димке, средства для стирки и всё остальное. Рита вела табличку в телефоне. Каждый рубль.
А тут двадцать восемь тысяч. Одним переводом. И фамилия, которую она не знала.
На третий день Рита дождалась, пока свекровь уйдёт в поликлинику, а Димка уснёт после обеда. Достала ноутбук Глеба. Он оставлял его дома по средам, когда ездил на объекты без техники. Пароль она знала: дата его рождения задом наперёд. Он считал это хитростью.
Банк открылся с сохранённым входом. Рита нажала «история операций» и выбрала последние три месяца.
Экран заполнился строчками. Она читала их сверху вниз, медленно, как читают приговор. Кожевникова Я.С. Двадцать три тысячи. Кожевникова Я.С. Девятнадцать тысяч. Кожевникова Я.С. Тридцать одна тысяча. Кожевникова Я.С. Двадцать восемь четыреста.
Четыре перевода за три месяца. Больше ста тысяч рублей.
Рита закрыла ноутбук. Не захлопнула, а аккуратно опустила крышку, как будто боялась разбудить кого-то.
Потом встала, подошла к раковине и открыла воду. Стояла и смотрела, как она течёт. Просто стояла.
Глеб вернулся вечером с пакетом из «Пятёрочки». Положил на стол. Внутри были бананы, кефир и пачка макарон.
— Я поел на работе, так что мне не надо.
— Хорошо.
— Как Димка?
— Спит.
Он кивнул, прошёл в комнату и включил телевизор. Рита осталась на кухне. Бананы лежали на столе. Она подумала, что раньше он покупал ей персики. В самом начале, когда они только съехались на съёмную на Бабушкинской. Привозил после работы, мыл и нарезал дольками. А она лежала на диване и чувствовала себя любимой.
Когда это кончилось? Не персики. То чувство.
Рита открыла телефон и набрала в поисковике: «Кожевникова Яна Сергеевна». Ничего конкретного. Потом попробовала с городом. Потом добавила «ВК».
Третья ссылка. Фотография: женщина лет двадцати семи, тёмные волосы до лопаток, родинка под левым глазом. На аватарке она в белом платье, на фоне моря. Профиль полузакрытый, но в «друзьях» мелькнуло знакомое лицо.
Максим Ворохов. Глебов коллега по стройке.
Рита листала страницу, и руки постепенно начали неметь. Не от холода. Просто так тело решило реагировать. Она добралась до альбома «2024». Девятнадцать фотографий. На четвёртой была девочка. Года три, может чуть меньше. Светлые волосы, круглые щёки. Подпись: «Алиска на качелях».
На седьмой фотографии Алиска сидела на коленях у мужчины. Лица не было видно, только руки и край рукава серой толстовки. Рита узнала часы. «Касио» с поцарапанным стеклом. Она сама подарила их Глебу на тридцатилетие.
Три дня Рита молчала. Это далось ей проще, чем она думала. Свекровь не замечала, потому что свекровь вообще замечала только то, что касалось свекрови. Глеб не замечал, потому что Глеб давно не замечал.
Она кормила Димку, гуляла с ним, стирала, развешивала, складывала, снова стирала. Ночами лежала с открытыми глазами и слушала, как Глеб дышит рядом. Ровно, спокойно. Как человек, которому нечего скрывать.
На четвёртый день позвонила Женя из Питера. Рита не хотела отвечать, но палец сам нажал зелёную кнопку.
— Ритка, ты живая? Я тебе три голосовых отправила.
— Живая. Извини, не слушала.
— Что с голосом? Ты болеешь?
— Нет.
Пауза. Женя умела слышать паузы. Они дружили с первого курса, и Женя всегда чувствовала, когда Рита врёт, даже по телефону.
— Рит. Что случилось.
Это не был вопрос. Это было утверждение. И Рита рассказала. Всё: свекровин телефон, выписку, Кожевникову, фотографии, часы на запястье, четыре перевода за три месяца. Сто с лишним тысяч.
Говорила тихо, потому что Димка спал в соседней комнате, а свекровь смотрела ток-шоу за стенкой.
— Сто тысяч? За три месяца? С общей карты?
— С общей.
— На которую твои декретные приходят?
— Да.
Женя выдохнула так, что Рита услышала это через динамик.
— Ты с ним разговаривала?
— Нет ещё.
— А он знает, что ты знаешь?
— Нет.
— Рит, тебе нужен юрист. Не разговор, не скандал, не слёзы. Юрист.
— Жень, я в декрете. У меня нет денег на юриста. У меня вообще нет денег. Он их все переводит этой Кожевниковой.
Снова пауза. Потом Женя сказала:
— У тебя есть скриншоты?
— Я сфотографировала экран ноутбука.
— Банковскую выписку сможешь скачать?
— Если он не сменил пароль.
— Скачай. Всё скачай. Каждый перевод. И мне скинь. Я найду человека.
Рита хотела сказать «не надо», но не сказала. Потому что надо. Она это знала. Где-то глубже мыслей, на уровне того места, где живёт тупая боль, которая не проходит от таблеток.
На следующий день Глеб уехал на работу в семь. Рита покормила Димку, посадила его в манеж с игрушками и открыла ноутбук.
Пароль подошёл. Он не менял. Конечно не менял. Зачем менять пароль, когда жена в декрете, ребёнок маленький, и всё под контролем?
Она скачала выписку за полгода. Потом за год. Потом за полтора.
Кожевникова Я.С. появилась впервые четырнадцать месяцев назад. Димке тогда было без малого два месяца. Рита лежала после кесарева, швы болели так, что она не могла нормально взять ребёнка на руки. Глеб приезжал раз в два дня. Говорил: объекты, сдача, заказчик нервничает.
Первый перевод: двенадцать тысяч. Потом пятнадцать. Потом суммы начали расти. К третьему месяцу выходило по двадцать, двадцать пять. Сейчас уже под тридцать.
Рита посчитала общую сумму. Калькулятор показал цифру. Она перечитала её дважды. Триста восемьдесят четыре тысячи рублей.
Триста восемьдесят четыре тысячи. За четырнадцать месяцев. С карты, на которую приходили её декретные, его зарплата и разовые подработки.
Димка в манеже загремел погремушкой и засмеялся. Рита повернулась к нему. Он сидел, держал в каждой руке по игрушке и стучал ими друг о друга, и лицо у него было такое счастливое, что у Риты перехватило горло.
Она закрыла ноутбук, скинула файлы Жене и пошла менять подгузник.
Женя перезвонила через два часа.
— Рит, я показала выписку знакомой. Она семейный юрист, зовут Диана. Вот что она говорит. Деньги с общей карты, нажитые в браке, это совместная собственность. Он переводил их третьему лицу без твоего согласия. Это можно оспорить.
— Что значит «оспорить»?
— Значит, при разводе и разделе имущества ты можешь потребовать компенсацию. Суд может признать, что он тратил общие средства не на семью.
— А если не разводиться?
— А ты собираешься не разводиться?
Рита молчала. За стеной свекровь гремела посудой и разговаривала с телевизором. Димка тянул ручку к её волосам.
— Я не знаю, Жень.
— Ты знаешь. Ты просто ещё не решила, что знаешь.
После разговора Рита сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене. Пол был холодный. Плинтус упирался ей в бок. Она заметила, что обои у пола отклеились и край загнулся, обнажив серую штукатурку. Сколько она здесь жила и не видела этого.
Четырнадцать месяцев. Пока она лежала после операции, пока вставала по ночам, пока сцеживала молоко, дрожа от усталости, пока экономила на себе, чтобы хватало на подгузники и смесь, потому что молоко ушло на третьем месяце. Пока она считала каждый рубль в табличке и думала, что они копят.
Он переводил деньги другой женщине. И её ребёнку.
Алиске на качелях.
Разговор случился в субботу. Не потому что Рита выбрала этот день. Просто в субботу свекровь уехала к сестре в Подольск, Димка уснул после обеда, и Глеб сидел на кухне с телефоном.
Она вошла, села напротив и положила на стол распечатку. Четыре листа. Выписка за четырнадцать месяцев. Каждый перевод на имя Кожевниковой Яны Сергеевны был обведён жёлтым маркером.
Глеб посмотрел на листы. Потом на Риту. Потом снова на листы. Цвет уходил с его лица медленно, начиная со лба.
— Откуда это?
— Из банка. С нашей общей карты.
— Ты залезла в мой ноутбук?
— Ты переводил мои декретные другой женщине. Четырнадцать месяцев.
Он встал. Прошёлся по кухне. Открыл холодильник, закрыл. Открыл окно, закрыл. Как животное в клетке, которое ищет выход и не находит.
— Рит, ты не понимаешь.
— Объясни.
— Это не то, что ты думаешь.
— Я думаю, что ты переводил наши деньги женщине по имени Яна и её дочери Алисе. Я ошибаюсь?
Он остановился у окна. Стоял спиной. Плечи поднялись и опустились. Один раз.
— Алиса моя дочь.
Кухня не изменилась. Те же стены, тот же стол, та же клеёнка в мелкий цветочек, которую Валентина Павловна купила на рынке. Но воздух стал другим. Плотным. Как перед грозой, когда ещё ничего не идёт, но уже давит на виски.
— С каких пор?
— Ей три с половиной.
Три с половиной. Значит, до Димки. Значит, когда они планировали ребёнка, когда ходили на УЗИ, когда выбирали коляску, когда она плакала от счастья, увидев две полоски, у него уже была дочь. Другая дочь.
— Ты жил с ней?
— Нет. Мы встречались. Недолго. Она забеременела, я предлагал, она отказалась.
— Предлагал что?
— Не рожать.
Он сказал это тихо. Как будто тише значит менее страшно.
— Она родила. Я узнал, когда Алисе был год. Яна подала на алименты. Я договорился платить добровольно, чтобы не через суд.
— Добровольно. Из моих декретных.
— Рит, из наших общих.
— У тебя зарплата восемьдесят пять тысяч. Ты мог платить из неё.
— Я платил. Но не хватало. Яна не работает, Алиса болеет часто, нужны лекарства.
— А Димка не болеет? А мне хватает?
Он повернулся. Глаза красные. Челюсть сжата. Рита видела, что ему плохо. И часть её, маленькая, где-то в районе рёбер, почти пожалела. Но только почти.
— Ты мог сказать мне.
— Что сказать? Что у меня есть ребёнок на стороне? Когда? Когда ты была беременная? Когда лежала после кесарева?
— Когда угодно. До того, как я нашла это сама.
— Как ты нашла?
— Банк прислал уведомление о переводе на старый номер. Номер, привязанный к телефону твоей матери.
Он закрыл глаза.
— Мама знает?
— Не знаю. Уведомление было в шторке. Может, видела, может, нет.
Глеб сел обратно на стул. Тяжело, как будто в нём вдруг прибавилось двадцать килограммов.
— Рит, я не хотел так.
— Как ты хотел?
— Я думал, разберусь. Думал, начну больше зарабатывать и никто не узнает.
— Никто не узнает, что ты год кормил вторую семью на деньги, которые предназначались твоему сыну.
Он молчал. На плите стоял чайник, и Рита видела на его боку каплю, которая медленно ползла вниз. Она следила за этой каплей, потому что смотреть на мужа не могла.
Валентина Павловна вернулась из Подольска в воскресенье к обеду. Вошла, поставила сумку, принюхалась.
— Почему не готовлено? Рита, ты что, весь день сидела?
— Валентина Павловна, сядьте.
— Я только вошла, мне сначала руки помыть.
— Сядьте.
Что-то в голосе Риты заставило свекровь сесть. Может быть, то, что Рита впервые за полтора года не добавила «пожалуйста».
— Спросите у своего сына, куда уходили деньги с нашей карты последние четырнадцать месяцев.
Валентина Павловна посмотрела на Глеба. Глеб смотрел в стол.
— Глеб?
— Мам, потом.
— Не потом. Сейчас.
— У меня есть дочь. От другой женщины. Ей три с половиной года. Я платил ей содержание.
— С общей карты, на которую приходят мои декретные, добавила Рита.
Свекровь сидела неподвижно. Губы поджались так, что верхняя исчезла полностью. Рита всегда думала, что это выражение предназначено ей. Выяснилось, что нет.
— Ты. Совсем. Обалдел.
Глеб поднял голову.
— Мам.
— Не «мам» мне. У тебя жена в декрете, ребёнок маленький, вы живёте в моей квартире, потому что на свою не можете заработать, и ты переводишь деньги какой-то?
— Она не «какой-то». У неё мой ребёнок.
— А Димка чей? Соседский?
Тишина. Димка, как по сигналу, заплакал в соседней комнате. Рита встала и пошла к нему. За спиной свекровь говорила что-то Глебу, негромко и страшно, как умеют говорить только матери, которые по-настоящему злы.
Рита взяла Димку на руки. Он прижался щекой к её плечу. От него пахло детским кремом и чуть-чуть молоком. Она стояла у окна и покачивала его, и за окном начинался снег, мелкий, почти незаметный, как будто кто-то просеивал муку через сито.
Юрист Диана оказалась женщиной лет сорока пяти, с короткой стрижкой и привычкой щёлкать колпачком ручки, пока слушает. Они встретились в кофейне на Профсоюзной. Женя нашла и оплатила консультацию. Рита пыталась отказаться, но Женя сказала: «Ритка, заткнись и иди», и Рита пошла.
— Покажите выписку.
Диана листала страницы, щёлкая колпачком. Щёлк, щёлк. Рита считала щелчки. Семнадцать.
— Перевод систематический, суммы растут. Он платит алименты добровольно?
— Говорит, что да. Чтобы не через суд.
— Нотариальное соглашение есть?
— Не знаю.
— Скорее всего нет, если он скрывал от вас. Значит, это просто переводы. Не алименты.
Рита не поняла.
— В чём разница?
— Алименты устанавливаются судом или нотариальным соглашением. Без этого он просто дарил деньги. Совместные деньги. Без вашего согласия.
Диана отложила выписку.
— Марг… простите, Маргарита.
— Рита.
— Рита. У вас сильная позиция. При разводе и разделе имущества вы можете указать на расходование совместных средств не в интересах семьи. Суд это учитывает. Плюс: вы в декрете, ребёнку нет полутора лет. Суд, как правило, оставляет ребёнка с матерью.
— А квартира?
— Квартира свекрови. К разделу не относится. Но если есть совместно нажитое, машина например?
— Машина оформлена на него. Купили два года назад в кредит.
— Кредит выплачен?
— Нет, ещё платим. То есть я думала, что платим.
Диана посмотрела на неё. Без жалости, но с тем выражением, которое бывает у людей, которые видели это сотни раз и каждый раз заново удивляются.
— Рита. Вы хотите разводиться?
— Я хочу, чтобы мой сын не остался без денег.
— Это не ответ на вопрос.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Диана кивнула и достала из сумки блокнот.
Глеб пытался разговаривать. Каждый вечер садился рядом на кровать и начинал: «Рит, давай обсудим», «Рит, я понимаю, что ты злишься», «Рит, я хочу всё исправить».
Она не злилась. В том-то и было дело. Злость прошла на второй день после разговора на кухне. Осталось что-то другое. Не пустота, нет. Ясность. Как будто протёрли стекло, которое она полтора года принимала за матовое.
Она видела всё. Как он уезжал «на объект» по субботам. Как задерживался по вечерам. Как покупал макароны и бананы, а не персики. Как перестал спрашивать, как прошёл её день. Как отводил глаза, когда она говорила, что денег не хватает на зимний комбинезон для Димки.
— Рит, я могу открыть отдельный счёт. Буду платить Яне оттуда. С моей зарплаты.
— Ты мог это сделать четырнадцать месяцев назад.
— Я знаю. Я облажался.
— Ты не облажался, Глеб. Ты выбрал. Каждый раз, когда делал перевод, ты выбирал.
— Я выбирал своего ребёнка.
— А Димка?
Он не ответил. И этот молчаливый ответ был самым громким.
Валентина Павловна, к удивлению Риты, встала на её сторону. Не полностью, конечно. Свекровь была слишком сложным механизмом для простого «за» или «против». Но в ту неделю после разговора она перестала критиковать Риту за пюре из банки. Перестала поджимать губы, когда Рита включала мультики Димке. И однажды вечером, когда Глеб уехал, села рядом с Ритой на кухне.
— Я не знала.
Рита посмотрела на неё.
— Про уведомление. Я не видела. У меня телефон обычно на беззвучном, я даже не смотрю эти шторки. Это ты нашла?
— Случайно. Взяла ваш телефон будильник поставить.
— Вот оно как.
Валентина Павловна сидела прямо, руки на коленях. Кольцо на безымянном пальце крутилось, она теребила его машинально. Рита раньше не замечала этой привычки.
— Его отец так же делал. Не с деньгами. С враньём. Мелкое, по чуть-чуть, пока не набралось столько, что стены треснули.
— И что вы сделали?
— А что я могла в восемьдесят девятом году? С двумя детьми и зарплатой воспитателя? Молчала.
Она сказала это без горечи. Просто факт, как «на улице минус пять».
— Ты молчать не будешь.
Это тоже не был вопрос.
Рита написала Яне. Долго формулировала сообщение. Стирала, переписывала, снова стирала. В итоге получилось три предложения: «Здравствуйте. Я жена Глеба Ворохова. Мне нужно с вами поговорить».
Ответ пришёл через четыре часа.
«Я ждала, что вы напишете. Можем созвониться завтра».
Рита перечитала это шесть раз. «Ждала, что вы напишете». Значит, знала. Знала, что есть жена, что есть ребёнок, что деньги идут из общего бюджета.
Они созвонились в среду. Димка гулял с Валентиной Павловной. Рита сидела на кухне, прижав телефон к уху.
Голос у Яны оказался ниже, чем она ожидала. Спокойный. Уставший.
— Я знаю, что вы думаете обо мне.
— Вы не знаете, что я думаю.
— Хорошо. Тогда скажу, что я знаю о себе. Я встретила Глеба четыре года назад. Он сказал, что не женат. Когда я забеременела и узнала правду, было поздно. Не в смысле срока. В смысле решения.
— Он говорит, что предлагал вам не рожать.
— Предлагал. Я отказалась. Это мой ребёнок. Я не жалею.
Рита слушала и чувствовала что-то странное. Не ненависть. Она готовилась к ненависти, репетировала её. А пришло другое. Узнавание. Эта женщина тоже сидела одна, тоже считала деньги, тоже ждала, когда он приедет.
— Вы знали, что он платит с общей карты?
— Нет. Я знала, что он переводит. Откуда именно, он не говорил.
— Оттуда, куда приходили мои декретные.
Пауза. Длинная. Рита слышала на том конце детский голос, что-то неразборчивое.
— Мне жаль.
Два слова. Рита почему-то им поверила.
— Мне тоже.
В пятницу Рита собрала документы. Выписку, свидетельство о рождении Димки, свидетельство о браке, справку о декретных. Сложила в файл, файл убрала в рюкзак. Рюкзак поставила у двери.
Глеб увидел.
— Рит, куда ты?
— К юристу.
— Какому юристу? Зачем? Мы же разговариваем, мы решаем.
— Мы не решаем, Глеб. Ты объясняешь. Я слушаю. Это не решение.
— Ты хочешь развод?
— Я хочу знать свои права. И права Димки.
— Я никуда не денусь от Димки.
— Ты уже делся. На триста восемьдесят четыре тысячи рублей ты делся.
Он отступил от двери. Не потому что хотел, а потому что аргумент был такой, что физически сдвинул.
Рита вышла.
На лестнице пахло сыростью и чуть-чуть хлоркой. Лифт не работал, как обычно. Она спускалась пешком, и с каждым пролётом ей становилось легче. Не радостно. Не свободно. Просто легче. Как будто внутри что-то сдвинулось с мёртвой точки и потихоньку начало двигаться.
Диана приняла её без записи. Посмотрела документы, щёлкнула колпачком двенадцать раз и сказала:
— Подавайте на развод и раздел. Одновременно.
— Я боюсь.
— Чего?
— Что останусь одна с ребёнком, без квартиры, без денег.
— Рита, вы уже одна с ребёнком, без квартиры, без денег. Просто пока не оформлено документально.
Это было жёстко. И это было правдой. Рита сидела в кофейне на Профсоюзной, перед ней стыл латте, за окном шёл тот же мелкий снег, и она подумала: а ведь верно. Всё, чего я боюсь, уже случилось. Пока я стирала и варила кашу, оно уже случилось.
— Алименты на Димку установят через суд. Двадцать пять процентов от его дохода, если детей двое, это будет треть. На двоих. На него и на ту девочку.
— То есть Алиса тоже его ребёнок по закону?
— Если отцовство установлено, да. Если нет, Яне нужно устанавливать. Но это уже её история.
— А те деньги? Которые он переводил?
— Мы заявим в иске о разделе. Суд учтёт расходование совместных средств не в интересах семьи. Не гарантирую, что вернут всё, но позиция у вас крепкая.
Рита допила латте. Он был уже холодный, с горьким привкусом.
— Диана. Можно вопрос не по делу?
— Можно.
— Вы часто такое видите?
— Вторые семьи?
— Деньги из декретных на вторую семью.
— Чаще, чем вы думаете.
Рита кивнула. Встала. Застегнула куртку.
— Спасибо.
— Рита.
— Да?
— Вы правильно делаете.
Она не ответила. Просто вышла.
Заявление на развод Рита подала через две недели. Глеб расписался в получении повестки молча. Валентина Павловна в тот вечер сварила борщ и накрыла на троих.
Никто не говорил о суде. Говорили о том, что Димка начал вставать, держась за диван. Что в магазине напротив закончился его творожок. Что завтра обещают минус пятнадцать.
Рита ела борщ и думала о том, как странно устроена жизнь. Сидишь за столом с человеком, который тебя обманывал больше года, и ешь борщ, сваренный его матерью. И борщ вкусный. И за окном снег. И ребёнок спит в соседней комнате, и ты его любишь так, что больно дышать.
И ничего не «будет хорошо». Будет по-другому.
Валентина Павловна собрала тарелки. Глеб ушёл в комнату. Рита осталась на кухне одна.
На столе стоял стакан с водой. Она не помнила, кто его поставил. Вода была комнатной температуры, и на стенках стакана собрались мелкие пузырьки.
Рита взяла стакан. Выпила до дна. Поставила обратно.
На улице снег стал крупнее.
Месяц спустя она переехала. Женя нашла ей комнату в коммуналке на Тульской. Маленькую, четырнадцать метров, с высоким потолком и скрипучим полом. Обои в мелкий жёлтый цветочек. Из мебели: кровать, стол, шкаф. Кроватку для Димки Рита купила на «Авито» за две тысячи.
Валентина Павловна приехала в первый же день. Привезла кастрюлю супа, пакет детских вещей и занавески.
— Эти хотя бы повесь. А то как в казарме.
Она повесила занавески, покрутилась по комнате, потрогала обои.
— Ремонт бы не помешал.
— Потом.
— Потом, потом. Вечное твоё «потом».
Но голос был другой. Не тот, которым она говорила про пюре из банки. Мягче. Почти.
Когда свекровь уехала, Рита села на кровать и посмотрела в окно. Двор-колодец. Мусорный бак. Кошка на подоконнике первого этажа.
Димка спал в новой кроватке. Она скрипнула, когда он повернулся. Рита замерла, прислушалась. Снова тихо.
Стены были тонкие, и из-за них доносилась чья-то музыка. Что-то старое, с пластинки. Рита не узнала мелодию, но она была тёплая. Такая, от которой не хочется выключать.
Она достала телефон. Открыла табличку с расходами. Стёрла старую и начала новую.
Первая строчка: «кроватка, 2000 р.»
Вторая: «занавески, 0 р. (В.П.)»
Третья пока пустая.
Рита поставила телефон на стол. Экраном вверх.
За окном кошка спрыгнула с подоконника и ушла. Снег кончился. Фонарь во дворе горел жёлтым, и тень от мусорного бака лежала на асфальте длинная и чёткая, как строчка в банковской выписке.
Димка вздохнул во сне.
Рита легла. Закрыла глаза. Потолок над ней был высокий, чужой, незнакомый.
Но это был её потолок.
