Света только сняла с плеч сумку, когда на веранду вышел Олег с телефоном в руке.
— Свет, я сказал маме с Витькой, они переезжают на август. У них в Балашихе ремонт затянулся, а тут места полно. Витя с Алёной в большой комнате, мама в маленькой, мы с тобой наверху.
Чашка с чаем была уже наполовину выпита. Света поставила её на блюдце медленно, чтобы не звякнуло.
После ночной смены плечи у неё ныли так, будто свинцовый фартук всё ещё на ней. Шесть часов у аппарата, поток пациентов, дядька с подозрением на онкологию, которому она полдня по телефону искала, куда направить дальше. Она ехала сюда за тишиной. За флоксами под верандой, которые в июле пахнут на весь сад. За тем, чтобы никто ничего от неё не хотел хотя бы сутки.
— Олег. Ты сказал. Не спросил.
— А чего спрашивать-то. — Он сел напротив, закинул ногу на ногу. — Дом большой. Они же не чужие.
— Они твои не чужие. — Света отодвинула чашку. — Давай-ка посчитаем. Налог за этот дом — восемнадцать тысяч в год. Кто платит?
— Ну ты.
— Газ, скважина, септик. Кто?
— Свет, ты чего начинаешь.
— Баню я в позапрошлом году перекрывала. Двести сорок тысяч. Сама лазила с мастером, сама договаривалась. Твоя мама за четыре года привезла сюда банку огурцов. Один раз. Витя не приезжал ни разу — он даже не знает, как калитка открывается. И ты их сюда на два месяца селишь, не спросив меня?
Олег вздохнул так, как вздыхают на человека, который не понимает очевидного.
— Ну Свет. Они же семья.
— Они твоя семья. Не моя. Я их в дом не звала.
Дом достался ей от бабушки. В собственности с тринадцатого года, за шесть лет до того, как Олег появился в её жизни со своими коробками и привычкой раскидывать носки по комнатам. Деревянный, старый, с яблонями, которые бабушка сажала ещё при живом деде. Света тут каждую доску знала. Когда выходила за Олега, он восхищался: «какое место, золото, не дача — санаторий». Помогал ровно до того момента, пока не понял, что лопата тяжёлая.
— Позвони и отмени, — сказала она.
— Чего отмени? Я уже всё сказал. Они завтра к обеду.
— Завтра?
— Ну да. — Олег пожал плечами. — Чего тянуть.
Телефон его лежал на столе экраном вверх. И в эту секунду он засветился — звонок оборвался, выскочило сообщение, и Света увидела мельком: «Витя». Дальше шла строчка, от которой она забыла, что вообще-то чужой телефон трогать не положено. Взяла раньше, чем подумала.
— Эй. Эй, ты чего.
Она уже листала переписку вверх.
Витя, неделю назад: «Олежа, ты с ней поговорил? Мать торопит, говорит — пора уже её к рукам прибрать, она не молодеет, скажи что надо, она не откажет».
Витя, позавчера: «а на сентябрь там можно остаться? У нас пока хозяйка съёмную не освободит».
И ещё: «Алёна просит, чтоб она нам машину на выходные оставляла, в Балашиху мотаться неудобно».
Олег, вчера, в 14:07: «приезжайте завтра к обеду, я её подготовлю».
«Я её подготовлю».
Света смотрела на эти два слова дольше, чем на всё остальное. Будто она пациентка, которой собрались сообщить диагноз помягче. Будто она лошадь, которую заводят в стойло.
— Так, — Олег побледнел, отобрал телефон, и тут его словно переключило. — Ты что, в моём телефоне роешься? Это, вообще-то, личная переписка. Знаешь, я думал, у нас семья, а у тебя всё «моё-моё-моё». Меркантильная ты. У матери давление, у Витьки жена беременная, а ты дом пожалела. Бессердечная.
Вот это было новое. До сегодняшнего дня Света не знала, что бывает так — когда тебя сначала собираются использовать, а ты же ещё и виновата осталась.
Она не повысила голос. Голос у неё на работе всегда ровный — когда человеку на снимке видно то, что ему лучше бы не видеть, кричать нельзя.
— Олег. Раз у Раисы Петровны давление, а у Алёны беременность — им нужна нормальная жилплощадь. Постоянная. Не на август. — Она аккуратно положила его телефон обратно на стол. — Поезжай к ним. Прямо сейчас. Поможешь с ремонтом в Балашихе. Ты же мужик. Ты разрулишь.
— Ты сейчас серьёзно?
— Чемодан в спальне наверху. Под кроватью.
Олег засмеялся. Неуверенно, проверяя — шутка или нет.
— Свет, ты чего, из-за переписки? Ну мать ляпнула, она старая, у неё в голове своё. Я ж тебя не обидеть хотел. Я наоборот — думал, соберёмся все вместе, лето, шашлыки.
— Шашлыки, — повторила Света. — На моих углях, на моей решётке, из мяса, которое я куплю.
— Опять двадцать пять. Ну при чём тут чьё.
— При том, что меня в моём собственном доме собрались, как ты выразился, к рукам прибрать. И за это я ещё должна машину отдавать Алёне.
Олег помолчал. Потом сделал лицо обиженного — губы поджал, брови вверх.
— Знаешь, что я тебе скажу. Ты просто завидуешь. Что у Витьки нормальная семья, ребёнок будет, а у нас с тобой — пусто. Сама виновата. Кто в тридцать пять рожать не захотел, всё карьера, снимки твои.
Вот тут у Светы что-то внутри стало совсем тихим и холодным. Спокойнее, чем за весь разговор.
— Тридцать пять мне было, когда ты сказал, что «ещё не время, давай встанем на ноги». Это твои слова. А в тридцать восемь ты сказал, что «уже поздно, чего теперь». Тоже твои. Иди собирай чемодан, Олег.
Он собирался долго и громко. Хлопал дверцами шкафа, ронял что-то наверху, спускался, снова поднимался — за зарядкой, за бритвой, за зимней курткой, которую зачем-то решил забрать в июле. Света сидела на веранде и не двигалась. Флоксы пахли. В саду было тихо.
Когда он встал в дверях с сумкой через плечо, лицо у него было уже не обиженное, а злое.
— Без меня сдохнешь тут со своими снимками. Никому ты в сорок лет не нужна будешь, с домом своим в Малаховке.
— Калитку за собой прикрой, — сказала Света.
Он не прикрыл. Хлопнул так, что с яблони рядом осыпались мелкие, ещё зелёные яблоки.
К вечеру она позвонила мастеру из соседнего посёлка — Сан Саныч, который ей баню крыл, дал номер. Парень приехал на «Ниве», поменял личинку на калитке и на входной двери, взял четыре тысячи и уехал, ни о чём не спросив. Света повертела в руках новые ключи. Тяжёленькие.
В выходные она почти не спала — не от расстройства, а потому что в голове крутились цифры и порядок действий, как перед сложной сменой. В понедельник, отработав, поехала к нотариусу на Первомайскую.
— Завещание оформляем, — сказала она. — На племянницу. Полностью.
Нотариус, женщина её возраста с уставшим лицом, кивнула, будто такое слышит трижды на дню.
— Состоите в браке?
— Подаю на развод. Имущество добрачное, делить нечего.
— Тогда тем более правильно. — Она быстро застучала по клавишам. — Вы не поверите, сколько у меня таких. Дом бабушкин, муж пришлый, а как до дела — он же тоже «вкладывался». Сидением на диване вкладывался.
Света усмехнулась первый раз за три дня.
Копию завещания она положила в сейф в ординаторской — туда, где хранила документы на квартиру и страховки. На развод подала вечером, с телефона, через Госуслуги. Заявление приняли, назначили дату. Делить было нечего — и квартира на Молодёжной, и дача в Малаховке, и старенькая «Шкода» оформлены были до Олега. Юрист, к которому она зашла на полчаса для верности, сказал коротко: «Спите спокойно. Он на ваше имущество не имеет ни малейшего права. Хоть из шкуры вылези».
Олег звонил. Первые дни — по три раза в день. Потом реже. Сначала ругался, потом просил, потом снова ругался. Она не брала. Через неделю заблокировала номер. Прислал длинное сообщение про то, что «погорячились оба» и «надо поговорить как взрослые люди» — она его не дочитала, заблокировала и там.
Лето докатилось до конца. Яблони в этом году уродили так, что ветки легли на землю, пришлось подпирать рогатинами. Света приезжала после смен, ходила по саду, собирала падалицу в ведро. Сама себе удивлялась: думала, будет тяжелее. А было — просторно. Будто из дома вынесли громоздкий старый шкаф, об который она четыре года билась бёдрами по дороге на кухню.
В сентябре позвонила Ленка, общая их с Олегом знакомая — они когда-то вместе встречали Новый год.
— Свет, ты сидишь? Ты не представляешь, что у твоих бывших родственничков творится.
— Это уже не мои родственнички.
— Тем более слушай тогда как сериал. — Ленка обожала чужие истории, тараторила, захлёбываясь. — В общем, переехали-таки. Раиса с Витей и этой его Алёной. Только не к тебе в Малаховку — ты ж их не пустила, молодец какая, — а в Раисину двушку в Балашихе. Пока, говорят, их съёмная освободится. Ну, временно.
— И что?
— А то, что никакая съёмная не освобождается, потому что Витя с Алёной её, оказывается, ещё в августе сдали обратно хозяйке, а сами решили у матери осесть. У них же ребёнок будет, куда им на съём деньги тратить. Раисе говорят: «мам, ну ты ж одна, а нас трое скоро». И всё. Раиса Петровна теперь на кухне спит. На раскладушке. В своей же квартире.
Света слушала и собирала яблоки. Телефон прижала плечом к уху.
— А Олег?
— А Олег к ним же притёрся. Спит в комнате на полу, на матрасе. Работу, говорят, чуть не потерял — запил было, но вроде оклемался. Алёна его строит почище, чем тебя строила. Велит за продуктами кататься, мусор выносить. Он там вроде мальчика на побегушках.
— Понятно.
— Свет, а он к тебе не лез? Вернуться-то?
— Лез. Заблокировала.
— И правильно! — Ленка ещё что-то тараторила, про давление Раисы, про то, что Алёна, оказывается, и не беременна вовсе, а так, для жалости говорила. Света слушала вполуха.
Через день Ленка пересказала ей и последнее. Раиса Петровна теперь обзванивает старых подруг и каждой одно и то же: дети неблагодарные, родную мать со свету сживают, никого никогда не пускайте в дом — потом не выгонишь.
Света выслушала. Помолчала в трубку.
Получилось ровно то, чего эта женщина желала ей самой — «к рукам прибрать», вселиться, сесть на шею. Только села на эту шею не Света, а собственный сын с невесткой.
А радости почему-то не было. Была пустая веранда, и тишина, и эта раскладушка на чужой кухне, которая стояла теперь у Светы перед глазами, хоть и не её это было дело.
Света сказала Ленке, что перезвонит, и отложила телефон экраном вниз. Налила себе чаю — горячего, только заварила. Сделала глоток.
Потом встала, взяла из сеней пустое ведро и большую корзину, надела бабушкины калоши на босу ногу и пошла в дальний угол сада, где антоновка. Ветки гнулись до самой травы. Варенья в этом году выйдет литров на двадцать, не меньше. Девать некуда. Раздаст девчонкам в ординаторской.
Она подставила ведро и потянулась к первой ветке.
