«Нокия» зазвонила в 19:14, когда Андрей ещё не снял форменную куртку — только фуражку повесил на крючок. Мать с порога:
— Сынок, ты квартиру свою перовскую продавай. Серёжке два миллиона нужны, мне на глаза, ну и так, по мелочи. Ты же машинист, тебе общежитие дадут от депо.
Он стоял в прихожей, на полу — мокрые следы от ботинок. С платформы Перово до подъезда семь минут пешком, и эти семь минут он шёл и думал, что завтра надо купить хлеба и посолить рыбу, которая со вчерашнего лежит. А сейчас стоял и считал в уме: 118 000 — оклад, минус коммуналка 8 200, минус кредит за зубы 6 400, минус…
— Мам, я перезвоню.
— Ты что, оглох? Я говорю — продавай.
Он нажал отбой. «Нокия» тут же зазвонила снова. Он положил её экраном вниз на тумбочку и пошёл на кухню. Включил чайник. За шумом было слышно, как в комнате на батарее сохнет рубашка — батарею только включили на пробу, и вся квартира пахла нагретой пылью.
Дождь шёл четвёртый день. В депо в такие дни пахнет мокрой шпалой и креозотом, и эта вонь въедается в форму так, что даже после стирки чувствуется.
Дочка умерла в 2010-м, в апреле. Четыре года, лейкоз, РДКБ. Протокол, который не входил в ОМС, стоил столько, что Андрей продал «копейку» отца, занял у бригадира, оформил кредит в «Хоум Кредите» под двадцать четыре процента. Жена Лена через восемь месяцев после похорон сказала: «Я больше не могу видеть тебя. Прости.» И ушла. Он не держал.
В апреле 2013-го, на день рождения дочки — ей было бы семь, — Андрей позвонил матери. Сказал: «Мам, мне бы тридцать восемь тысяч на зубы, перекосило всё после стрессов, импланты нужны…» Хотя зубы могли подождать. Просто хотел, чтобы мать что-то сказала.
Мать сказала:
— Андрюш, ну у нас своих не хватает. Серёжке ипотеку платить, у детей школа платная.
Он положил трубку и больше до Нового года не звонил.
А до этого, в 2008-м, умерла бабушка по матери. Бабка Зоя, в Кузьминках, двушка на четвёртом этаже. Андрею тогда было тридцать шесть, он работал во вторую смену и пришёл на похороны прямо с работы, в форме. Мать через девять дней сказала:
— Я наследство оформляю как единственная дочь. Деньги пойдут Серёжке на первый взнос — у него ж двое, тесно им. Ты мужик, сам заработаешь.
Он тогда кивнул. Ну как — кивнул. Сглотнул и сказал «угу». Двушку продали за четыре двести. Серёжка купил трёшку в Реутове, оформил на мать — «чтобы у мамы своя жилплощадь была», хотя жил там сам с женой и детьми. А Андрей через два года узнал, что бабка Зоя оставила завещание. В равных долях — ему и племяннику, Серёжкиному сыну Артёму. Завещание «потерялось» при оформлении.
Бабкина соседка по площадке, тётя Валя, через полгода после похорон зашла к нему сама, без звонка. Принесла копию, заверенную нотариусом — оригинал отдавала Зоя ей на хранение, потому что «своим не доверяю». Тётя Валя сказала: «Андрюш, я к Нине не пойду, я с ней разругалась, а тебе — на. Делай что хочешь.»
Он положил копию в жестяную коробку из-под чая «Императорский» — синюю с золотом, из бабкиных же запасов, в ней лежали все бумаги. И не стал ничего делать. Лена была беременна, потом родилась Маша, потом Маша заболела — было не до квартир.
Коробка лежала на антресоли тринадцать лет. Он открывал её раз в году, в день рождения Маши, доставал свидетельство и фотографию — Маша на качелях, лето 2010-го, последнее нормальное лето. Складывал обратно. До завещания руки не доходили.
«Нокия» за вечер позвонила сорок семь раз. Двадцать три — от Марины, Серёжкиной жены.
В одиннадцатом часу пришла эсэмэска от Серёжки: «Ты ж не идиот. Мать в слезах. Завтра в шесть приедем все, поговорим по-человечески.»
Андрей лёг спать. Утром в 4:50 встал, в 6:42 повёл состав Курского направления.
К шести вечера приехал домой. В 18:30 в дверь позвонили. Мать, Серёжка, Марина. Мать в платке, с пакетом — принесла пирожки. Андрей пирожков не ел с похорон, но мать каждый раз приносила.
— Сынок, ты пойми…
— Я Серёжке не сынок, мам. Я Андрей.
— Ну что ты начинаешь. Садись, поговорим.
Сели на кухне. Кухня — пять метров, четверо взрослых, тесно. Марина сразу:
— Андрей, по-человечески. Нине Васильевне нужна операция, катаракта обоих глаз, плюс зубы. Это раз. Серёжке в шиномонтажку оборудование, балансировочный станок — двести тысяч. Это два. Ну и ремонт у мамы давно надо, обои осыпаются. По справедливости — два миллиона. Твоя квартира стоит шесть, ты продашь, переедешь в общежитие при депо.
— Кто сказал, что в общежитие?
— Ну а куда тебе одному тридцать четыре метра? Грех такой площадью одному пользоваться.
«Грех» сказала мать. Серёжка молчал, смотрел в пол.
Андрей встал. Прошёл в прихожую. Надел фуражку — не специально, рука сама потянулась. Вернулся на кухню. Сел.
— Нет.
Мать заплакала сразу, как по кнопке:
— Я тебя растила! Одна! Отец-то умер, когда тебе двенадцать! А ты мне на старости лет — «нет»!
— Мам, мне пятьдесят три. У меня кредит за зубы. Я квартиру продавать не буду.
— Ну ты же старший, — сказал наконец Серёжка. — Мы же родные.
— Серёж, в две тысячи тринадцатом я просил тридцать восемь на зубы. Помнишь?
— Не помню точно. Давно было.
— А я помню.
— Двести Серёжке на станок, — продолжала Марина, как будто никто ничего не говорил. — Операция маме — сто пятьдесят, по минимуму…
— Сто восемьдесят, — сказал Андрей.
— Что?
— Катаракта обоих глаз плюс протезирование — сто восемьдесят. Я узнавал. По ОМС вообще бесплатно, очередь четыре месяца. Платно у нас в районе — сто восемьдесят. Откуда два миллиона?
— Ну Андрей, надо ж ещё ремонт, дорогу, такси на операцию…
— Такси на операцию — миллион семьсот?
Марина поджала губы.
— Ты считаешь как бухгалтер.
— Она и есть бухгалтер, — сказал Андрей.
Серёжка вдруг подал голос — глухо, в стол:
— Андрюх, ну у меня дети в институте платно учатся. Двое. Ты же не знаешь, что это.
Андрей не ответил. У него зачесалась левая щека — там, где у Маши была ямочка.
— Я знаю, что такое платно, — сказал он через паузу. — Я в две тысячи десятом знал.
— Сравнил! — закричала мать. — Маша уже всё равно… а Артём живой, ему учиться!
В кухне стало тихо. Серёжка дёрнулся, посмотрел на мать, как будто хотел что-то сказать, и не сказал. Марина быстро:
— Нина Васильевна не то имела в виду…
— Я то имела в виду, — отрезала мать. — Андрей всегда из Машки делал святую, а нам жить надо.
Андрей встал. Молча прошёл в комнату, открыл стенной шкаф, достал стремянку. В этот момент в дверь позвонили — Лёва с пятого, юрист на пенсии. Лёва ещё в воскресенье за стремянкой заходил, она ему нужна была.
— Андрей, я на минуту, у вас стремянка…
— Лёв, заходи. Подожди две минуты.
Лёва прошёл на кухню, поздоровался, сел на табурет у двери. Мать на него покосилась — посторонний, при разговоре.
Андрей залез на стремянку, снял с антресоли жестяную коробку. Синюю с золотом. Принёс на кухню, поставил на стол между чашками. Открыл.
Сверху лежало Машино свидетельство о рождении. Андрей отложил его в сторону, лицом вниз — не для них. Достал две бумаги.
Первая — распечатка перевода. 28 апреля 2013 года, 38 000 рублей, от Соколова Андрея Михайловича — Соколовой Нине Васильевне. Назначение: «на лечение зубов».
— Мам, помнишь, ты в тринадцатом году у меня деньги взяла?
— Ну.
— Куда они пошли?
— На зубы.
— Артёму репетитор по математике, апрель–май тринадцатого года, две тысячи в час, девятнадцать занятий. Тридцать восемь тысяч. Марина мне сама проболталась в шестнадцатом, на дне рождения племянницы.
Марина побледнела.
— Я такого не говорила.
— Говорила. При Тамаре Игоревне с третьего этажа. Я тогда промолчал.
Серёжка посмотрел на жену. Жена — в окно. Мать — на коробку.
Андрей достал вторую бумагу. Копия завещания бабки Зои, 12 мая 2006 года, нотариус Кузьминского округа, печать, подпись. Положил на стол.
— Это что? — спросила мать.
— Завещание твоей мамы. Бабушки Зои. Она оставила квартиру в Кузьминках мне и Артёму. В равных долях. Не тебе.
— Это подделка!
— Это копия, заверенная нотариусом. Оригинал у тёти Вали, бабкиной соседки. Она жива, я в прошлом месяце с ней говорил.
Мать встала. Села. Опять встала.
— Ты… ты тринадцать лет молчал!
— Молчал.
— И сейчас что? В суд?
— Лёв, — Андрей повернулся к соседу, — посмотри. Ты ж юрист.
Лёва надел очки. Взял документ. Прочитал внимательно, два раза. Поднял глаза.
— Бумага рабочая. По таким делам срок исковой давности считается с момента, когда наследник узнал о нарушении своих прав. Если Андрей Михайлович узнал недавно — это нужно обосновать, но обосновать реально, — можно идти в суд. Параллельно — признание свидетельства о праве на наследство недействительным, истребование доли. Дело долгое, экспертизы, допросы свидетелей. Но шансы есть.
Лёва положил бумагу на стол.
— Стремянку я потом заберу, Андрей. Извини, я пойду.
Лёва ушёл. Дверь хлопнула.
На кухне сидели четверо. Мать смотрела на завещание, как на змею. Серёжка смотрел на мать. Марина смотрела на Серёжку.
— Андрей, — сказала Марина деловым тоном, — давай по-человечески. Мы же не знали, что ты…
— Что я что? Что у меня бумага есть? Или что я считать умею?
— Что ты так это всё воспринимаешь.
— Я никак не воспринимаю. Я просто говорю: квартиру продавать не буду. Два миллиона не дам. Сто восемьдесят на катаракту матери — дам. Не «дам», а отвезу её сам в платную клинику, оплачу там напрямую. Без посредников.
— Я не поеду! — закричала мать.
— Не езжай. Тогда по ОМС, очередь четыре месяца. Сама решай.
— А Серёжке? — спросила Марина.
— Серёжке — ничего. Серёжка взрослый мужик с шиномонтажкой. Пусть в банк идёт.
— А завещание? — тихо спросил Серёжка.
Андрей помолчал. Считал в уме. Реутовская трёшка сейчас — миллионов двенадцать. Доля Артёма в кузьминской — была бы по сегодняшним деньгам миллиона четыре. Лёва прав, поднять можно, но это год-полтора судов, нервов, экспертиз. И мать ответчик. Родная мать.
— Завещание, — сказал Андрей, — пока полежит. У меня.
— Шантажируешь? — выдохнула мать.
— Нет. Просто полежит.
Мать встала, схватила пакет с пирожками.
— Я тебе этого не прощу. До смерти не прощу.
— Хорошо, мам.
— Бог накажет!
Андрей не ответил.
Серёжка встал. Открыл рот, закрыл. Марина за рукав потащила его к двери.
— Серёж, — окликнул Андрей в коридоре, — станок я тебе не куплю. Но если хочешь, я тебя с Володькой познакомлю, из депо, у него родственник балансировочный по знакомству отдаёт за сто двадцать, бэушный, но рабочий.
Серёжка обернулся в дверях. Открыл рот. Закрыл. Кивнул один раз и вышел.
Дверь хлопнула. На лестничной клетке мать что-то говорила быстро, шёпотом, и Марина её перебивала.
Андрей закрыл дверь на ключ. Снял фуражку, повесил на крючок. Вернулся на кухню.
На столе — открытая коробка, завещание, распечатка перевода, Машино свидетельство лицом вниз. Чашки, недопитый чай, тарелка с пирожками — мать в спешке оставила.
Он взял пирожки, вынес на лестничную клетку, поставил на подоконник у мусоропровода — тётя Шура с первого этажа всегда такое забирает.
Вернулся. Сел. Достал из «Нокии» аккумулятор. Положил телефон в ящик стола, аккумулятор — в другой ящик.
Перевернул Машино свидетельство. Подошёл к полке, поправил рамку с фотографией — стояла чуть криво, на миллиметр.
Сложил бумаги обратно в жестяную коробку. Завещание сверху, Машино свидетельство под ним. Закрыл крышку. Залез на стремянку, поставил коробку на антресоль — не вглубь, как раньше, а у самого края.
Слез. Поставил чайник. Достал из холодильника рыбу. Посолил. Положил обратно. Налил чай. Сел.
За окном прошла электричка — 22:47, на Куровскую. Это расписание он знал наизусть тридцать один год.
