— А для тебя у меня особенный подарок! — ехидно улыбнулась свекровь.
С этими словами Нинель Аркадьевна протянула мне небольшой сверток в бумаге с оленями, перевязанный золотой лентой.
Невольно тронутая, я подумала: «Боже мой! Неужели же, наконец-то, что-то изменилось? Неужели три года брака с ее сыном хоть немного растопили ледяную стену, которую она выстроила между нами с первого дня знакомства?»
Я развернула бумагу. И увидела…
Ершик для унитаза.
Белый, пластиковый, очень даже симпатичный. К ершику прилагалась записка, написанная аккуратным учительским почерком: «Дорогая Алена! Надеюсь, этот подарок поможет тебе наконец освоить азы ведения домашнего хозяйства. С наилучшими пожеланиями в Новом году, Н.А.»
Елка мигала красными огнями, пахло мандаринами и гусем, который томился в духовке… А я держала в руках этот ершик и не могла понять, снится мне все это или нет.
— Ну что там, покажи! — Лиза, жена Сережкиного брата Павла, подскочила с любопытством белки, увидевшей орех.
Да так и замерла на месте. Глаза ее, а я видела, наполнились тем особенным блеском, который бывает только у победителей.
Тут Сережка выхватил у меня ершик и затолкал его обратно в бумагу.
— Мама пошутила, — объявил он, — это шутка такая. Не очень удачная, но…
И он развел руками.
Насладившись моей реакцией, Нинель Аркадьевна повернулась ко второй своей невестке.
— Так, Лизок, — улыбнулась она, — теперь ты.
И она протянула Лизе бархатную коробочку. Та открыла ее и завизжала от восторга, там, на синем ложе, лежали серьги. Золотые, с рубинами, с мелкой вязью по ободку, такие серьги я видела только в музеях.
— Фамильные, — выдохнула Нинель Аркадьевна, — прабабушкины. Урожденной В-й.
Лиза ахнула и прижала руку к груди, точь-в-точь как героини дурных мелодрам. Мне стало почти весело от этого театра, от этой постановки, только почему-то в горле стоял комок размером с новогодний мандарин.
— Сережа, — я повернулась к мужу, — ты видишь, что происходит?
— Аленушка, ну не начинай ты…
Он смотрел не на меня, а куда-то в пол, в ковер с персидским узором, в завитушки этого нелепого ковра. И я поняла — он все видит, все понимает, только никогда и ни за что не встанет на мою сторону.
Мы с Сережей были женаты три года. И все это время свекровь постоянно тыкала мне под нос мое не слишком благородное происхождение. Сама-то она была голубых кровей. То есть, она так считала.
Я была историком и имела доступ ко многим архивам. Устав от бесконечных упреков свекрови, я тоже приготовила ей новогодний подарок…
***
— Нинель Аркадьевна, — сказала я, — вы три года подряд дарите мне хозяйственные принадлежности. Фартук, прихватки, набор губок, средство от накипи… Я их коллекционирую, кстати говоря. У меня уже целый музей предметов вашего остроумия.
— Алена! — насторожился Сережка.
Я весело подмигнула ему и посмотрела на свекровь, которая уже начала потихоньку багроветь.
— Ты! — зашипела тут Нинель Аркадьевна. — Ты! Неблагодарная! Я принимаю тебя в семью, в наш род с нашей великой историей, с нашими традициями, а ты! Ты со своими… Со своей бабкой-дояркой… Ты…
Она не договорила и закашлялась.
— Мама! — испуганно воскликнул Сережка и подскочил к матери.
— Господи боже мой! — заверещала Лиза и подбежала к Нинели Аркадьевне с другой стороны.
Свекровь буквально упала к ним на руки и позволила усадить себя на диван. Это было мило и бесконечно трогательно.
— Кстати говоря, — сказала я, — я ведь тоже приготовила вам подарок, Нинель Аркадьевна. Я долго думала, что подарить женщине, у которой все есть… и надумала.
Я достала из своей сумочки папку и протянула ей. Нинель Аркадьевна осторожно приняла подарок.
— Что это? — спросила она.
— Откройте и посмотрите, — предложила я.
Она подозрительно сощурилась на меня, но папку раскрыла. Несколько секунд свекровь изучала содержимое, а потом снова посмотрела на меня.
— Что это? — повторила она.
— Генеалогическое исследование, — сказала я чуть более торжественно, чем хотела, — вы же знаете, я историк. Так что это не филькина грамота, а результат профессионально выполненной работы. Очень, знаете ли, увлекательное чтение. Про урожденных В-х. Здесь все о ваших «благородных корнях»
***
Она перелистнула первую страницу. Потом вторую… И лицо ее (я буду помнить это лицо до конца своих дней) стало белым, потом серым, а потом каким-то землистым.
— Там такая замечательная история, — я говорила спокойно, почти ласково, — никаких В-х не обнаружилось. Зато обнаружились Ж-ны. Крепостные крестьяне деревни Гр-во Т-ской губернии. Семнадцать поколений Ж-х, представляете? Ни одного дворянина, ни одного купца даже. Работящие люди, землепашцы, соль земли русской…
— Замолчи!
Нинель Аркадьевна вскочила, папка, в которой лежали ксерокопии церковных книг, метрические записи, справки из архивов, полетела на пол, листы рассыпались.
— И фамилию вы сменили в семьдесят восьмом году, — безжалостно продолжила я, — сами. Через ЗАГС. С Ж-ной на В-ую. Красивый жест, ничего не скажешь. Смелый. Романтичный даже.
Повисла напряженная пауза. Было слышно, как тикает большой псевдостаринный будильник, как где-то далеко-далеко взрываются петарды.
***
— Это… Это наглая ложь! — Нинель Аркадьевна повернулась к Павлу, к Сережке. — Это ложь, не слушайте ее! Эта женщина нарочно, специально! Она… Она хочет разрушить нашу семью!
Павел поднял с пола один из листов, долго смотрел на него, а потом сказал:
— Мама… тут… тут ты! Смотри, это же ты! — и он показал Нинели Аркадьевне ее фото. — И подпись… Это твоя подпись, мама.
— А серьги? — вдруг спросила Лиза. — Серьги тоже… Эм… не настоящие, да?
Нинель Аркадьевна молчала.
— Серьги — они чьи? — не отступала Лиза. — Прабабушки-крестьянки? Из Г-во? Или это какой-то новодел, стилизованный под старину, который за пару тысяч «рисуют» умельцы?!
Свекровь продолжала молчать. Она сидела на диване и мяла в руках носовой платочек. И я буквально видела, как в этот самый момент осыпается штукатурка с карточного домика, который она строила много лет.
— Я купила их в семьдесят третьем, — прошептала она наконец, — в комиссионке. Они стоили пятьдесят рублей.
Лиза поджала губы. На секунду мне показалось, что она сейчас снимет серьги и вернет свекрови, но она была слишком хорошо воспитана для этого.
Сережка подошел ко мне и впервые за весь вечер посмотрел мне в глаза.
— Алена. Я… — он запнулся. — Я не знал…
— Знал, — возразила я, — все всегда все знают. Просто иногда удобнее не знать.
Я вышла в коридор, надела пальто, намотала на шею шарф, а на голову водрузила шапку с помпоном, который Нинель Аркадьевна всегда называла «клоунским».
— С наступающим, — сказала я. — Кстати, Нинель Аркадьевна, вы не возражаете, если этот ершик я оставлю вам? Мне кажется, он вам пригодится.
Она ничего мне не ответила.
Я поехала домой и встретила Новый год одна. И ничуть об этом не жалею.
